***

Я шёл один, не выбирая брода,
где ночь легла на мокрые поля.
И думал: для чего любовь народу,
ведь от неё сгорает вся земля?

За что она приходит слишком поздно,
когда у каждого уже свой дом?
Зачем даёт поверить так серьёзно,
а после оставляет за бортом?

Зачем в груди оставит столько пепла,
что не вдохнуть, не выплакать, не смыть?
И если всё хорошее ослепло,
то как потом по-человечьи жить?

И тут у самой кромки чёрной лужи,
где ветер гнул дорожный бурьянок,
лежал журавлик — маленький, ненужный,
как из письма оборванный клочок.

Он шевельнул надорванным крылечком,
впитал росу и тихо прошуршал:
— Не всё, что стало болью, стало вечным.
Не всё, что ты теряешь, проиграл.

Ты думаешь: любовь тебя сломала,
а может, только вывела вперёд.
Дорога не кончается провалом,
за чёрным полем новый день встаёт.

Иди. Ещё не высохли рассветы,
ещё не все мосты сожгла беда.
Когда одни захлопывают двери,
другие открываются всегда.

Я усмехнулся: что ты знаешь, птица?
Ты сам из тонкой памяти и слёз.
Но он взлетел — и начал серебриться
над чёрной веткой утренних берёз.

А я пошёл. И вечер стал холодным,
и звёзды резали небесный шов.
Внизу темнело поле бездорожьем,
вверху огромный месяц тихо шёл.

Я поднял взгляд — и дрогнула рука,
она плыла над миром одиноко.
Не женщина, не призрак издалёка —
луна в оправе синего стекла.

Я к ней поднял усталые ладони:
— Зачем тогда светила мне в пути,
когда сама осталась в небосклоне,
когда сама не можешь вниз сойти?

Луна бледнела в облачном разломе,
её холодный свет дрожал вдали:
— Я выбрала не бурю и бездомье,
а ровный круг над крышею земли.

Там всё привычно. Там не рвутся стены.
Там каждый вечер я на месте вновь.
Я выбрала не счастье без измены,
а крышу, долг, привычку и покой.

Мне жаль, что я не стала ближе к морю,
не стала тёплой линией в руке.
Мне жаль, что ты идёшь один от горя,
а я могу лишь плыть невдалеке.

Я светом прикасаюсь к тёмным водам,
но не умею падать с высоты.
Прости, что я осталась небосводом,
когда земной надеждой был мне ты.

И тут во мне не сразу, не красиво,
не как в кино, где музыка слышна,
а медленно что-то отпустило —
как с берега отходит глубина.

Я понял: суть любви не в обладанье,
не в том, чтоб удержать любой ценой.
Не каждый свет становится свиданьем,
не каждый зов приводит за собой.

Любить — не значит требовать ответа,
не значит брать, сжимая до конца.
Любить — порой беречь чужое лето,
не требуя ни клятвы, ни венца.

Любить — отдать, не выпросив награды,
не предъявляя счёта небесам.
Быть рядом так, как свет бывает рядом:
он не берёт, но светит берегам.

И я пошёл. Дорога стала шире.
Журавлик где-то таял впереди.
Луна висела над усталым миром,
и свет её дрожал в моей груди.

Я не сказал: забуду. Это ложью
легло бы между мной и прежним днём.
Но если боль однажды станет прошлым,
любовь останется — уже не в нём.

Не просьбой, не оковами, не криком,
не жаждой взять последнее тепло,
а тем, что в сердце, сломанном и диком,
для чьей-то жизни место проросло.