Арт-наив одним файлом

 ЛЁТНОЕ

Термометр по-маяковски
зиме: «Ша, Временная! Слазь!»
На пешеходном перекрёстке
блестит молоденькая грязь.

И грациозно, по-лебяжьи,
расправив по ветру носы,
над свечками многоэтажек
летят улыбчивые псы.

О, как им возвращаться сладко
в родные заводи дворов!
Щипать траву, детей за пятки
и на растяжку брать котов!

Псам перелётным страх неведом:
да чтоб там в жизни ни стряслось, —
есть с прошлой осени, к обеду,
зарытая любовно кость.

Есть день — щенячий и пригожий,
есть Гастроном — не веришь? — тут,
кусками Краковскую… Боже!
Старухи к Пасхе раздают.

 ПЕРЕПЕЛИНОЕ

Перепёлкам снится лес:
вольный, светлый даже в полночь,
птичьим пересвистом полный
от распадка до небес.

Сосны, что к плечу плечо,
вторят ветру хором, гулко
над щебечущим ручьём.
И везде лежат скорлупки.
Чьи скорлупки? Чив-чив-чьё?

Времечко, остановись!
Дивный сон всё дли и дли нам.
В царствии перепелином —
хлопоты, птенцовый писк.

Что за чудо этот лес!
Дети целы.
Волки сыты.
Утро сыплется сквозь сито
облаков… и только здесь

горе — мимо,
слёзы — мимо.
Из кровиночек любимых
не сварганят майонез.

ПОЧТИ КОШАЧЬЕ

Была она идеальной с детства —
без криопластики, без кутюр —
и шлифовала о венские кресла
свой сногсшибательный маникюр.

Хоть очень редко, но благосклонно
давала гладить себя — чуть-чуть, —
а если честно, была не склонна
к амбивалентности женских чуйств:

к любви, страданиям, прочей лирике —
всему, что нас мучает лет до ста.
Она твои обжирала лилии
с улыбкой ангела на устах.

В постель залазила беззастенчиво,
смотрела так, что бросало в дрожь.
Так смотрят видавшие виды женщины
на подгулявшую молодёжь.

Звучало явственно и насмешливо,
в ехидных «мяу» и «мур… мур… му-р-р»:
«Скажи, да на хрен тебе, сердешная,
неэротишный, худой амур?»

И если утро — не в той тональности,
ах, как хотелось поддать пинком…
Но ты с неловкой мужской брутальностью
плескал ей в блюдечко молоко.