Портрет любимой семьи

В гостиной, где камин роняет блики,
Где на стене старинные часы
Отмеривают ход времен великий,
Я вижу вас сквозь времени весы.

Сквозь дымку дня, сквозь суету мирскую,
На полотне семейного тепла,
Я вновь семью любимую рисую,
Чтоб в вечности она не умерла.

Вот мать моя. В ее движеньях плавных
Царит покой и тихая весна.
В глазах глубоких, добрых, стародавних
Дрожит слеза хрустального звена.
Ее волос серебряная россыпь
Хранит фиалки утренней пыльцу,
И кожи шелк, прохладный льна покосность,
Так нежно льнет к отцовскому лицу.

Отец... Его усталое величье,
Морщинок сеть у самых ясных глаз.
Он потерял мальчишество девичье,
Но свет добра вовек в нем не погас.
Его ладонь — шершавая коралла,
Пропахла хвоей, сеном и смолой,
Что столько лет упорно защищала
Наш хрупкий кров от бури роковой.
А голос низкий, словно гул органа,
Сметает прочь дневную маету.

Меж ними — смех, как звонкого стакана
Расколотого звон за версту!
Моя жена. Ее атласный локоть
Упруг и свеж под кружевом манжет.
Люблю я этот яблок летний похоть
И щек румянец, маковый рассвет.
Она несет жасмин и запах теста,
И меда сот тягучий аромат,
В ней дышит дом, в ней нет пустого места,
Ее шаги по половицам спят
Легчайшим звуком бархатного шага,
Касаньем пальцев гладят мой висок.
На шее бьется трепетная влага,
Как пойманный в силки лесной цветок.

А вот сынок! Неугомонный шкодник,
Весь в красках, глине, ссадинах колен.
Для строгих нянь — отчаянный негодник,
А для меня — бесценнейший рентген
Живой души. Он пахнет земляникой,
Собакой, летом, ливнем из ведра.
Его затылок с родинками, дикой
Копной волос, что тронуть уж пора —
Колючий ежик, солнечный репейник,
Он пахнет детством, солнцем и дождем.

И пес лохматый, старый наш затейник,
Уснул клубком под письменным столом.
Его во сне чуть вздрагивает ухо,
Когда в саду скулит ночная мышь.
Доносится сквозь приоткрытость слуха
Шуршанье шин и городская тишь.

Здесь каждый звук мне бесконечно дорог:
Тяжелый вздох дубового паркета,
Звон ложечки, прервавший сонный морок,
И треск поленьев посредине лета
(В холодном зеве спрятано тепло),
Жужжанье мухи о двойное стекло,
И мерный гул за окнами трамвая,
И чей-то свист, вдали не уставая.

Здесь каждый штрих пропитан осязаньем:
Тепло кота, свернувшегося в кресле,
И шали колкой легкое касанье,
И вкус пирог с черникою чудесный,
И ледяной воды в резном графине,
И грубой шерсти старого ковра,
Где мы сидим в блаженстве и теплыни
Уже давно до самого утра.

Пусть холст сгорит в пожаре лихолетья,
Пусть время-вор похитит зеркала,
Запомнит дух навеки междометье
Родных имен, которым нет числа.
И пусть года мою изменят внешность,
Сотрут друзей, развеют города,
Сберечь бы эту тихую безбрежность,
Чтоб пронести сквозь долгие года.
Мне ничего на свете так не надо,
Лишь только б слышать через толщу зим,
Как ты, смеясь, находишься здесь, рядом,
И как весь мир становится родным.