Избранные рассказы Вани Жукова 4

Удивительное это число три...
Как в старой детской шутке: три, три, три, и будет дырка.
Третья попытка поразить свою даму сердца, обернувшаяся для Вани Жукова очередной неудачей, настроила Ваню на решительный разговор.
Неужели этой литературной змее так трудно сказать что-нибудь одобрительное, восхититься, сказать, какой Ваня талантливый и особенный?! Ведь по сравнению с другими поселковыми Ваня не просто мужчина, а ком золота.
Да, он этих баб видел перевидел, и ни одна не была с к нему так беспощадна.
А ведь он готов и по-серьёзному, готов и маме своей эту Скоропею в кулёчке принести, как Ванька доброй из сказки Шергина.
Мама... Старенькая Ванина мама. Ведь это на неё Ваня так похож: и своим упрямством, и чистоплотностью, и юмором, и острым умом, и противоречивым характером.
 Она научила Ваню быть правильным.
Его эпистолярная Скоропея как-то написала, что он потому один, и не везёт ему с женщинами, что Ваня ищет точную копию своей матери и не находит.
А вот отца своего, Василия, Ваня помнил по-другому.
Если мать Ваню восхищала, то батю своего он сильно жалел. Досталось мужику работы тяжёлой в лесхозе, военного детства, бедности и голода, и, не смотря на всё лихое и мрачное, сумевшего поднять семью ценой потерянного здоровья и ранней смерти.
Потому Иван Жуков во всех стариках видел отца, почитал их и чувствовал какую-то вину перед поколениями за свою сытую жизнь.
Четвёртый свой рассказ Ваня написал с думой об отце и подписал, без всяких псевдонимов, своим именем, фамилией и назвал

ЗВЕЗДА.

Дело было в начале мая. Оперативников завалило разной по характеру работой, как будку послевоенного старьёвщика разномастным скарбом.
В соседней деревне алкаш взял «на хапок» магазин: в смысле, заскочил, сгрёб в мешок с полки бутылки водки и консервные банки, выбежал, закинул мешок на крышу сарая и убежал; рыбак на реке провалился по слабому льду, а лёд на Мокруше стоит чуть не до начала июня; в другой деревне пожар обернулся поджогом (поджоги, как правило, самые трудные для следственной работы), и звёздочкой на этой пёстрой ёлке пришло заявление от коммунального хозяйства о систематическом вандализме на центральной площади, у пятиметровой стелы.
Это не «Ирка – .....» на заборе. Майские праздники, вот-вот День Победы, а кто-то вздумал стелу поганить.
Из заявления было не ясно, как именно проявлялся этот самый вандализм, и ПалСаныч Кочнев поручил разобраться Ивану Жукову в вопросе «художеств».
Жуков по посёлку был славен ещё и тем, что хорошо рисовал и даже придумал эмблему для местного конкурса рыбаков.


– Так что там напачкали на стеле? Расскажите подробней. Какими красками, или царапали? Сейчас свастики стали часто рисовать. Вроде это древний символ солнца, а не гитлеровский кривой крест, – вопрошал Жуков у представителя коммунальщиков.
– То-то и оно, что не свастика. То пятиконечную звезду, то серп и молот, то надпись «СССР». Сначала масляной краской толстым слоем — еле отскребли. После пришлось шпаклевать и перекрашивать всю пятиметровую, в полный размер, иначе пятно получится. Только подсохло, наутро опять. Один раз из фанеры звезда была. Красная, под лаком. Он её на суперклей приклеил. И каждый раз надо отдирать, шпаклевать и полностью всю стелу перекрашивать. А это с автоподъёмника. Ни в какие ворота, ни в какие сметы не лезет. Ущерб скоро на полмиллиона потянет.
Коммунальщик достал две фотографии.
– Первые два раза мы не догадались снимать. Всего четыре случая было.
Даже приезжал глава наш. Он тут, как вы знаете, не живёт.
Говорит, что это не вандализм, а экстремизм, посягательство на власть. Дело серьёзное.
Иван взял фотографии. На последней по времени, немого не по центру, была приклеена к стеле старательно выпиленная, фанерная красная звезда, временно заполнившая пустую в исходнике стелу.
– Что ж. Будем искать вандала.

То, что самозванному художнику-оформителю должно быть в районе восьмидесяти Иван не сомневался. Дед, или впал в детство, или помирать собрался, от того страх потерял. Найти его для Ивана не составило бы большого труда.
«Ну, найду старика, уличу, докажу. Дело плёвое. А что дальше? Этих ветеранов в посёлке – единицы.  Их на руках носить надо».
Иван поначалу разозлился на Кочнева, что он ему деда ловить подсуропил. Но потом передумал.
«Эх и мудёр Саныч! Знает свои кадры. Ни Димка, ни Егор не стали бы заморачиваться. Наутро бы героя скрутили. Но художника нужно найти и остановить обязательно, хотя бы для того, чтобы убедить перестать этого Дон Кишота воевать с мельницей.
Иван запросил в паспортной службе возрастную выборку мужского пола. Пришли восемь фамилий. Двоих Иван знал лично: когда-то они работали вместе с Ваниным отцом. Пётр Иваныч Сухоруков исключался из подозреваемых автоматически — он года три, как не выходил из дома (колени не пускали). Второй Ванин знакомец – отцов тёзка Василий, говорливый баламут, до седых причиндал бабник, носится по посёлку быстрее молодых, но это не тот типаж. Нужен такой, как ПалСаныч.
Он, кстати, если бы не был Ваниным начальником, в списке подозреваемых стоял бы на первом месте.
Оставалось шесть человек, и Ваня решил действовать аккуратно и наверняка, чтобы не задеть непричастных.
От составления маршрута обхода аксакалов посёлка Ивана отвлёк телефонный звонок.
Из трубки послышался журчащий голосок районной библиотекарши, всякий раз в Ванин приход набрызгивающейся цитрусовыми духами. Запах цитрусов Ваня, как собака, терпеть не мог, но не находил слов, чтобы намекнуть Юлии Сергеевне.
Если бы Юля вычитала в своей библиотеке, о том, как важен в амурных делах запах, у неё бы появился шанс. А так — разве что под водку.
Иван пообещал  Юлии Сергеевне занести вечером «просроченные» книги.
– Иван Васильевич, дорогой, – прожурчала Юлия, если можно, завтра. Я сегодня приглашена в совет ветеранов с новой книгой о войне.
– Юлия Сергеевна, возьмите меня с собой. У меня там тоже дельце есть.
– С удовольствием! В 18-00 у входа в ДК встретимся.
«Чего бы намазать в нос, чтобы отбить эту лимонную дрянь?.. и какой бы повод придумать для похода в совет?»
В 18-00 Иван стоял в дверях Дома Культуры в сером в тонкую чёрную полоску пиджаке и чувствовал себя дурачком Ватсоном в пасторской сутане — Жуков не хотел спугнуть художника милицейским кителем. Юлия этот пиджачок истолковала по-своему и распушилась гибридом чайной розы и лимона.
Иван так и не придумал никакого повода для ветеранов, решил явиться в качестве массовки, — пусть Юля журчит, а я так посижу, понаблюдаю.
В зале собрались двенадцать человек, из совета ветеранов было только трое, остальные явились такой же массовкой, как и сам Иван.
Этих троих Иван начал «сканировать» с пристрастием, но когда Юлия Сергеевна заговорила о новой книге, Иван отбросил все свои устремления.

Книгу, которую принесла Юлия, написал легендарный военный разведчик Владимир Богомолов.
Жуков читал его знаменитую повесть «Иваново детство», «Зосю», роман «В августе сорок четвёртого», читал и легенды, как скованный наручниками Богомолов отдубасил следователя в львовской тюрьме и не столько потому, что следователь применял к Богомолову меры физического воздействия, сколько, как вспоминал сам Богомолов: «Морально тяжело было не из-за того, что били. А из-за того, что мне, фронтовику, сидеть пришлось вместе с бандеровцами и полицаями». За тринадцать месяцев следствия вину Богомолова так и не доказали. Арестован же Богомолов был в сорок девятом за то, что вступился за несправедливо обвинённого друга, старшего лейтенанта Седых (тогда органы провалили операцию в американской зоне Германии, Седых сделали крайним). Богомолова выпустили из тюрьмы и уволили из армии.
Армия потеряла высококлассного разведчика, а литература приобрела замечательного писателя.

Юлия достала из пакета книгу в тёмно-синем переплёте, на лицевой стороне белыми буквами было написано: «Срам имут и мёртвые, и живые, и Россия».
Суть предпоследней книги Богомолова в общих словах сводилась к стремлению восстановить историческую правду, извращённую с подачи новой российской власти.
Начиная с 1992-го года практиковались грубые фальсификации и подлоги в целях борьбы с тоталитарным режимом, производившиеся такими же тоталитарными методами. Об этом, и о тех, кто старался «лизнуть сапожок» этим самым реформаторам России написал разведчик, а именно, о писателе Георгии Владимове и его романе «Генерал и его армия».
Выдержки из романа Владимова, на которые указывал Богомолов, о немецком генерале Гейнце Гудариане и русском генерале Власове, говорили о пиетете и апологетике Владимова по отношению к военному преступнику Гудариану, виновному в гибели миллионов советских и польских людей. Облагороженные и героизированные  гудариановские палачи, убивавшие пленных по личному приказу генерала, описаны Владимовым как христиане, не способные поднять руку на безоружного, а два генерала, Гудариан и Власов возводились чуть ли не в эпических героев.
Аудитория слушала Юлию, как воду пила — не прерываясь.
Кое-кто из ветеранов не прятал слёз.
Просили зачитывать большие отрывки.
Только когда о книге было сказано всё, особенно то, что полностью её не напечатали (вышли в свет отдельные главы), старички пришли в движение.
Ивану показалось, что в этих дедах заключалась какая-то туго и долго сжатая пружина терпения и негодования, которая вдруг сорвалась с фиксаторов, и сейчас, седых и хрупких, как стекло, похожих больше на призраков, чем на живых, хранителей памяти разорвёт на куски. Они ещё минут пятнадцать тревожно гудели в фойе, после стали расходиться, кто с женой, кто один.

– Ну, Юлия Сергеевна! Разбередила ты им старые раны. А книжки «просроченные» я завтра занесу. Знаешь этих троих из совета?
Юлия знала их всех, и тех, кто не пришёл тоже.
Иван вдыхал лимонный аромат и слушал.
— Высокий сухой, с медалью за взятие Праги, Анатолий Иванович – он председатель совета, войну закончил в чине капитана, разведчик, как Богомолов.
В кепочке, с клюкой – это Семён Петрович. Тихий, приходит, потому что к своим тянется, сердце у него больное, а всё равно, идёт и сидит всегда молча.
У которого глаз косит, это ранение, Паша-танкист, он мне всегда помогает: не смотри, что ему за восемьдесят, полки мне ставит, таблички из фанеры для картотеки выжигателем сделал. Он и по жизни танкист – не остановишь.
Так у тебя какое дело к совету было? Ты говорил...
– Хотел... А, да ладно! В другой раз.
Спасибо, Юлия Сергеевна! И где ты только эту книгу нашла, если её ограниченным тиражом отдельные главы?
Юлию распирало от гордости.
– Книга действительно редкая.
Тираж — пока в единственном экземпляре.
Её печатали отдельными главами только два раза в двух журналах в 1995-м. Я из этих журнальных отрывков собрала в один переплёт, старичков порадовать напоследок. Особенно Пашу-танкиста, уж больно он в последнее время взвинченный ходит, всё говорит: «Где был мой танк, когда ублюдок Евневич Таманский дивизион на безоружных гражданских двинул в 93-м?», ну и МВД недобрым словом поминает.
Иван опустил голову.
– Задал бы я твоему Паше-танкисту один вопрос на правовую тему, будь он чуть помоложе...
О чём он думал, когда за приватизационный ваучер расписывался?
Ну, и я тоже, и все мы вместе взятые...

На следующий день Иван решил навестить героического танкиста Пашу и поговорить с ним на предмет профилактики его звёздного творчества. Давать делу дальнейший ход Жуков, конечно же, не собирался.
Дверь долго никто не открывал.
Иван позвонил в соседнюю квартиру. Отворила женщина средних лет: «Утром на «скорой» увезли танкиста. Я бригаду вызывала. Давление сама смерила. Ему бы давно в больницу надо».

Через неделю Пашу–танкиста хоронили. Родных у Паши никого не было. Жена умерла следом за сыном, погибшем в Афганскую. Паша-танкист был один, как перст. За гробом шли шестеро из восьми из Ваниного списка, Юлия и соседи.

Акты вандализма с поселковой стелой прекратились сами собой.
Только через год, на девятое мая Иван Жуков встал до рассвета, пошёл к стеле и приклеил на суперклей маленькую пластмассовую звёздочку от своего старого октябрятского значка, найденного у Ваниной матери в шкатулке с пуговицами.