Термы. часть третья. рассвет у мавзолея

Часть третья.


                День третий. Рассвет у мавзолея

    Александр не спал. Он даже не ложился.
Всю ночь он сидел в своей каморке под термами, прижавшись спиной к сырой стене, и держал в руках обломок глиняной таблички. Он исписал её всю — мелким, неровным греческим шрифтом, который дрожал от волнения. Он перечитывал написанное снова и снова, стирал влажным пальцем неудачные строки и писал заново:
      «Валерия. Я не знаю, что сказать, когда увижу тебя. Все слова, которые я придумывал двадцать лет, вдруг стали пустыми, как скорлупа. Я помню твой голос — он звучал во мне, когда я втирал масло в спины чужих людей. Я помню твой запах — лаванда и мёд. Я помню, как ты смотрела на меня вчера, и в этом взгляде было что-то древнее, что старше Рима. Я не верю в богов, но если они есть — они привели меня к тебе. Я буду стоять у мавзолея, пока солнце не поднимется над обелиском. Если ты не придёшь — я пойму. Я вернусь в термы и буду ждать следующего праздника. И следующего. И через год. И через десять лет. Потому что я — твой, Валерия. Я был твоим задолго до того, как увидел тебя. И буду, даже если ты скажешь уйти».
      
      Он спрятал табличку за пазуху, рядом с тем местом, где утром лежал её браслет. Потом встал, надел свою единственную приличную тунику — ту, что хранил для особых дней, — и тихо, на цыпочках, вышел из каморки.

      Термы спали. Вода в бассейнах остыла и казалась чёрной. Пар не поднимался. Бронзовый лев в стене молчал, и никто не звенел стригилями. Только капли падали с потолка — кап... кап... — отсчитывая время до рассвета.

      Александр вышел через боковой ход, который использовали рабы, чтобы выносить мусор. Улица была пуста. В предрассветной дымке Рим казался призрачным — серые камни, тёмные арки, далёкий лай собак. Он пошёл быстрым шагом к Марсову полю, пряча руки в складках туники. В груди билось сердце, и каждый шаг звучал в ушах как приговор: «Она придёт. Не придёт. Придёт. Не придёт».

       Мавзолей Августа возник из тумана внезапно — огромный, тёмный цилиндр, увенчанный статуей императора. Кипарисы стояли вокруг чёрными свечами, неподвижными и строгими. Ветра не было. Тишина стояла такая, что Александр слышал, как шуршит песок под его босыми ногами.

Она была там.

    Валерия стояла у основания мавзолея, опершись спиной о камень. На ней была простая белая туника без пояса — домашняя, почти прозрачная на просвет, и тёмные волосы свободно падали на плечи, влажные, будто она только что мыла их в фонтане. В руках она держала маленький венок из сухих трав, и её пальцы нервно перебирали стебли.

     Увидев Александра, она вздрогнула. И улыбнулась.

     Он остановился в десяти шагах от неё. Не мог сделать шаг. Ноги вдруг стали свинцовыми, а горло — сухим, как пустыня. Он смотрел на неё, и она смотрела на него, и между ними был всего десяток шагов, но в этом пространстве умещалось двадцать лет одиночества.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос её дрожал, как струна.

— Я бы пришёл даже сквозь ад, — ответил Александр. И сам удивился своим словам.

Она засмеялась — тихо, смущённо, убирая волосы за ухо. В этом жесте было что-то девичье, почти робкое, что не вязалось с образом уверенной римской матроны.

— Я боялась, что ты не придёшь, — призналась она. — Что я всё выдумала. Что вчерашнее — просто пар и жара.

— Я боялся, что ты не придёшь, — эхом отозвался Александр. — И что ты — сон.

     Она шагнула к нему. Один шаг. Потом второй. И теперь между ними осталось всего две ладони. Александр чувствовал её дыхание — снова лаванда и мёд, и что-то ещё, неуловимое, как запах утренней росы.

      Она протянула руку и коснулась его щеки. Пальцы её были прохладными, и Александр вздрогнул — от прикосновения, от нежности, которой он не знал двадцать лет. Она провела большим пальцем по его скуле, стирая невидимую грязь, и улыбнулась.

— У тебя глаза, как море, — сказала она. — Я видела их во сне. Тысячи раз. Я думала, что схожу с ума. Что боги насмехаются надо мной.

— Я не бог, — прошептал Александр. — Я просто раб. Твой раб, если ты захочешь.

Она покачала головой:

— Нет. Ты не раб. Ты — тот, кого я ждала. Моя мать говорила, что у каждого человека есть вторая половина. Я не верила. До вчерашнего дня.

    Она убрала руку от его щеки, но он перехватил её — осторожно, почти боязливо — и прижал к своей груди, туда, где колотилось сердце.

— Чувствуешь? — спросил он. — Оно бьётся для тебя. Оно билось так всю ночь.

     Валерия опустила глаза. На её ресницах блеснули слёзы — не горькие, а светлые, как капли утренней росы на кипарисах.

— Александр, — сказала она его имя в первый раз, и оно прозвучало как музыка, — я боюсь.

— Чего?

— Что это продлится один миг. Что солнце встанет, и ты исчезнешь. Как вчера. Как во сне.

     Он сжал её руку крепче и сделал последний шаг — к ней, вплотную. Их разделял только воздух, и этот воздух пах лавандой, мёдом и утром.

— Я не исчезну, — сказал он. — Я здесь. Я — здесь.

     Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде была мольба, страх и надежда — всё то, что он сам чувствовал. Они стояли под кипарисами, у подножия мавзолея, где тени были длинными, а солнце ещё не взошло.

     И тогда она наклонилась к нему.

     Александр не знал, кто сделал первый шаг. Может быть, она. Может быть, он. Их губы встретились — невесомо, почти робко, как встреча двух ручейков после долгой дороги. Поцелуй был лёгким, пахнущим мятой и слезами, и в нём было двадцать лет ожидания, тысяча писем, которые никто не прочитал, и сотня бессонных ночей на соломе.

      Александр закрыл глаза. Мир перестал существовать. Не было Рима. Не было терм. Не было надсмотрщика с плёткой и сенаторов с жирными спинами. Был только этот миг — тёплый, влажный, бесконечный — и её пальцы, коснувшиеся его затылка.

       Она отстранилась первой, но не убрала руку. Глаза её блестели, и на губах была улыбка — нежная, светлая, как первый луч солнца, который только что пробился за обелиском.

— Теперь я знаю, — сказала она шёпотом. — Это не сон.

     Александр открыл глаза. Солнце вставало. Обелиск отбрасывал длинную тень, но они стояли в золотом свете, и он касался её лица, её волос, её губ, не веря, что это реальность.

— Что мы будем делать? — спросил он. — Ты — римлянка. Я — раб. Нас убьют.

    Валерия взяла его за руку и переплела свои пальцы с его.

— Мы будем ждать, — сказала она. — Ты умеешь ждать. Я тоже научусь. Я куплю тебя. У твоего хозяина. Я накоплю денег. Мой отец оставил мне наследство. Я выкуплю тебя, Александр.

    Он сжал её пальцы так сильно, что побелели костяшки.

— Ты сделаешь это?

— Я сделаю всё, — сказала она. — Ты ждал меня двадцать лет. Я подожду тебя несколько месяцев.

     Она достала из-за пазухи маленький кошелёк и протянула ему.

— Здесь несколько денариев. Купи себе сандалии — ты босой. И... и купи мне что-нибудь. Всё, что захочешь. Просто чтобы знать, что ты думаешь обо мне, когда меня нет рядом.

    Александр взял кошелёк с благоговением. Заглянул внутрь — серебро. Настоящее серебро.

— Я куплю тебе, — сказал он, улыбнувшись впервые за много лет, — один цветок. Белый. Ирис. Они растут у терм. Я буду класть его под бронзового льва каждый день. А ты будешь знать, что я помню.

    Она рассмеялась — звонко, счастливо, откинув голову назад.

— Каждое утро? — переспросила она.

— Каждое, — подтвердил он. — Пока ты не выкупишь меня. И потом — тоже.

     Она притянула его к себе и поцеловала ещё раз — крепче, уверенней, так, что он потерял счёт времени. И когда они оторвались друг от друга, солнце уже стояло над Римом, и кипарисы отбрасывали короткие, круглые тени.

— Иди, — сказала она, касаясь его щеки. — Иди, пока тебя не хватились. Я приду завтра. В полдень. В термы. Я приду к бронзовому льву.

    Александр кивнул. Отступил на шаг. Потом на второй. Всё не мог отвести от неё глаз.

— Валерия, — сказал он на прощание. — Спасибо, что пришла.

    Она приложила руку к сердцу — туда, где теперь лежал браслет, — и улыбнулась.

— Спасибо, что ждал, Александр.

     Он побежал обратно к термам. Босой, в тунике, с монетами в кулаке и поцелуем на губах.

В груди его горело солнце.