Высота 2248. Глава 9

Глава 9. Курс молодого бойца

     ТУ-154 заходил на посадку. Приятный девичий голос объявил, что температура за бортом -37 градусов, температура в Якутске +17 и ласково попросил пристегнуть ремни.

     Приземлились. Пейзаж за окном унылый — всхолмленная равнина с тощими, корявыми лиственницами. И Солнце лупит так ярко, что прищуриваться приходится. Построились в колонну по три и пешочком к воротам, за которыми нас уже ждали два зелёных «ЗиЛ-131». Погрузились и поехали через весь город. Тогда мы впервые увидели пятиэтажные дома, стоящие на сваях на высоте 170 сантиметров над поверхностью земли. Это необходимое правило для строительства жилья в условиях вечной мерзлоты. Доказательством тому был частный сектор, в котором некоторые дома осели в землю так, что были на уровне тротуаров. Весь город был опутан толстыми серебристыми «удавами» теплотрасс и водопроводов. Они то ползли вдоль земли, то вздымались вверх на четырёхметровой высоте там, где нужен был проезд, и снова опускались вниз, бесконечно петляя по всему городу. Там, где нужно было идти пешеходам, устанавливались металлические лестницы-трапы. Подлезть снизу трудновато — 50 сантиметров не всякий одолеет. Перебраться сверху по металлической обмотке на высоте ключиц — тоже не вариант.

     Если говорить о том, что в России плохие дороги, то якутский асфальт был ярким тому доказательством. Ухабы, волны и выбоины были испещрены змеиным выползком трещин разной ширины и глубины. И причиной этой беды были не дураки, а всё та же вечная мерзлота.
     Обо всём этом я рассказывал ребятам по дороге как учитель и знаток географии. Так ко мне и прилипла то ли кличка, то ли позывной «Учитель».

     Выехали на окраину, миновали домостроительный комбинат и свернули направо на грунтовку. Минуты через три подъехали к воротам войсковой части №…, в которой нам предстояло провести ближайшие два года своей юности.

     Водитель неторопливо посигналил. Из будки охраны вразвалочку вышел зевающий усатый субъект в военной форме со штык-ножом на поясе и в тапочках на босу ногу. Он нехотя отвязал верёвку и поднял полосатый шлагбаум. Машины медленно стали заползать во двор. Кто-то из пацанов крикнул: «Привет, дедушка! Встречай пополнение!» Тот рявкнул в ответ: «Вешайтесь, духи!» и выразительно провёл большим пальцем вдоль горла — «секир башка». Удручающая встреча.

     Остановились, как я понял, на машинном дворе. Огромные гаражи, грузовая техника, экскаваторы и краны. В стройбат что ли попали? Выгрузились и потопали на плац, окружённый длинными серо-зелёными казармами. Вокруг плаца и у крылечек казарм толпились любопытствующие военнослужащие. Зоопарк на выезде. Как же не посмотреть на лысых, перепуганных юнцов, которые ещё «портянок не нюхали» и ещё полмесяца «мамиными пирожками будут пукать».

     Построились на плацу. Ефрейторы и младшие сержанты стали осматривать содержимое нашего багажа. Велено было взять документы, блокноты, зубные щётки, шариковые ручки, бритвенные станки и конверты. Всё остальное оставить на месте. Осматривая вещи, наши будущие командиры спрашивали: «Деньги есть?» Все мотали головами, хотя заначки у всех были припрятаны в потаённых местах, как учили старшие товарищи. Большое возмущение у курящих ребят вызвала экспроприация сигарет. Сержантский состав просто оставлял им по паре пачек, а всё остальное исчезало в карманах командиров или летело по миномётной траектории в сторону зевак. Я, слава Богу, тогда не курил.

     Под свист, улюлюканье и «Вешайтесь, духи!» погнали нас в баню. Баня, естественно, тоже на сваях. По крутой лестнице поднимаемся наверх. В предбаннике раздеваемся. Тут же нам выдают трусы, майки, портянки. Зычным голосом прапорщик с украинским «гэ» спрашивает: «Размер одежды? Размер обуви? Размер головного убора?» Не успевая всё хватать, отваливаем в сторону, укладывая обмундирование на скамейках, пряча внутри всё, что можно брать с собой. Чувствуя, что наши вещи в покое не оставят, беру свою заначку с собой. Дядька научил. Два червонца, свёрнутые в трубочку. запаяны в целлофан с помощью утюга. Заходим в душевую, моемся хозяйственным мылом.

     Хорошо, что я оболванил голову под ноль сразу. Те, кто решился пойти в армию со своей шевелюрой, тут же подвергались экзекуции. Новобранцев усаживали на табуреты, как попало обрезали волосы ножницами, намыливали голову и брили станком, в который было заряжено лезвие «Нева». Мужики знают, что это такое. «Невой» можно было три раза сбрить юную поросль на лице, но не жёсткую щетину юноши-кавказца, который начинал бриться с пятнадцати лет. Бритьё головы превращалось в пытку с многочисленными порезами. Пока голова становилась окончательно лысой, кровь стекала по лицу и шее на плечи. С плеч на пол. После нескольких человек под табуретом было лохмато-кровавое месиво.

     Кто помылся — на выход. Ждём остальных, рассовывая личные вещи по карманам. Ждём и не узнаём друг друга в мешковатой форме. Видок у нас — тот ещё. Поставить такого воина в огород — вороны за две версты облетать будут. Ржём друг над другом как кони и заново знакомимся.

     — Ну, вот теперь мы солдаты. — сказал кто-то.
     — Не солдаты, а «духи» — отрезал ефрейтор — И будете «духами» до принятия Присяги и первые полгода службы.
     — А почему «духи»? — спросил я.
     — Потому что от вас домашним духом несёт. И я из вас этот дух выбивать буду до тех пор, пока вы не станете на солдат похожими. А большинство из вас не станет, потому что ссыкуны и чуханы. Ясно вам?
     — Ясно…
     — Не понял! Отвечать по уставу! Ясно вам?!
     — Так точно — промямлили мы.
     — Не понял. Ясно вам?!! — заорал ефрейтор.
     — Так точно!!! — громко ответили мы.

     За две недели КМБ мы узнали много нового. В том числе об иерархии в Советской Армии. В разных родах войск названия у каждой «касты» были свои. В нашей части было так: первые полгода службы — «дух», который, пройдя определённую процедуру «перевода», становился «молодым». Отслужив год, солдат получал звание «черпака», полтора года — «деда». Как только проходила дата ровно два года в части, «дед» становился «квартирантом», ожидающим долгожданного дембеля. В соответствии с этой иерархией распределялись обязанности и привилегии, регламентирующие ежедневное соблюдение относительного порядка в условиях завуалированной дедовщины. Об этом подробнее расскажу позже.

     Старослужащие между делом пообещали нам, что первые полгода мы будем «летать как фанера над Парижем». А эти две недели КМБ на первой космической скорости. Эти «полёты» начались сразу же после бани, как только мы вошли в расположение родной второй роты.

     Первым испытанием для всех стало подшивание подворотничка на форму. Подшить нужно было по всем правилам с необходимым выступом над поверхностью воротника на 3 миллиметра. Подшивать готовые подворотнички из «Военторга» меня научил Виктор Сузопов ещё в Горно-Алтайске. А тут нам выдали по 30 сантиметров разодранной на ленты простыни. Нужно было этому обрывку сначала придать форму подворотничка, а потом уже подшивать. Задача оказалась трудной. Сержантский состав, катаясь со смеху, отрывал корявую подшиву и заставлял всё делать заново. Слава Богу, у меня это получилось с третьего раза. Какой-то сержант подсказал, как тупым концом иглы сделать кантики на ткани, чтобы она не топорщилась и ровно подшивалась. Тем, кто подшился быстро и правильно, дали время написать первое письмо родным в тишине Ленинской комнаты.

     Отобедать у нас не получилось — задержали постановку на довольствие. После двухчасовой строевой подготовки мы с песней пошли на ужин. Первым, чем нас угостила Советская Армия, были макароны с мясом и чай. Ну, как макароны? Слипшаяся масса серого цвета. Ну, как с мясом? Варёные куски свиного сала с тонюсенькой тёмной полоской мяса.

     — Рота, к приёму пищи приступить!!!
     Сели, стали делить еду из общей кастрюли и миски. Пока раскладывали…
     — Рота, закончить приём пищи. Выходи строиться!

     Кто успел хоть что-то проглотить, считай поужинал. На попытки возмутиться, в ход пошли сержантские подзатыльники и сапоги. Так же с песней, голодные вернулись в расположение. Отдыхать? Ага! 45 минут физподготовки на турниках и брусьях. Только в 21.00, за час до отбоя, выдохнули. Думали, что день закончился, но… Получили чёрные погоны и петлицы и металлические эмблемы войск связи. Снова начались курсы кройки и шитья. Всё так же нужно было пришить по определённым правилам, с точностью до миллиметра. Намучались, искололи пальцы. Тем, кто не справился, пообещали разбудить в 4 утра, чтобы к утренней поверке все были как солдаты, а не как чуханы.

     В 22.00. вечерняя поверка личного состава по списку и отбой. При этом нужно было правильно сложить форму на табурете, правильно положить ремень и головной убор. Так же правильно поставить начищенные сапоги и обмотать портянки вокруг голенищ.

     Попадали в кровати. Головы чугунные, тело гудит с непривычки, ноги горят от сапог. Попадали, теша себя надеждой уснуть. Но знали, что старослужащие нас так просто не оставят без своего внимания.

     В двенадцатом часу ночи тишину казармы взорвала команда: «Рота, подъём!!!» Слетели с кроватей, стали одеваться и обуваться. Естественно, 50% этого сделать не успели. Сержанты дождались, пока все приведут себя в порядок и встанут в строй. Новая команда: «Рота, отбой!» Опять разлетаемся по кроватям. Сержанты проверяют укладку на табуретах. Как попало. «Рота, сорок пять секунд — подъём!!!» И эта карусель продолжалась девять раз, пока мы не стали понимать, что на форме нужно расстёгивать не все пуговицы, что портянки нужно… Все эти тонкости армейской службы усваивались с потом и кровью, через боль и унижение, через злость и сопротивление.

     Опыт… Из умных книжек его не почерпнёшь. Или только малую толику. Всё остальное постигается только так. Умом мы понимали, что в армии «всё должно быть по уставу», но неписанные правила службы главенствовали во всех армейских частях Советского Союза. Ещё до армии ребята рассказывали, что жить по уставу гораздо хуже, чем в условиях лояльной дедовщины. По уставу можно за день набрать до десятка нарядов за не отдание чести, не застёгнутый крючок, неправильно подшитый подворотничок, за обращение на «ты» к командиру отделения и т. п. Поэтому принимали службу такой, как есть. Но позволять издеваться над собой желающих не было. Поэтому две эти недели мы были похожи на ощетинившихся щенков, попавших в злую собачью свору.

     Командирами отделения нам были назначены ефрейторы и младшие сержанты, отслужившие полгода и переведённые в касту «молодых». Пролетав свои полгода «как фанера над Парижем», они с превеликим удовольствием занялись «воспитанием» новобранцев. Накопленная за это время злость выплеснулась на нас.

     Моему отделению достался ефрейтор Подгорбунский родом из-под Полтавы. Рыжеватый, конопатый, с гонором таким, будто у него на погонах не ефрейторские лычки, а маршальские погоны. Видимо, крепко его гоняли старослужащие в начале службы, поэтому он имел твёрдое намерение оторваться на нас по полной.

     Умом наш ефрейтор не блистал, обладал бессвязной и косноязычной речью, густо пересыпаемой нецензурными словами. Его потуги быть большим командиром вызывали усмешки, но эти усмешки вылезали боком для всего отделения. Он имел полное право устроить нам внеплановые занятия по строевой или физической подготовке. Или привлечь нас в личное время на любые хозяйственные работы. Поэтому смех приходилось прятать глубоко внутрь себя, чтобы уберечь отделение от всяческих неприятностей.

     Не зная устава, он всё время грозился научить нас по этому самому уставу жить. Ребята в моём отделении подобрались подходящие, с чувством юмора. Поэтому, пять-шесть дней спустя после начала КМБ, мы стали подбирать к Подгорбунскому соответствующие «ключики», чтобы он не мог безнаказанно распоряжаться нашими судьбами.

     Выходим из столовой. Замкомвзвода ведёт нас к казарме. Останавливаемся на плацу и слышим команду «Разойдись». Подгорбунский командует: «Второе отделение — на месте стой!» Стоим и ждём очередного перла от командира отделения.

     — Так, долбо***, умеем косячить, будем исправляться. Напра-во! На спортплощадку бегом марш!
     — Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться?
     — Отставить бегом-марш! Какого ***? Представься!
     — Рядовой Кованов.
     — Выйти из строя!
     — Товарищ ефрейтор, в уставе внутренней службы вооружённых сил СССР предусмотрено уважительное обращение военнослужащих друг к другу на «вы». И после приёма пищи запрещены физические нагрузки и привлечение к хозяйственным работам, предполагается так же 30 минут отдыха для усвоения пищи.
     — И чё, б**, прям в уставе написано?
     — Так и написано, товарищ ефрейтор! — давясь улыбкой, громко отвечаю я.
     — Умный? Да?!
     — Не могу знать, товарищ ефрейтор!
     — Образование?
     — Незаконченное высшее педагогическое, товарищ ефрейтор!
     — Разойдись!

     И так происходило от случая к случаю. Ребята из моего отделения были искренне признательны мне за спасение от назойливого командира. Не обладая умом и талантами, он невероятно злился на тех, кто был умнее и талантливей. Дикую зависть у него вызвало моё умение рисовать и сочинять стихи. Капитан Коробков, который привёз нас в Якутск, оказался замполитом моей роты. Узнав о моих умениях, он стал привлекать меня к оформлению стенгазет, стендов и документации. Ефрейтора Подгорбунского это доводило до белого каления. Но поделать он ничего не мог.

     Вторым объектом зависти был значок парашютиста с цифрой «3» на подвеске. Некоторые старослужащие тоже пытались придраться, но я просто говорил им, как заработан этот почётный знак. Большинство с уважением пожимали руку. Но Подгорбунского это бесило. Потому что у него не было такого значка. У меня, у духа (!!!) был, а у него, у целого ефрейтора (!!!), не было.

     Курс молодого бойца шёл своим чередом. Между строевой и физической подготовкой вклинивались тактическая и огневая. Старослужащие «учили» нас правильно заправлять кровати, отбивать кантик на одеялах, правильно укладывать подушки, чтобы всё было «по линеечке». За эти две недели каждому из нас удалось раза по три побывать в должности дневального по роте. Научились драить казарму так, чтобы она сияла и слепила глаза любому проверяющему.

     Больше всего в это время хотелось кушать и спать. Не привыкли мы на гражданке жить по режиму. Со сном ещё пол беды: вымотанные за день, мы падали на кровати, мгновенно засыпая. И казалось, что прикрыл глаза только что, а уже дежурный по роте орёт: «Рота, подъём!»

     С едой было сложнее. Завтрак, обед, ужин. И никаких перекусов. В части это состояние называлось «нехваткой», отражавшейся в девизе: «Здоровье в порядке — спасибо нехватке!» Принимать пищу как дома — спокойно и размеренно — не позволяли старослужащие. Глотали еду с жадностью бакланов, ожидая команды «Приём пищи закончить!» Конечно, это было вредно для организма, но мы должны были «научиться жизни». Спасала мысль, что после принятия Присяги «режим» станет чуточку мягче.

     Ребята, которые плохо переносили голод, хватали хлеб со стола и прятали по карманам. Потом втихаря ели. Это очень не поощрялось. Не дай Бог «старики» заметят. Минимум заставят зашить карманы, максимум — сожрать булку хлеба в один присест. Вторая «кара» иногда приводила к плачевным результатам — новобранцы попадали в госпиталь. Поэтому приходилось душить в себе все естественные желания и, в конце концов, становиться мужиком.

     Кто этого не понимал, или не хотел понять, попадал в разряд «чуханов». Кто это такие? Добровольно опустившиеся, слабые духом ребята. Даже физически сильные не всегда переносят всё происходящее. Если стержень характера слабенький, то он легко ломается. Это очень хорошо чувствуют «шакалы» — солдаты, всегда готовые поиздеваться над другими или проехаться на чужой шее. Не смотря ни на какие ухищрения, в армии действовал естественный отбор: за эти две недели сразу стало понятно — кто есть кто. Мы, конечно, старались поддерживать друг друга, стоять стеной за своё подразделение, но иногда сослуживцы выкидывали такие фортели, от которых желание общаться с ними пропадало. Кто-то добровольно становился «шестёркой» у стариков — этакий Табаки при Шерхане, кто-то начинал «стучать» на товарищей командованию и даже в особый отдел. Так закалялся стержень характера, отсекалось всё ненужное и формировался мужчина и воин.

     Под самый конец КМБ мне впервые удалось побыть в должности дежурного по роте. По уставу это было неправильно, потому что я ещё не принял Присягу, но…

     В дневальные мне досталось двое армян. Первым делом мы должны были подготовиться к вечернему разводу. Это значит, что нужно рассказать обязанности дежурного (дневального) так, чтобы от зубов отскакивало. Тем более, что дежурным по части вместе с нами был майор Ульянов — «почти Ленин» — Владимир Иванович. Он служил в должности замполита нашей части и был до такой степени придирчивым офицером, что его боялись не только солдаты и сержанты. «Правильный», аж сил нет.

     Выходим на развод. Отчитываюсь первым. Следом за мной более или менее хорошо докладывает первый дневальный. А второй молчит. Спрашиваю — молчит! Говорят друг с другом по-армянски, и первый говорит, что земляк выучить не может. Ульянов даёт нам команду прибыть на повторный развод в 00.00.

     Возвращаемся в казарму, где мой «говорящий» дневальный объясняет, что его землячок деревенский. «Спустился с гор за солью, его поймали и отправили в армию». И по-русски он не бум-бум. Что делать?! Если я к полуночи не приму дежурство, «люлей» отхвачу нешуточных.

     Спасибо солдатской смекалке!!! Говорю первому: «Пиши армянскими буквами русские слова — дневальный по роте обязан… и так далее. И объясни своему другу, что это надо выучить как стихотворение. Наизусть и без запинки.

     Четыре часа этот бедолага под контролем земляка бубнил совершенно непонятный текст. Жуть! В полночь мы построились на плацу. Минуту спустя подошёл майор Ульянов.
     Отрапортовали. Наш бедолага рассказывал обязанности, словно поп, читающий Псалтирь. Ульянов снял фуражку, почесал затылок и засмеялся.

     — А теперь расскажи мне, солдат, как ты научил этого товарища русскому языку? Четыре часа назад кроме матерных слов он по-русски ничего не знал.
     — Пришлось проявить смекалку, товарищ майор. — протягиваю ему листочек, испещрённый армянскими буквами.
     — Что это за китайская грамота?!
     — Дневальный по роте обязан — читаю с листочка, словно сам понимаю написанное.
     — Ого! Ты армянский знаешь?!
     — Никак нет. Это просто русские слова, написанные армянскими буквами. Он, конечно, ничего не понял, но выучил! Разрешите приступить к исполнению обязанностей дежурного по роте?
     — Приступайте! — махнул рукой майор и, рассмеявшись, направился в сторону штаба.

     За три дня до окончания КМБ я получил первую посылку. Радостно побежал в штаб. Посылку вскрыли, проверили на наличие запрещённых предметов. Печенье, конфеты, сало, сигареты «Прима» (дед-фронтовик постарался, хотя я не курил тогда).
     Выхожу из штаба, намечая, как поделить всё это с земляками. От штаба до нашей казармы метров пятнадцать. Улыбка с лица исчезла, когда я увидел Подгорбунского в сопровождении двух незнакомых рядовых. По виду из того же разряда «молодых».

     — О! Душара сейчас с нами посылочкой поделится!
     — Не заслужил!
     — Ты чё, о**л? Не уважаешь?
     — Не заслужил.

     Подгорбуский пытается схватить меня за воротник. Уворачиваюсь, ставлю посылку на газон и изображаю стоечку для обороны.

     — Чё, боец?
     — Боец.
     — Ща глянем, який ты боец!

     Подгорбунский снимает ремень, ловким движением делает петлю на правой руке и начинает крутить «восьмёрку». Перехватываю, сдёргиваю за руку на себя и наношу удар коленом в живот и, вдогонку, локтем в загривок. Уроки рукопашного боя даром не прошли. Ефрейтор, охнув, падает на колени и, оглушённый, мотает головой.

     С крыльца нашей казармы раздаются аплодисменты. Хлопают мне «деды», отслужившие по полтора года. Это меня очень не радует. По неписанным законам дух не имеет права поднимать руку на молодого. А по уставу — это неуставные взаимоотношения с командиром. Либо гауптвахта, либо уголовная статья. Но меня в тот момент больше волновали неписанные законы. Я понял, что нарвался конкретно.

     Вторую половину дня проходил в ожидании люлей. Отбой. Лежу и жду. Уснул. Во втором часу ночи меня будит дневальный: «Тебя в сушилку зовут». Вот и настал мой час! В сушилке деды любят пить чаёк по ночам и «воспитывать» молодое пополнение. Иду с намерением биться до конца.

     В сушилке человек восемь. На табуретках — «поляна».

     — Как зовут?
     — Александр.
     — Откуда родом?
     — С Алтая. Рубцовский район.
     — А где так драться научился?
     — В Горно-Алтайске на армейский рукопашный год ходил. Тренер из нас последние соки выжимал. Я же в морской пехоте собирался служить. — понесло меня.
     — А с парашютом где успел?
     — Там же, в Горно-Алтайске. Я ещё альпинизмом занимался. Имею корочку горноспасателя. А там без парашюта никак.
     — Ясно. Борзый, значит?
     — Замечен не был.
     — А на молодого руку поднял — ответишь?
     — Отвечу, если виноват. Но чморить себя не позволю.
     — Даже мне?
     — Даже тебе…
     — Ну, садись чай пить. Мужик ты нормальный. Служи спокойно. Не ссы, никто тебя не тронет.
     — Да я, вроде, не из пугливых. Сам могу за себя постоять.

     До четырёх утра мы пили чай и говорили по душам. Двух часов сна мне вполне хватило для того, чтобы выспаться.

     Утром нам объявили, что 9 мая в День Победы у нас состоится торжественное принятие Присяги.