Окно над пеплом

Миг был короче вздоха: я дунул на лампаду — свет погас, а в темноте остался второй огонь, которого я не зажигал.
Он пылал посреди горницы, не касаясь пола, и жил. Пламя ведь живое — мы только забыли; нам чудится, будто это мы зажигаем его, а это оно нас живит: годами, веками — в каждой печи, в каждой грозе, в каждом углу, где потемки. От него пахло розами и гарью — безраздельно; и дыхание у него было музыкой, а голос — треском берёзового полена.
— Вот и славно, — сказал он. — Ты погасил свой светильник; поговорим о Моём. Отвечай: из всех моих одежд что тебе милей — пепел или радуга? Жар или свет? Что разоряет или что возрождает? Скажи — и ошибись, ибо всякое «или» есть ложь, а ложь — первый кирпич в стене, которой мир отгорожен от мира.
— Уйди, — ответил я, как учила меня душа моя, влюблённая и дерзкая. — В тебе всё — вдвоём, всё перепутано так, что не разобрать по ниткам; ты весь безраздельно хорош. Кто делит огонь — делит Бога; кто делит Бога — остаётся с половиной мира на руках, и та половина тянет в могилу.
Затрещал он, засмеялся — и горница наполнилась искрами.
— Слушай же, — сказал он. — Когда мир был задуман, небо держалось не на столпах и не на законах — на внимании. Стоило человеку поглядеть на былинку и изумиться, что она есть, — и небо стояло ещё один день. Из ничего ведь не вытряхнешь и пылинки — спроси у пыли, она знает; а вас из ничего вытряхнули целиком, с глазами и с тоской, — как же не дивиться? Но людям надоело дивиться. Сказали они: существование — пыль под ногами, обычное дело; сказали: солнце мы и сами бы выдумали, было б время. И стали считать.
— На первом небе были окна, слышишь: окна плача и окна радости, окна голода и окна сытости, окна войны и окна мира, окна зачатия и окна рождения — окон без числа и конца. И были они, покуда никто не догадался их счесть. Первый, кто счёл окна, — тот и разбил мир: что сочтено, то убито; что измерено — продано. С той поры всё по клеткам, всё по цене, всё по «или». Случайное воссело на престол Необходимого и правит, как самозванец, а всякий, кто вспомнит про меру, объявлен безумным.
— Его нет, — сказал огонь, и от этих слов сделалось светлей, чем от него самого, — вот почему всё есть. Он не существует, как существует табурет; скажи лучше: Он — не-сущ, — и потому всякая сущая былинка поёт. Три чуда на свете, и все три в тебе: что есть, что живёт, что видит. Остальное — блёстки.
— У тебя в доме есть лестница, — сказал он тихо. — Ты по ней ходишь и не ведаешь.
И стал я ходить — не ногами, нет; тем, чем ходят во сне, когда сон правдивей яви. Ступень — окно плача: там плачут не о своём — о том, что разучились плакать. Ступень — окно голода: там голодны не хлебом — мерой. Ступень — окно сытости: там сыты и потому пусты, как бочка без дна. Ступень — окно войны: там воюют с отражениями и побеждают, и от победы раны глубже. Ступень — окно рождения: занавешено изнутри. А выше всех — окно последнее, заложенное кирпичом, и кирпич сырой, и стена — изнутри.
— Кто заложил? — спросил я.
— Ты, — сказал огонь. — Каждый закладывает своё последнее окно сам, изнутри, и потому никакой взломщик снаружи не поможет: у этого замка нет наружной стороны.
И видел я — вам рассказываю, как видел: людей, что объявили Держателя мёртвым и взвалили небо на собственные плечи. Идут — качаются; качаются — хвалятся; тяжесть свою зовут свободой, одышку — мыслью. Муравей тащит соломинку, в сто раз себя тяжелей, и горд: я сам! Бобр запрудил ручей и мнит, что остановил Океан. А человек, который есть лишь то, что он делает, уже не человек — он работа; он функция; муравей в бумажной шляпе. Не дело делает человека, а человек — дело, и горе, когда весы перепутаны.
И ещё видел я, как молятся нынче: жажда бесконечного, что вложена в грудь, разлита по безделкам — кто в нарисованное яблоко влил её, кто в железку; и плачут над безделкой, как над святыней, и умирают за железку, как за алтарь, и зовут это новизной.
И дом видел я, откуда ушла Хозяйка. Куда — не сказала. Осталось в доме тепло, как от сидевшего на стуле; говорят, тепло это зовётся Блеском Её присутствия. Пока тепло не остыло — дом не пуст; но должен кто-то сесть на тёплое место и стать жилищем, иначе остынет, и будет дом — конурой для ветров.
Ночью же слышал я голос, прозвучавший, как струна у праздничной лиры: неисправен, мол, мир, эгоизм лишь маску меняет, всё сметает Забвение в мешок свой дырявый и сдаёт Вечности в переплавку; любовь, красоту — всё туда же, всё по весу. Страшно мне стало — не что мир неисправен, а что голос был мой собственный и пел он из подземелья моего, где я сам себя прятал от насмешливых глаз.
— Так пусть хоть одно чувство дойдёт до Вечности тёплым! — крикнул огонь, вспыхнул и стал выше крыши. — Не тот ли ты, кто должен прийти?
Я не ответил, как не отвечают посвящённые: склонил голову и скрестил руки. И понял он моё молчание, как понимают его от века, — и протянул мне чашу. Не пить — понести. Ничего извне, всё изнутри: таков закон. И показал мне знак: четыре светила, сложенные крестом над солёным морем, где не тонет и топор, ибо даже грехи там плавают, как щепки, и утонуть некому. Светила погасли. Встала чёрная гора из вод неподвижных; на горе — крест; на кресте — человек в последней боли, и был тот человек — я. Висел я в пустоте, разрываемый и мукой, и глумлением, и глубоким молчанием Небес. И спросил невидимый голос: хочешь вернуть людям знак, что утрачен на заре? И сказал я: хочу. — Так зажгись, — сказал голос. — Не жертвуй собой — зажгись: жертва — когда отнимают, а тут — когда отдают; и отданное возвращается стократно, светом.
И я зажёгся. Не сгорел, слышите, — зажёгся; а разница та же, что меж могилой и колыбелью: и там и там лежат впотьмах, только одни — чтобы кончиться, другие — чтобы начаться. Стала мне грудь окном, и вышел из окна свет. Рана моя — не рана: рана радости; сквозь неё светит.
С той ночи очи мои — два светильника; не я ими смотрю — они меня ведут: мимо камней, мимо ловушек дорогой Красоты. И не смерть они вещают во тьме ночной — рожденье на заре. Будь с огнём — огонь будет с тобой; покинь дом — и дом пойдёт за тобой; людные дороги не ведут в небесные чертоги, а узкая ведёт, и начинается она у печи.
А у последнего окна, что у края мира, сидит Та, что ждёт. Давно сидит. Все ей толкуют: не будет света, окно заложено, ждать нечего, иди спи. А она ждёт. И вот — видит: идёт по водам свет, два огня над водой, и море серое светлеет от берега к берегу. Не заря ли то? Или я? Ей — без разницы: она встала и открыла окно.
Три чуда, братья: быть, жить, видеть. Кривая, вышедшая из Неисповедимого, вернулась кольцом — и вернёмся мы. Дом — центр мира; печь — ось его; кто сел у оси, тот уже в раю, хоть и в полуночи. Не ищите огня — огонь ищет вас; найдёт — не гасите; заговорит — отвечайте безраздельно.
Так слышал я, так и вам пересказал. А что было дальше — узнаете сами, когда погасите лампаду.