Высота 2248. Глава 8

Глава 8. Весенний призыв

     Полученная в десятых числа апреля 1985 года повестка из военкомата вызвала некоторое недоумение. Учителей, работающих в сельской местности, в армию не призывали. Но, памятуя о словах горно-алтайского военкома о том, что 1966—1968 годы — демографический провал, я понимал, что служить в армии придётся в любом случае. Самым важным для меня в тот момент было здоровье дедушки. Он поправился, ходил на работу, без проблем управлялся с домашним хозяйством и сказал: «Надо, так надо». Но оставлять любимых стариков без моей помощи было грустно. «Сашка очень хотел служить в армии…» — эта фраза следовала за мной все 18 лет моей жизни.

     Понёс повестку на работу. Директор школы Алексей Юрьевич также был весьма удивлён:

     — Как так? Есть же закон, освобождающий от срочной службы?!
     — Не знаю… — пожал я плечами.
     — Сам-то хочешь служить? Не жалко со школой расставаться? Блин, ну как же так? Даже учебный год не дали доработать! — выпалил директор.
     — И служить хочу, и работать хочу. Но не разорваться — попытался пошутить я.
     — Короче, я послезавтра еду в райцентр. Попробую разузнать, что да как. Может, удастся отстоять учителя. Только, чур, не расстраиваться, если не выйдет. Хорошо?
     — Расстраиваться не буду, Алексей Юрьевич. Служить пойду. Это лучше, чем дважды в год до 28 лет по таким повесткам в военкомат мотаться. А, вдруг, надумают меня в двадцать семь с половиной призвать? И буду я там старпёром среди восемнадцатилетних пацанов…

     Посмеялись. На том и порешили.

     Поездка директора в райцентр оказалась неудачной, как я и предполагал. Делать было нечего. Стал готовиться к армии. Ну, как готовиться? Собрал все необходимые документы и в походный рюкзак кое-какие вещи сложил. Готов!

     Родители мои к тому времени перебрались из Павлодара в Амурскую область. Дедушка дал им телеграмму: «Сашу 23 апреля призывают в армию». В ответ пришла телеграмма от мамы: «Приеду».

     Весной наша небольшая речка Склюиха наполнялась талой водой и превращалась в большую мутную реку с бурным течением. На две недели Самарка оказывалась отрезанной от окружающего мира. К концу апреля река возвращалась в обычное русло, но грунтовая дорога в райцентр превращалась в непроходимую колею среди заливных лугов. Надежда была только на хорошую солнечную погоду, чтобы дорога хоть как-то просохла.

     С погодой в принципе повезло. Из села можно было выехать на грузовой машине, которую на тросе тянул за собой гусеничный трактор.

     В одно из последних воскресений в нашем доме собрались все родственники. Проводы… Как положено, накрыли стол. Говорили всякие напутствия и желали хорошей службы. Горячительных напитков в то время я не принимал. Первый раз попробовал вино на выпускном в 10 классе. Потом был случай в Горно-Алтайске, когда комендант общежития велел нам проставиться за призыв в армию. Купили портвейн «777», а закуска — полбулки сухого серого хлеба. Коменданту купленного показалось мало и он отправил кого-то за добавкой. Наелся я того портвейна в тот день до умопомрачения. Худо было очень. И решил я для себя: «Алкоголь — не моё…»

     Мама, как и обещала, приехала. Но из-за бездорожья на проводы не попала. Осталась в Рубцовке у своей младшей сестры.

     В назначенный день мы собрались у моей прабабушки Анны Игнатьевны. Дом её был вторым от въезда в село. Прабабушка долго молилась старообрядческому Богу в красном углу. Потом что-то долго шептала над моей головой и крестила мою маковку, сплёвывая через плечо. Потом вымолвила:

     — Ну, вот и всё, Санька. Теперь тебя ни пуля, ни штык, ни бомба, ни осколок не возьмут.
     — Баба Нюра, я же не на войну иду. Какие пули и штыки? Иду в морскую пехоту.
     — Мне лучше знать. — улыбнулась прабабушка — Мал ещё старших поучать. Ступай, родной. И помни, что прадед твой Федул Павлович, без вести пропавший и вновь обретённый, будет за тобой с небес приглядывать.

     Вышли мы с дедушкой из дома, дошли до фермы, обнялись крепко. Забрался я в кузов ГАЗ-53 к односельчанам, жаждущим попасть в райцентр. Тронулась машина, а я смотрел, как дедушка, смахнув слезу, долго-долго махал мне вослед.

     За мостом нас зацепил тросом ДТ-75 и мы телепались 18 километров до бетонки почти полтора часа. На бетонке помогли водителю кое-как очистить колёса и кузов от налипшего суглинка и бодренько въехали в город.

     У военкомата кто-то постучал по кабине. Машина остановилась, я спрыгнул вниз и попрощался с односельчанами. Голос вдогонку дал мне мужское наставление: «Служи, сынок, как я служил. А я на службу хрен ложил». Захохотали пассажиры так, что грачи с деревьев взмыли в небо.

     В военкомате всё было так, как обычно. Человек 70 раздели до трусов и по кабинетам. Годен! Годен! Годен!

     В последнем кабинете, где проходило завершающее собеседование, я предоставил удостоверение горноспасателя и документы о трёх прыжках с парашютом, корочки машиниста-тракториста 3 класса и кандидата в мастера спорта СССР по альпинизму и твёрдо заявил, что хочу служить только в морской пехоте. Один из членов призывной комиссии сказал, что после прохождения краевой комиссии будет возможность попасть в Краснознамённый Дальневосточный военный округ. КДВО — в народе расшифровывали как «Куда, дурак? Вернись обратно!» Но я был готов поехать хоть на край света, лишь бы получить соответствующую подготовку и носить чёрную форму.

     После комиссии нас долго держали на плацу. А мы глядели на родственников, которые толпились за забором. Им, наверное, казалось, что мы похожи на перепуганных детей, которых отняли у мам и заперли. А мы считали себя взрослыми мужиками. Хотя у большинства поджилки тряслись.

     Родителям по громкоговорителю объявили, чтобы они расходились. Зычный голос из репродуктора возвестил, что отправка состоится с железнодорожного вокзала Рубцовска в 22.00 по местному времени. И что у родителей будет 30 минут на то, чтобы проводить новобранцев на службу.

     К вокзалу шли строем. Повзводно. И орали во всю дурь, распугивая птиц, собак и кошек:

     «Идёт солдат по городу,
     По незнакомой улице.
     И от улыбок девичьих
     Вся улица светла…»

     Прохожие улыбались, редкие машины сигналили вслед. На душе было волнительно и непонятно — что нас ждёт впереди.

     В 21.30 сквозь оцепление пропустили родителей. Платформа превратилась в улей. Нескончаемый гул. Кто плачет, кто смеётся, кто под гармошку пляшет. Толкаются, напихивают в рюкзаки и сумки провиант в дорогу, поднимают воротники и нахлобучивают шапки на будущих солдат.

     Мама пришла с братом и сестрой. Что говорили, уже не вспомнить. В 21.55 над привокзальной площадью грянул марш «Прощание славянки…» Мама, вдруг, буквально повисла на моей шее и зарыдала так, что…

     — Мам! Мамочка! Что ты так воешь-то? Прям, как по покойнику. Я же не на войну еду…

     Мама что-то хотела сказать, но захлёбывалась слезами и голосила, голосила, голосила… Потом успокоилась, обняла меня и прошептала в ухо: «Береги себя, сынок. И, пожалуйста, вернись живым».
     Если бы я знал тогда, что означали эти материнские слёзы…

     Музыка прервалась так же внезапно, как и началась. Люди на перроне затихли.
     — По ваго-о-о-на-а-ам!!!

     Два общих вагона в самом хвосте поезда раскачивались под мерный перестук колёс. Проводники соседнего вагона, в котором ехали «нормальные люди», закрыли тамбурные двери на ключ. Чтобы призывники не шарахались по всему составу и не пугали мирно засыпающих пассажиров.

     Как ни старались в военкомате на перроне вытащить из рюкзаков из сумок спиртное, ничего из этой затеи не вышло. Каким-то чудесным образом у многих по заветной бутылочке в дорогу всё-таки оказалось. Двое парней из одного села пронесли водку в обычных грелках под одеждой. Кому-то передали вино через окна с другой стороны вагона, пока в проходах была сутолока. Всё это быстренько попрятали, потому что знали, что шмон обязательно будет во время пути. Так нам рассказывали те, кто в армии уже отслужил. И кому ведомы были все тонкости призывного дела и армейской службы. Сопровождающим офицерам и сержантам очень хотелось показать свою неограниченную власть над молодыми шалопаями и, естественно, разжиться выпивкой и закуской за наш счёт.

     Как и принято во всех советских поездах, первое, что делает новоиспечённый пассажир, это занимает место, открывает сумку и выкладывает на стол что-нибудь съестное. Поезд ещё стоит, а советский человек отрывает ножку от синепупой варёной курицы, отламывает кусок хлеба и начинает жевать. При этом, с набитым ртом, он предлагает присоединиться к трапезе всем соседям в купе. Курица же долго не пролежит в душном вагоне. Чего добру зря пропадать?

     По шумным закуткам в вагоне было слышно тех, кто уже успел принять на грудь. В незакрытую дверь тамбура клубами валил табачный дым. Призывники пересказывали друг другу армейские истории, услышанные от старших братьев. Пугали друг друга дедовщиной, дисбатом и цинковыми гробами из Афганистана.

     Что ждало нас впереди? Этого никто не знал. Несмотря на озвученный номер команды, по которой можно было приблизительно угадать род войск, местоположение части узнать было невозможно. Всё зависело от решения краевой призывной комиссии и «покупателей», которые приедут в Барнаул за пополнением.

     «Покупатели» — это один-два офицера из действующей части с тремя-четырьмя сержантами, которые приезжают в краевые и областные военкоматы для сопровождения пополнения. Как ляжет карта на краевой комиссии и в какую часть необъятного Советского Союза нас занесёт, было неведомо. Никому. Даже этим самым «покупателям» вменялось в обязанность не сообщать призывникам место, куда они поедут, до самого прибытия в часть.

     В 23.30 по вагону вальяжной походкой пошли поддатые сержанты. Расстёгнутые, с ремнями на причинном месте, в сапогах, смятых в гармошку — гроза молодого пополнения, которое «надо учить жизни с самого первого момента». Тогда мы ещё не понимали, что срочники, попавшие на службу в военкомат, были среди служивых «презренной кастой». Туда обычно попадали либо по великому блату, либо те, кто проявил в себе тягу к неуставным взаимоотношениям. Наглецы и хамы, готовые в любой момент пустить в ход кулаки. В самом военкомате они были «мальчиками на побегушках», офицерской обслугой. Но во время призывной комиссии они превращались в «вологодский конвой». При попустительстве сопровождающих офицеров, они вымещали своё унижение на призывниках. Об этом мы тоже слышали от старших товарищей и были готовы дать отпор.

     Идут они по вагону, отпускают скабрезные шуточки и разговаривают «на мате». Из нормальных русских слов в речи только союзы и предлоги. Придираются, хватают еду со столов, вырывают из рук сумки в поисках спиртного и орут: «Мы вас научим Родину любить!»

     По вагону пронёсся недовольный ропот. Все напряглись. Ближе к середине вагона кто-то из этих сержантов заорал: «Отделение, становись! Чё, тупые? В шеренгу по одному! Вот так! Ровнее! Кому сказал становись! Фанеру к осмотру!»

     Мы стали выглядывать в проход и увидели такую картину. Шесть-семь призывников стоят в проходе. А этот самый «командир» изо всей силы бьёт каждого кулаком в грудь. Те, кто выстоял, получают одобрительное похлопывание по плечу. Те, кто согнулся пополам, выполняют «покажи дедушке лося». Это выглядит так: кисти рук кладутся на голову ладонями вверх — рога. Сержант бьёт по этим рогам. Удар у этого ублюдка, видимо, был хорошо отработан. «Лось» падал на пол.

     Один из «лосей» устоял на ногах. За это сержант потрепал его по щеке. Мы, как советские мальчишки, прекрасно знали, кто любил так делать. Гитлер!!!

     И вагон взорвался: «Эй, фрицы! А не охренели ли вы? Хорош! На кого прёте, фашисты?»

     Сержанты не могли сдержать такого напора. Численное преимущество было за нами. Мы загнали их в купе проводников, наорали на офицеров и пообещали выкинуть всех из вагона, если такое повторится.
     Обидчики заперлись в купе и по кружкам забулькало. Мы одержали первую победу над дедовщиной. И за это был первый тост.

     Часам к трём ночи вагон угомонился и захрапел на все голоса. Сквозь сон почудилось, что поезд остановился. Так оно и было. Это в Алейске подсадили будущих защитников Отечества.

     Так и допыхтел наш эшелон до столицы Алтайского края — славного города Барнаул.
     Ровно в шесть утра в вагоне прозвучала команда: «Рота, подъём!!!»

     Юность обладает странной особенностью — вывалиться из глубокого сна очень трудно. Сон не отпускает, если сержант орёт практически в самое ухо. Этот «рефлекс собаки Павлова» будет вырабатываться у нас первые две недели службы во время прохождения «курса молодого бойца». Народная молва чётко впечатала в наше сознание то, что после команды «Рота, подъём!» мы должны соскочить с кровати, одеться, надеть сапоги и головной убор, и встать в строй за 45 секунд. Или за то время, пока горит спичка.

     Проснулись. Раскачались. Вывалились на перрон, изобразив подобие строя в три шеренги. После переклички нас загрузили в тентованные «Уралы» и повезли в краевой военкомат. По дороге мы орали песни. Прохожие улыбались, а кто-то крутил пальцем у виска не понимая, что так мы на два (а кое-кто и на три) года прощаемся с юностью.

     Краевой военкомат представлял собой несколько зданий в два и четыре этажа. Огромный плац, гаражи и хозяйственные постройки. Всё это пространство было окружено трёхметровым железобетонным забором с колючей проволокой по верху. Видимо для того, чтобы призывники не убегали в самоволку и для того, чтобы с внешней стороны забора им не перебрасывали то, что запрещено.

     Расслабиться нам не давали. С машин бегом погнали на плац. Построение и перекличка. Проверка рюкзаков и сумок на запрещёнку. И бегом в двухэтажную казарму. В казарме в три ряда стояли трёхэтажные деревянные топчаны. Ни матрасов, ни подушек, ни одеял. Мы приехали первыми, поэтому заняли хорошие места в одном ряду вдоль окон.

     Пока суть да дело, сидели, знакомились, делились впечатлениями и подъедали домашние запасы. К середине дня пригнали ещё одну ораву таких же шалопаев, как и мы. Принесла их нелёгкая из Бийска. Вели они себя очень шумно и борзо. Многие были в нетрезвом состоянии. Кое-кого даже на себе волокли.

     Слово за слово… Ну, кто это проходил, знают хорошо. Один зацепил другого, тот ответил нелицеприятно. Сцепились. К сожалению, не все умеют соблюдать правило «один на один» в мужских взаимоотношениях. Находятся те, кто ввязывается в драку с «благими намерениями» заступиться за своего товарища. Это вызывает ответную реакцию с другой стороны. И понеслось!!!

     Офицеры и сержанты крепко охаживали нас кулаками да сапогами, пытаясь утихомирить. Посидели порознь часок, да стали мириться и знакомиться. Ещё через пару часов привезли горно-алтайских. Человек двадцать. Сплошь деревенские алтайцы, плохо говорящие по-русски. История повторилась. но гораздо в меньших масштабах. Аборигенов пожалели.

     В ночь припёрлась барнаульская борзота. Больше сотни человек. Ввалились в казарму и сразу стали устанавливать свои порядки. Городские, блин. Пришлось нам, объединёнными деревенскими силами давать отпор «столичным». Сотрудники военкомата, не справившись сами, вызвали ВВ-шников с дубинками. Всех выгнали на плац, построили и держали с воспитательной целью до трёх ночи. После этого разрешили улечься. Но ВВ-шники сторожили нас всю ночь, пресекая любые попытки хоть что-то вякнуть.

     С утра началась медицинская комиссия, растянувшаяся на два дня. Нам стали привозить еду в термосах из какой-то воинской части. После домашних разносолов это было очень невкусно, но… калорийно и питательно.

     Суета, толкотня и волнение превратили нас в послушных зомби. Организм уже не хотел сопротивляться всем этим действиям. Освободившись от врачей, ели и падали спать.

     Во второй половине дня 25 апреля приехали первые «покупатели» из действующих частей. Парень из соседнего села попал в первую отправку в Норильск. «На Север едешь. — сказал я ему — бери мою фуфайку, а мне куртку давай». В душе я надеялся, что всё-таки попаду в морскую пехоту КДВО. Мои «покупатели» должны были приехать двадцать шестого в середине дня. В этом меня убедил один из офицеров.

     «Покупатели» приехали. Но не морпехи. На капитане Коробкове была зелёная форма с эмблемами войск связи в петлицах. Мечта моя рушилась прямо на плацу. И не только моя. В команде было 28 человек, готовых служить Родине в доблестных войсках морской пехоты.

     Наши «покупатели» опоздали на сутки по причине внезапного снежного циклона, налетевшего на Дальний Восток. Нелётная погода… Может, оно и к лучшему было? Призывников повезли на остров Русский в школу диверсантов-аквалангистов. А там двое из десяти погибали на тренировках. Теперь не знаю, благодарить ли за это небеса? Думаю, что нужно.

     Все попытки отстоять свои права и добиться справедливости оказались безуспешными. «Куда Родина пошлёт, там и будете служить! — брызгая слюной, орал на нас военком — Если Родина пошлёт вас на х**, на х** и будете служить!!!»

     Смирившись с судьбой, мы спросили у капитана Коробкова о месте службы. Он, хитро улыбаясь, спокойно сказал: «Не переживайте, ребята, служить поедем в курортную зону». И стали рождаться в голове мечты о том, что будем мы служить в Крыму или на побережье Северного Кавказа. Хотя бы тепло.

     В ночь наша команда поехала на поезде в Новосибирск. От вокзала нас так же повезли в грузовиках. И попали мы в аэропорт Толмачёво. Просидев пару часов в зале ожидания, мы услышали объявление: «Объявляется посадка на рейс, следующий по маршруту Москва — Новосибирск — Якутск».

     Коробков хлопнул себя по коленям, встал и возвестил: «Всё, ребята! Встаём! Наш самолёт! Летим в курортные края — солнечный город Якутск!»

     То ли плакать, то ли смеяться, мы не понимали…