Мясокомбинат

Железобетонный колосс, седая глыба.
К его воротам свозят скорбный скот.
Здесь превращается живое в россыпь, в рыбу,
В товар, что заполнит собой голодный рот.
Не слышен рев, двойные рамы глушат
Тот первобытный, безысходный страх.
Здесь жизнь, сырьё. Механизируют душу,
И оставляют только пыль и прах.

Привоз, рассвет, ещё туман над крышей,
Сгружают тех, кто шёл вчера в лугах.
Кто солнцем был обласкан, ветром вышит,
Кто отражался в чистых ручейках.
Они стоят, сбиваясь в кучу нервно,
И тёплый пар из их ноздрей, как дым.
Их путь закончен, путь к своей Голгофе,
На конвейер, холодный, невредим.

Электрошокер, краткий импульс тока,
Не боль, забвенье, оглушённый вздох.
Подвешен за ногу, идёт работа чётко.
Движенье выверено, словно сделал бог,
Но бог другой, безжалостный, умелый.
Тот, кто законы жизни отменил.
И алый цвет, бегущий с белым телом,
Становится потоком красных жил.

Цех номер два, разделочный.
Гуденье, моторов, пил и лезвий изразцов.
Здесь плоть теряет своё имя, своё зренье,
Теряет память пастбищ и отцов.
Распад на части, чётко по лекалам
Вот вырезка, вот шея, вот филе.
Здесь то, что бегало, мычало и дышало,
Становится продуктом на столе.

Крюки скользят по ледяным полозьям,
Подвешены рядами полутуш.
Здесь пахнет сталью, холодом, наркозом,
И равнодушием, обескровленных душ.
Мужчины в белом, в пластиковых фартуках,
Устало курят у глухой стены.
Им снятся просто цифры на закупках,
А не глаза последней тишины.

Морозильники, камеры, где иней,
Скрывает мясо, словно саваном своим.
Здесь время замерло на бесконечной линии,
Где каждый номер мёртв и аноним.
Холодный пар вздымается под сводом,
Когда ворота открывает гулкий бас.
И фуры ждут, ждут мяса год за годом,
Чтобы доставить в каждый дом и час.

А где-то в поле новый бык рождается,
Жеребёнок тянется к траве.
Жизнь бесконечна, цикл повторяется.
Он тоже станет мясом в синеве
Холодных камер, на стальном конвейере,
Пока гудит бетонный исполин.

И только запах, въедливый, неверящий,
Напоминает, что он был… один.
Один из многих, часть большой системы,
Где спрос рождает этот жуткий путь.
Без лирики, без драмы, без дилеммы,
Просто работа, помни, не забудь,
От цехов, где властвует железо и распад,
Где каждый куб пространства кровью напоён,
Идёт другая ветка, в ад и снова в ад.
И это, цех субпродуктов, свой отдельный трон.

Здесь нет филе и мраморной структуры,
Здесь то, что было тайной под ребром.
Печёнки, почки, шрамы от микстуры,
Язык, что трав лизал густых шатром.
Здесь сердце, что стучало так упрямо,
В чан ледяной летит, умолкнув навсегда.
Здесь внутренностей траурная драма
Перерабатывается в корм или в года
Безвестности, в колбасные составы,
Где специи заглушат смерти вкус.
Желудки, лёгкие, всё это для отравы
Или для пищи, скинув лишний груз.

И руки женщин, быстрые, как птицы,
В перчатках синих, в ледяной воде,
Перебирают то, чему не возвратиться,
Что растворилось в общей череде.
Они не смотрят, пальцы знают дело,
Где плёнку снять, где жилу удалить.
Работа спорится умело и несмело,
И надо норму до конца добить.
Их взгляды пусты, в них не дрогнет жалость.
Конвейер съел её, как и остатки сил.
Осталась только тихая усталость
И гул машин, что мир собой накрыл.

А рядом, цех по переработке шкуры.
Тяжёлый, едкий, химикатный дух.
Солёные холсты сырой натуры,
Лишённые движения и слух.
Их сбросят в барабаны, как одежду,
Зальют раствором, вымочат дотла,
Чтоб уничтожить всякую надежду,
На запах пастбища, на капельку тепла.
И станет кожа гладкой, станет вещью,
Сырьём для курток, сумок, башмаков.
Живая карта, ставшая зловещей
Запиской из далёких облаков.

Санпропускник, конец рабочей смены.
Поток людей выходит из ворот.
Холодный душ смывает запах тлена,
Но он въедается под кожу, в плоть и в рот.
Они молчат, в автобус погружаясь,
В глазах их, отблеск стали и крюков.
И дома, к ужину с семьёй располагаясь,
Они разрежут молча свой кусок битков.
Не думая, не видя, не жалея.
Привычка, лучший в мире анестетик,
Работа кормит, душу холодея,
И замыкает страшный круг генетик.

А ночью комбинат не спит, он дышит,
Холодным паром, светится в ночи.
Его утроба переварить не слышит,
Тот крик, что в стенах заперт, что молчит.
Гудит трансформатор монотонно,
Как сердце монстра из бетонных плит.
И тонкий запах, едкий, похоронный,
Над спящим городом по ветру всё летит.
Неотвратимо, будто послесловье,
Короткий факт, простой, как дважды два,
Всё то, что мы зовём простой любовью
К куску бифштекса, было ведь... жива.