Монолог Люцифера

Намедне, у поршивой горы, Горы ведьминой,
В этом своем пристанище, трактире дьявольском,
Был Люцифер в отчаянии, пил алкоголь «Адой»
И говорил он, расплёвывая слюной:
«Если смысл — только осадок (прах) на ветру,
а внутри лишь сердце-камень.
Хочется дёрнуть за ниточки, вскрыть чертёж,
как из рёбер исходит хруст трещащих веток на Зимний Спас.
Порой мне снится: в мире случился Вальпургиев день —
пронзённый бьющим страхом, хватаю души полупустых детей,
чаще чужих, а про своих забываю — сосуды бьются на много разных частей.
Медуза (Горгона), пронзённая этим же страхом, хватает Локи в бездне холодной,
тащит его, но не меня. Ибо суд — не моя стезя. Всё по Книге (сказано).
Всё справедливо до каждого метра дня.
Как поживают вместе сразу декабрь, январь, февраль?
Варят на пепле каменном вьюжный морозный чай
и леденят стекло сосудов и клетки глубоких бронх.
И ты вдыхаешь воздух и хрипло: резонный мат,
от которого хирург в секционной роняет нож на кафель-гранат.
Вой шофаром в руинах. Скрипи Ковчегом во тьме.
Ты думал, спасёшься, став пеплом в погасшем огне?..
Она (жизнь) пасёт тебя — волом в закланье, тянет за вожжи жил.
Ты же ласкаешь её — как смокву изгнанья (мнёшь переспелую мякоть ртом).
А она — пригвождает тебя к столбу позорному в самый надменный час.
И благодарность ей — что так, а не гнить в паутине фраз.
Она превращает сердце в пунцовый гранит.
Эх, сапогами бы...
Раздавить этот её грешный зенит».