Теплый хлеб

Иван Парфёнович возвращался с работы поздно. День был долгий, тяжёлый; ноги гудели, в голове стоял туман. Он шёл по улице, глядя под ноги, и думал о том, что завтра опять вставать затемно, опять этот запах машинного масла, опять слова, которых не хочется говорить.

На углу, у булочной, стояла старуха в тёмном платке. Она не просила, только смотрела на прохожих, и в глазах её было не то ожидание, не то усталость. Иван Парфёнович прошёл мимо, потому что думал о своём. Но что-то в её взгляде зацепилось в нём, как нитка, и он остановился.

Он вернулся.

— Бабушка, — сказал он, — вы, может, голодны?

Она не ответила, только опустила глаза.

Он зашёл в булочную и купил хлеба — тёплого, ещё пахнущего печью. И отдал ей. Она взяла обеими руками, прижала к груди и сказала:

— Спаси Христос.

Иван Парфёнович пошёл домой. На душе было странно: и грустно, и легко разом. Он думал о том, как мало человеку нужно, чтобы почувствовать себя человеком. И как часто он сам не даёт другим этого малого, отговариваясь тем, что сам устал, сам беден, сам недоспал.

А ведь у него было тепло в доме, и хлеб был, и жена, и чай вечером. А у неё — только платок и холодный угол у чужой двери. И не ей должно быть стыдно за свою бедность, а ему — за своё равнодушие, которое он так долго не замечал.

Дома он сел у окна и долго смотрел на улицу. Потом сказал жене:

— Я сегодня хлеб отдал одной старушке.

— Ну и хорошо, — ответила жена.

— Мне теперь так легко, — сказал он. — Словно не она мне должна, а я ей должен был. И, может, всю жизнь был должен — и не знал.

Жена ничего не ответила, только погладила его по руке.

А наутро он встал рано, но уже не с тоской, а с ясной мыслью, что день — это не только работа, но и возможность. И что не всё в жизни меряется усталостью. И что хлеб, который ты отдал, — не убыток, а возвращение долга, о котором не знает никто, кроме твоего сердца.