Черная Роза - эмблема печали. рассказ

Музыка! Музыка — живой, трепещущий организм, волшебство духа, способное покорять сердца миллионов, влиять на настроение и даже, касаясь то нежными, то настойчивыми пальцами, исцелять душу и тело. Это действо не терпит насилия ни над собой, ни собой над другими.

Однако, когда я росла, мои родители и всё наше окружение воспринимали это иначе. Общество диктовало правила: ребёнок должен быть отличником, с восторгом декламировать стихи, взгромоздившись на стул на потеху родственникам, иметь таланты, которыми может кичиться семья, и обязательно играть на фортепиано.

Первыми двумя пунктами я благополучно ублажала родительское тщеславие (талантлива я была от рождения, стихи я не только читала, но и писала сама), а потому мама с папой, посовещавшись, отдали меня на музыку уже в первом классе, само собой, нисколько не интересуясь моим мнением.

Теперь моей судьбой было каждый день по два часа проводить время за инструментом вместо того, чтобы читать любимые книги и играть во дворе с друзьями.

Погожим сентябрьским днём мама впервые привела меня в музыкальный класс на первый урок.

Моя учительница по классу фортепиано была полноватой, но очень симпатичной женщиной лет тридцати со звучным именем Жанна. Её приятный, певучий голос, обволакивая собеседника, распространялся в самые дальние уголки комнаты и, казалось, словно осенний ветерок, покачивал листья комнатных цветов на подоконнике. Она оглядела меня с ног до головы и протяжно, будто напевая, произнесла: «Садись, деточка, сейчас мы будем проверять твой слух». С этими словами она села за инструмент и сыграла гаммы, поочерёдно называя каждую сыгранную ноту.

— Запоминай, — звучал её голос, распевающий каждое слово так, будто кроме песни другого способа выразить мысли не существовало.

Доо, рее, ми.

А через минуту под её пальцами с ногтями в ярко-красном маникюре клавиши издавали звуки уже для того, чтобы я распознавала ноты на слух, с чем я благополучно справилась.

— У девочки абсолютный слух, — услышав эту фразу, мама просияла, а я решила, что обязательно научусь прекрасной игре на пианино: мне очень хотелось порадовать маму, и меня впечатлила Жанна Михайловна — милая и красивая певунья. Но моим планам не суждено было осуществиться. Уже через два месяца я всеми фибрами души шестилетки ненавидела музыку.

Жанна Михайловна мало того что оказалась очень строгим педагогом, она ещё и была чрезмерно эмоциональна и не выносила, когда я ошибалась. — «Третий палец, третий палец!» — уже на втором уроке кричала она, выкручивая мои запутавшиеся на клавиатуре инструмента маленькие пальцы и приводя их в правильное положение. Её голос раздавался в каждом уголке классной комнаты, и мне казалось, что от него сейчас лопнут стёкла. Однозначно по Жанне «плакала оперная сцена», но меня эти методы тогда очень пугали. Последний гвоздь в гроб моей любви к ней и её предмету был вколочен, когда она с криком «третий, третий!» схватила мою руку, как фурия вцепившись красными ногтями в средний палец, со всей дури вбивала его в нужную клавишу октавы.

После всех этих экзекуций я ходила на музыку с видом приговорённого к гильотине преступника, которого осудили безвинно, и, играя заданные на дом произведения, мечтала лишь об одном: чтобы это пианино однажды сгорело. Но пожара не случалось, а родители, видя мою неохоту, лишь негодовали, приводя в пример более успешных маленьких музыкантов, счастливо обитающих в нашем окружении.

Самой яркой, я бы даже сказала поцелованной Эвтерпой звездой среди знакомых детей была Роза — внучка одной пожилой дамы, связанной узами дальнего родства с моей прабабушкой.

Чётко, как по календарю, раз в месяц эта степенная женщина, убелённая благородными сединами, с причёской, аккуратности которой могла бы позавидовать английская королева, навещала нас, непременно прихватив с собой Розочку. Едва они успевали ступить на порог, как Роза пулей преодолев расстояние в 30 метров от порога до дальнего конца гостиной, вдруг оказывалась на круглом стуле перед пианино. Устроившись перед инструментом, она любовно проводила рукой по чёрной глянцевой поверхности крышки, потом открывала её и на мгновение замирала, положив руки на колени, и, затаив дыхание, в благоговейном молчании. А через минуту, совершив в воздухе на удивление изящный плавный пируэт, её пальцы, будто жившие в этот момент своей собственной жизнью, уже скользили по клавишам, издавая поистине волшебные звуки. У девочки бесспорно был талант, и сказать, что она получала от этого удовольствие, — значит не сказать ничего. Когда она играла, её цыплячье тельце, весь её облик загорелого на солнце ребёнка, девочки, будто замученной в фашистских лагерях, преображался. В эти минуты её, пожалуй, даже можно было назвать красивой или, скорее, одухотворённой, а может быть, и то и другое. А отдельно от музыки это был ребёнок внешности, которой не позавидует никто.

На вид ей было лет 8 или 9.

Худая и долговязая, со смуглой, как у афроамериканцев, кожей, с руками и ногами, которые она будто у кого-то одолжила, потому что, когда она не играла, то совершенно не знала, куда их девать. Глаза её были далеко посажены, нос был неприлично велик для ребячьего лица. Губы — тонкие, почти прозрачные, их почти не было видно, и когда она говорила, они едва шевелились, будто боялись потревожить тишину. Как-будто само слово было грехом и только музыка - благословением

Она часто прикрывала своими чёрными, как смоль, волосами оттопыренные в стороны уши, зачесывая их вперед быстрыми угловатыми движениями рук. Эта девочка была талантливой пианисткой, но при этом никогда не улыбалась, не раскрывала рта, пока не спросят, а на вопросы отвечала односложно и тихим голосом, опустив голову. И играла она почему-то лишь печальные песни. За всё то время, что мы были знакомы, она не сказала мне ни единого слова.

Вся моя родня восхищалась Розочкой, её музыкальным талантом, воспитанностью и учтивостью. Её ставили мне в пример, ведь она любила пианино, а я мечтала, чтобы инструмент когда-нибудь сгинул в огне.

Нас противопоставляли друг другу, как Моцарта и Сальери из той неоднозначной истории о таланте одного и бесталанности другого, и в этом сравнении маэстро, конечно же, была она. Однако мне не было ни завидно, ни обидно; глядя на Розу, я думала лишь о том, что впервые в жизни вижу такую грустную девочку, в которой жизнь пробуждается лишь когда она играет.

— Какая она чёрная! — каждый раз, завидев её, думала я, и мой мозг пытался разгадать эту загадку, перебирая возможные причины подобной её внешности. И каждый раз мне ничего не приходило в голову, кроме песни, которую любила напевать моя мама.

«Черная Роза — эмблема печали», — отчего моё детское сердце странно сжималось от жалости к моей несостоявшейся подруге.

Для занятий музыкой меня хватило не больше чем на два года: Жанна Михайловна, продолжая испытывать на мне свой «педагогический талант», отбила у меня всякую охоту даже смотреть в сторону инструмента. Возможно, когда-нибудь я пожалею об этом, но в третьем классе я благополучно бросила музыку, а мои неутомимые мама и папа тут же нашли мне другое занятие, которое было, по их мнению, мне необходимо.

К тому времени Роза с бабушкой бывали у нас в гостях всё реже, а вскоре и вовсе перестали приходить.

Больше я её никогда не видела. И, знаете, я часто вспоминаю о ней с тихой грустью, размышляя о том, как могла сложиться её жизнь, где она и кем стала? Видимо, чем-то она меня зацепила настолько, что я даже посвятила ей целую главу в своей книге.

И хочется крикнуть, как Джейн Эйр, в пустоту: «Черная Роза — эмблема печали, где же ты?» И возможно также получить от неё, принесённый ветром из неизвестности, ответ — впервые!