Однажды в Шанхае Горшок и корона

   Эпоха Тан. Столица дышала жаром полуденного солнца и гулом тысяч голосов. На рынке, где воздух был густ от запахов пряностей, жареных лепёшек и свежей глины, принц Цзинь Ли шёл, едва сдерживая раздражение. Его шёлковый наряд казался ему кандалами, а каждый поклон торговцев — лишним напоминанием о том, кем он обязан быть. Рядом, чуть впереди, проворно расчищал путь верный друг Чень — не придворный, не советник, а тот, с кем Цзинь Ли ещё мальчишкой лазил по крышам и прятался от наставников.
   — Опять эти списки невест, — буркнул принц, отводя взгляд от очередного лотка с драгоценными шпильками. — Отец прислал ещё три свитка. Три! Будто я выбираю сорт чая, а не спутницу жизни.
Чень хмыкнул, ловко уворачиваясь от мальчишки с корзиной лука.
   — А может, в этом и суть, ваше высочество. Чай должен быть достойным, чтобы его подавали императору.
Цзинь Ли фыркнул:
   — Я хочу не «достойную». Я хочу… ту, которая рассмеётся, если я уроню нефритовую чашу. Ту, которая скажет правду, даже если она колючая.
   Они свернули в узкий ряд, где торговали гончарными изделиями. Здесь было тише, но ярче: ряды горшков, чаш, кувшинов переливались глазурью всех оттенков — от нефритово;зелёного до огненно;красного. И среди этого разноцветного моря мелькнула фигура девушки.
   Она шла быстро, ловко балансируя с двумя корзинами, в которых, судя по звуку, позвякивали горшки. На ней было простое платье из грубой ткани, волосы кое;как собраны, а на щеке — полоска глины, будто небрежный мазок кисти. Когда она поравнялась с принцем, один из горшков в корзине опасно накренился. Цзинь Ли, не раздумывая, вытянул руку и подхватил его. Девушка вскинула голову — и их взгляды встретились. В её глазах не было ни страха, ни подобострастия, ни восторга — только удивление, смешанное с лёгкой досадой.
   — Спасибо, — выдохнула она, крепче перехватывая корзину. — А то отец бы меня выпорол. Эти горшки еле вышли, глина была плохая… И, не дожидаясь ответа, она скользнула дальше по ряду, растворяясь в толпе.
   Принц стоял, всё ещё сжимая в руке спасённый горшок, и чувствовал, как внутри что;то переворачивается.
   — Ну вот, — тихо сказал Чень, глядя на друга. — Кажется, ты её нашёл.
   — Кого?
   — Ту, которая скажет правду. Даже если она про плохую глину.
   Цзинь Ли медленно улыбнулся. Но найти девушку оказалось непросто...
   Рынок жил своей жизнью: люди приходили и уходили, лотки переезжали, а гончары сменяли друг друга. Принц не сдавался. Он ходил по рядам, держа в руках тот самый горшок, будто это был талисман. И наконец, на третий день, он увидел её снова — она расставляла горшки у скромного лотка, рядом с пожилым мужчиной, вероятно, её отцом.
   На этот раз Цзинь Ли не прятал своего титула. Он подошёл открыто, и толпа вокруг тут же затихла, а потом расступилась, обнажая путь к лотку. Девушка подняла глаза, узнала принца — и в её взгляде мелькнуло не восхищение, а… раздражение.
   — Это вы? Опять чуть не разбили товар!
Принц невольно рассмеялся.
   — Прости. Я не специально. Просто… я искал тебя.
Девушка нахмурилась, будто проверяя, не шутит ли он.
   — Зачем?
Цзинь Ли помолчал, подбирая слова.
   — Потому что ты не смотришь на меня как на принца. Ты смотришь как на человека, который чуть не разбил горшок. И мне это нравится.
Отец девушки, до этого молча наблюдавший, вдруг шагнул вперёд.
   — Ваше высочество, простите дерзость дочери. Она не знает, с кем говорит.
Но девушка не дала ему договорить.
   — Нет, отец, я знаю. И я скажу прямо: если ты пришёл сюда, чтобы посмеяться над нами или сделать меня игрушкой для дворца — уходи. А если ты правда хочешь знать, кто я такая, — тогда слушай. Меня зовут Мэй, я леплю горшки, я люблю спать до полудня и терпеть не могу, когда мне врут.
   Принц склонил голову.
   — Мэй. Я пришёл не смеяться. И не играть. Я пришёл сказать, что хочу жениться на тебе.
Толпа ахнула. Отец побледнел. А Мэй просто уставилась на него, будто он заговорил на незнакомом языке.
   Новость о решении принца дошла до дворца быстрее ветра. Император, услышав её, лишь тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. Он любил сына, но традиции династии были святы.
   — Ты понимаешь, что это сказал? — тихо спросил он, глядя на Цзинь Ли сквозь полуприкрытые веки. — Ты хочешь взять в жёны дочь гончара. При дворе будут шептаться, что ты опозорил род.
Принц стоял прямо, не опуская глаз.
   — Отец, я не хочу позорить род. Я хочу жить честно. Я не прошу благословения ради титула или выгоды. Я прошу его ради любви. И если ты любишь меня — пожалуйста, позволь мне выбрать самому.
   Император долго молчал. Потом медленно кивнул.
   — Хорошо. Но императрица должна согласиться. А она… она строже меня.
   Императрица встретила Мэй не во дворце, а в саду, где обычно строго гуляла в одиночестве. Она смотрела на девушку, одетую в простое платье, с глиной под ногтями и лёгкой улыбкой, и будто пыталась разглядеть в ней то, что увидел сын.
   Мэй не кланялась слишком низко, не лепетала от страха, не пыталась казаться кем;то другим. Когда императрица спросила:
   — Ты понимаешь, какая жизнь тебя ждёт?
Мэй ответила просто:
   — Понимаю. Будет много церемоний, много чужих взглядов и много правил. Но я буду рядом с тем, кого люблю. А остальное… мы придумаем вместе.
   Императрица чуть улыбнулась — впервые за долгое время.
   — В тебе есть сила, — сказала она тихо. — Не та, что в мечах и армиях. А та, что в правде. И, кажется, именно она нужна моему сыну.
   Свадьба прошла не с помпой, а с теплом. Вместо золотых лент на воротах висели гирлянды из простых полевых цветов, а вместо торжественных гимнов звучали песни уличных музыкантов. Мэй шла к алтарю с горшком в руках — тем самым, который когда;то чуть не разбился. Она поставила его у ног принца и сказала:
   — Этот горшок пережил падение. Пусть и наша любовь переживёт всё, что будет.
Цзинь Ли взял её за руку, и в этот момент он понял: сила действительно в правде. В той самой, простой и настоящей, которая не прячется за титулами и дворцовыми стенами. А потом они рассмеялись — и этот смех разлетелся по всему городу, словно обещание новой эры: эры, где любовь важнее титулов, а правда — сильнее любых указов.