Человек без лица шел и улыбался I Антиутопия

Цех номер семь назывался «Мир». Это было написано огромными буквами над въездными воротами, и никто уже не помнил, издевается ли над ними главный инженер или просто не хватило денег на табличку «Участок по переработке биоматериалов».
Вадим попал сюда в прошлый вторник. Его провели по узкому коридору, пахнущему озоном и жженым пластиком, и вручили скафандр оранжевого цвета. Скафандр был великоват, и в рукавах противно хлюпала какая-то маслянистая жидкость.
- Это гидролипидная смазка, - пояснил напарник по имени Лука, узкоплечий мужчина с глазами навыкате. — Она течет по венам у каждого, кто здесь работает. Ты теперь не человек. Ты - функциональная единица. Привыкай. Он похлопал Вадима по плечу. Вадим привыкал.
Конвейер тянулся в бесконечность, уходя в туманную дымку за верхним светом прожекторов. По нему плыли лица. Тысячи, десятки тысяч человеческих лиц, отлитых в серый технический пластик. Они лежали ровными рядами, и у каждого было свое выражение - от детской радости до старческой муки. Задача Вадима была проста: он брал лицо, осматривал его на наличие трещин и сколов, затем переворачивал и штемпелевал на обратной стороне код партии. Красной краской.
- Зачем это? - спросил он у Луки в первый день.
Лука хмыкнул, не отрываясь от своего участка, где он поливал лица какой-то светящейся зеленой эссенцией.
- Затем, брат, что каждое лицо должно быть прожито. На лицевой стороне - эмоции, на изнаночной - судьба. Если судьба не проштампована, лицо не может быть выдано. Оно зависнет в буфере, начнет покрываться плесенью сомнений, и тогда его отправят в брак. А брак - это переплавка. Там больно, там жарко. Ты не хочешь знать, что такое переплавка? Вадим точно этого не хотел. Он старательно клеймил лица, но мысли его уходили в сторону. Почему он здесь? Кто придумал этот конвейер? И главное - куда уходят лица, когда он ставит последний штамп?
Иногда ему казалось, что лица на ленте смотрят на него. Не все, конечно. Только некоторые из них. И каждый раз, когда он встречался с ними взглядом, внутри возникало странное чувство, будто он уже видел этого человека. Где-то, когда-то. Но вспомнить где - не мог. Он решил спросить у Германа. Герман сидел в будке на возвышении, похожей на капитанский мостик, и сверял показания с огромного циферблата.
- Герман, - крикнул Вадим, перекрывая гул механизмов. - Есть ли у тебя ответ на вопрос, в чем смысл всего этого?
Вадим развел руками, как бы указывая на все, что находилось вокруг него. Герман нехотя, медленно повернулся к Вадиму. На его лице, которое, как показалось Вадиму, тоже было пластиковым, застыла блаженная улыбка.
- Смысл, Вадик, - отозвался Герман с интонацией профессора, читающего лекцию в пустом зале, - заключается в скорости. Посмотри на циферблат.
Вадим бросил взгляд на часы. Стрелка застыла на цифре 6,7.
- Это коэффициент полезного действия, - уточнил Герман. - Когда он достигнет 10, конвейер остановится. Наступит Нирвана. Или переучет. Я точно не помню. Но мы должны работать быстрее. Я вижу, ты клеймишь медленно. Тормозишь, коллега! Ты думаешь, что-то там размышляешь... Это снижает КПД.
- Но о чем думать, если лица бесконечны? - спросил Вадим.
- О том, как ускориться, дружище, - ответил Герман и отвернулся, показывая, что аудиенция окончена.
Вадим вернулся на свое место. Рядом с ним стоял пожилой рабочий по имени Ковригин. Ковригин работал здесь дольше всех, его скафандр был выцветшим до бледно-розового, а лицо - застывшей маской глубокого равнодушия.
- Не слушай ты их, - вдруг заговорил Ковригин, не поворачивая головы. - Герман - дурак. Он живет циферблатом. И дальше этих цифр он нихрена не видит! Говорю же, дурак!!!
А Лука - вообще сектант. Он мажет лица эликсиром, думает, что так они становятся счастливее. А смысл, Вадя, в другом.
- Так в чем же смысл? - радостно спросил Вадим, чувствуя, что сейчас откроется тайна. Ковригин взял следующее лицо с конвейера. Это было лицо молодой женщины с родинкой над губой. Он поднес его к глазам, долго всматривался в пластиковые зрачки, а затем… разбил его о край стола. Пластик хрустнул, и изнутри посыпались мелкие серебряные шарики, похожие на ртуть.
- Видишь? - спросил Ковригин. - У каждого лица внутри - начинка. Это память. Или нервная система. Я точно не знаю, что именно... Но если разбить лицо, внутри - шарики.
Он покатал один шарик между пальцами, словно рассматривал драгоценный камень.
Вот мой смысл: я каждый день разбиваю одно лицо. Просто так. Чтобы оно не ушло в мир. Ведь то, что попадает за ворота конвейера, там превращается в человека. А человек - это страдание. Я избавляю шарики от страданий. Я - спаситель. После этой фразы Ковригин поднял правую руку и торжественно указал пальцем вверх. Вадим с ужасом смотрел на серебряные шарики, которые быстро испарялись, оставляя на столе липкое марево.
- Но так нельзя! - закричал он. - Это же чья-то жизнь!
- Чья жизнь? - усмехнулся Ковригин. — Ты видел, кто их заказывал? Нет. Ты просто штампуешь судьбы. А я их освобождаю. Иди, скажи Герману, если смелый. Только учти: Германа самого давно нет. Тот, что в будке, — всего лишь проекция его КПД. Он говорит, потому что должен говорить. Как этот конвейер. Мы все говорим, потому что должны. Ковригин снова повернулся к ленте. На конвейере показались лиц: старик,  девочка. Мужчина и женщина. Он смотрел на них так, словно выбирал не лицо, а приговор. Вадим вернулся к работе с тяжелым сердцем. В голове была каша. Он перестал различать лица. Они текли рекой: младенцы, старики, воины, поэты. У каждого на обороте он ставил красный штамп. Внезапно конвейер дернулся и остановился. По цеху пронесся звук сирены, похожий на тягучий стон. Из динамиков раздался голос главного инженера:
- Внимание! Нарушение цикла! Зафиксирован нештампованный экземпляр, покинувший зону распределения!
Все рабочие замерли. Лука уронил свою зеленую кисточку. Герман в будке забился в истерике, пытаясь сдвинуть застывшую стрелку КПД.
- Кто? - закричал Герман. - Кто пропустил брак?!
Тут Вадим понял, что держит в руке лицо. Это было лицо старика с мудрыми, глубокими глазами. Вадим не поставил на нем штамп. Он просто забыл. Он смотрел на это лицо, и ему казалось, что старик смотрит на него в ответ… и улыбается.
-  Я… - громко сказал Вадим.
Все обернулись. Ковригин смотрел на него с нескрываемым интересом. Лука - с ужасом. От неожиданности Герман в будке резко нажал какую-то кнопку.
- Нарушитель! - заорал Герман. - Ты зачем задержал поток? Теперь этот экземпляр будет жить без судьбы! Он станет свободным! Ты понимаешь, что это анархия?!
Вадим взглянул на лицо старика еще раз. Он вдруг понял, что чувствует - это лицо было теплым, живым, эмоциональным. Оно дышало.
- Послушайте, - тихо сказал Вадим. - Может быть, мы все неправильно делаем? Мы здесь штампуем, клеймим, поливаем, разбиваем… А может, мы просто должны отпускать их такими, какие они есть? 
Лука перекрестился (или сделал жест, похожий на крест) и зашептал молитву. Ковригин расхохотался старческим, каркающим смехом.
- Отпускать? - переспросил Ковригин. - А куда? Там, за воротами, их ждут только боль и страдания. Войны, болезни, любовь без ответа, потерянные ключи, одиночество в переполненных автобусах. Зачем ты их отпускаешь?
- Но тогда зачем мы их создаем? - спросил Вадим.
Герман спустился с будки и подошел к Вадиму. Вблизи было видно, что его лицо действительно пластиковое, а за воротником скафандра - пустота, кроме пары оголенных проводов.
Вадим отступил на шаг.
- Не подходи.
Герман остановился. Вадим смотрел на его лицо. На безупречную кожу. На застывшую, ровную улыбку. На едва заметную линию у виска. Точно такую же линию он видел на некоторых лицах, проходивших по конвейеру.
- У тебя… - прошептал он. - У тебя тоже шов.
Герман ничего не ответил. Вадим машинально коснулся своего виска. Пальцы нащупали тонкую неровность. И вдруг вспомнил. Не человека. Не дом. Не улицу. Красный штамп. Стол. Собственную руку, опускающуюся на лицо. И голос, который говорил:
- Код партии «773-А».
Вадим замер. Герман спустился еще на одну ступеньку.
- Мы их создаем, Вадим, - произнес он с механической интонацией, - потому что такова инструкция.
- Нет… запротестовал Вадим.
- А инструкция есть инструкция.
- Нет, - повторил Вадим, уже громче.
Он попятился и случайно уперся спиной в полированную боковину конвейера.
- Смысла нет - но есть процесс.
Вадим посмотрел на свое отражение. И впервые увидел не лицо. Он увидел изделие. Серый пластик. Шов у виска. Чужая улыбка. И красную отметину на затылке. Герман указал на отражение.
- Ты, Вадим, думаешь, что ты человек.
Вадим медленно повернул голову. На затылке действительно был код. Тот самый, что он ставил красной краской.
- Я… тоже? - прошептал Вадим.
Герман улыбнулся. Но теперь Вадим понял: Герман улыбался не ему.
Он улыбался тому, что процесс снова сработал.
- Все мы, тоже... - протянул Герман. - Мы - брак, который не сожгли. Мы - те, кто должен был уйти, но остался обслуживать конвейер. Ты думал, что ищешь смысл для других. Но ты просто выполняешь свою функцию. Твоя функция - задавать вопросы. Чтобы другие, слушая тебя, думали, что вопросы имеют ответ. А их нет. Понимаешь!
Вадим открыл рот, но не смог ничего сказать. Потому что в этот момент по конвейеру проплыло лицо. Молодое. Серое. С едва заметным швом у виска. Вадим посмотрел на него. Потом на Германа. Потом снова перевел взнляд на лицо. И вдруг его осенило: он знает этот шов. Знает его очень хорошо. Он видел его каждый день.... На себе. Вадим качнулся из стороны в сторону, как «Ванька-встань-ка», и рухнул на пол. Скафандр хлюпнул гидролипидной смазкой. Пластиковое лицо старика, которое он держал, выпало из рук и покатилось по полу. Оно остановилось и замерло у ног Ковригина. Ковригин поднял его, взвесил на ладони и, зевнув, разбил об пол. Посыпались серебряные шарики. Они весело запрыгали в стороны, исчезая в щелях.
- Иди работай, - сказал Ковригин Вадиму. - Скоро твоя смена закончится. И тогда тебя отпустят. За ворота. Ты меня слышишь?
- За ворота? - тряхнув скафандром, переспросил Вадим, медленно поднимаясь с колен.
- Но я боюсь. Там боль, страдания… Другая Жизнь...
- Ну, тогда не ходи, - пожал плечами Ковригин. - Останься лучше здесь. Так будет спокойнее… Будешь штамповать других. И слушать их вопросы о смысле Жизни. Это удобно и тепло. И смазка всегда есть… Вадим посмотрел на конвейер. Конвейер снова загудел и поплыл пластиковыми лицами в бесконечность.  Ни одного знакомого лица, сплошной серый пластик… Он с трудом подошел к своему столу, взял штемпель. Красная краска капнула на стол, образуя кляксу, похожую на сердце. Он взял первое попавшееся лицо. Лицо ребенка, лет пяти, с приоткрытым ртом, словно он чему-то удивлялся. Вадим долго и внимательно вглядывался в него. Затем неторопливо поставил штамп. Красный. Четкий. Код «773-А».
- Это был хороший человек, - сказал Лука за спиной. - Я его полил. Теперь он будет счастлив. Вадим ничего не ответил. Он молча штемпелевал дальше. Мимо поплыло лицо женщины в слезах - штамп. Лицо генерала с орденами - штамп. Лицо монаха с безмятежным взглядом - тоже штамп…
Он работал, как зверь, как функция, как тот, кто забыл, что такое отдых. И только иногда, когда он брал в руки особое лицо - с тонкими чертами, с усталыми или, наоборот, наглыми глазами, - он замирал на секунду, и ему казалось, что он видит в них свое отражение. Отражение того, чего он лишился, когда его собственное лицо сошло с конвейера… В конце смены прозвенела сирена. Герман объявил:
- КПД вырос до 7,2. Молодцы. Все свободны. Завтра в 06:00 утра. Рабочие побросали инструменты, скафандры... и рванули в проходную. Лука вышел к воротам, перекрестился и исчез, испарился до самого утра в жидкой темноте наступишей ночи. Ковригин подмигнул Вадиму, с наслаждением разбил последнее лицо, которое попалось под руку (оно было похоже на лицо самого Германа), и тоже, выдохнув, ушел. Вадим остался один. Конвейер застыл, освещенный мертвенным светом цеха, в котором еще не так давно громыхал конвейер. Он подошел к воротам. С той стороны доносился шум, смех, плач, лязг металла - наверное, это были все звуки мира. Он еще постоял секунду, прислушиваясь, как бы что-то вспоминая… Вдруг он заметил, что в углу, у стены, лежит лицо. Одно-единственное… Но почему не на конвейере? Оно лежало изнанкой вверх. Вадим молча подошел, перевернул его. На лицевой стороне не было ни эмоций, ни возраста, ни пола. Это был чистый пластиковый овал. Пустота. И на обороте не было штампа. Вадим долго смотрел на него. Впервые за всё время ему не хотелось узнать, кому принадлежит это лицо. Вадим взял свое клеймо, макнул в красную краску и занес руку, чтобы поставить штамп «Свободный» или «Брак», как вдруг рука замерла. Он посмотрел на пустое лицо в своей руке. Потом посмотрел на свои руки в скафандре. Потом бросил взгляд на ворота.
- А если я просто возьму его с собой? - спросил он у тишины цеха. Тишина в ответ промолчала. Где-то в механизмах конвейера тикала шестеренка, отсчитывая время до следующей смены.  Вадим бережно, как ребенка, прижал пустое лицо к груди, где под скафандром билось - а может уже и  не билось - его собственное сердце. Оглядываясь и глядя по сторонам, пошел к воротам. На пороге он остановился. До него донесся голос Ковригина, но тот уже звучал откуда-то снаружи:
- Эй, ты, новенький! Ты там скоро? Мы тут всю ночь будем страдать, а ты стоишь! Вадим улыбнулся. Впервые за всю свою короткую бесконечную жизнь улыбка расползлась на его лице. Он сделал шаг вперед… Ворота захлопнулись. Конвейер дернулся, прошелестел лентой несколько минут, прокручивая пустоту, и опять остановился. Красная краска на штемпеле уже успела засохнуть… Через час пришла ночная смена. Новый парень в оранжевом скафандре, пахнущем озоном, подошел к рабочему месту Вадима. На столе лежала инструкция, а рядом - красный штемпель.
- Ну что, - сказал ему напарник по имени Глеб, - добро пожаловать в цех номер семь. Тут все просто: берешь лицо, смотришь на него, ставишь штамп. И не вздумай думать о смысле выражения куска пластмассы и всего, что происходит вокруг. Смысла нет, есть КПД. Парень кивнул, взял первое лицо и занес штемпель. Красная краска коснулась пластика. Где-то далеко, за воротами, человек впервые открыл глаза. Он не знал, где находится. Не помнил, а может и не знал своего имени. Не знал, кто его создал. Не знал, что ему делать дальше. Но в его руках было то самое пустое лицо. И впервые за всю историю цеха номер семь за ворота вышло не лицо, которому заранее назначили судьбу. За ворота вышел человек, у которого судьбы не было. И именно поэтому она могла стать его собственной. За воротами, по ночным улицам большого города брел человек без лица. Он нес перед собой пустой пластиковый овал, и каждый встречный, видя эту пустоту, на мгновение останавливался и застывал, пытаясь понять, кто перед ним. И в этом мгновении, в этом ступоре, он успевал заметить маленькую трещину в самом себе, в своей заштампованной судьбе. Человек без лица шел и улыбался. Он ничего не знал о жизни. Никто его никогда и ничему не учил. Он был чистым листом, свободным от штампов, от судеб, от КПД. Он не знал, кем станет. И именно поэтому мог стать кем угодно. Но через несколько кварталов он остановился. Посмотрел на пустое лицо в своих руках. И вдруг заметил на его обороте маленькую царапину. Три цифры. 773. Он провел по ним пальцем. И где-то глубоко внутри его головы что-то щелкнуло. Шлепок. Щелчок. Шлепок. Щелчок. Человек без лица резко поднял голову. На противоположной стороне улицы стоял цех номер семь. Хотя он точно знал, что только что вышел из него. А в окне верхнего этажа кто-то смотрел на него. Это был Вадим. Или тот, кто когда-то им был. Он стоял за стеклом в оранжевом скафандре и едва заметно улыбался. А потом поднял руку и приложил палец к губам: Тс-с-с. Конвейер продолжая работать внутри цеха номер семь всё гудел и гудел, перемалывая новые лица, выпуская в мир новые судьбы. Потому что кто-то же должен был их штамповать. И только иногда, глубокой ночью, когда все рабочие уходили, на конвейере останавливалась одна шестеренка. Она издавала скрип, похожий на слово. Если прислушаться, можно было разобрать: -
 Пу… сто… та…
Но никто не прислушивался.
Все слишком заняты тем, чтобы учить друг друга, как жить, и искать смысл там, где его никогда не было и не будет. Потому что смысл - это просто код партии. А код партии всегда наносит кто-то другой. И он тоже красный...