Колесо Фортуны

Колесо повернулось. Не то чтобы грянул гром —
просто лампа качнулась, и тень разбилась о стену.
Что мы знаем о судьбе? За любым пустяком
мним себе катастрофу — как минимум, перемену.

Так знакомый дверной, исцарапанный годами, косяк
вдруг становится входом туда, где никто не ответит.
Так часы, словно вор, озираются на каждый свой шаг,
уповая на то, что никто ничего не заметит.

В этом смысле вещам повезло. В них нет ни тоски, ни вины.
Стулу снится давление, перилам — тепло от ладони.
Их память точнее, поскольку они не должны
ни прощать, ни жалеть, ни спасаться от собственной боли.

Наша общая память — чулан, где покойники спят,
вперемешку с мечтами, пылью, истлевшей одеждой.
И скорее всего, наши мёртвые там сторожат
то, что прежде у нас ещё звалось надеждой.

И отсюда вопрос: кто кого пережил? Мертвецы
не стареют, не лгут, не меняют привычек и мнений.
Это мы забываем про них — в той немоте, как слепцы,
оставляем им право на точность своих отражений.

Бог вообще в этом мире как припозднившийся гость.
И фонарь занят снегом, подъезд увлечён темнотою.
И тоска, не спеша, перемелет здесь каждую кость,
оставляя две даты и имя под свежей чертою.

Я когда-то считал: если двигаться только наверх,
можно выйти из круга — хотя бы для передышки.
И, наверное, поэтому нет живых среди тех,
кто ушёл, не заметив, что небо — это отсутствие крышки.

Наверху так просторно. И только. Но где-то внизу
люди кажутся меньше — на несколько жизней, не метров.
И обман высоты — отодвинув себя за черту,
видеть ближнего только как сумму чужих километров.

Колесу безразлично, кто нынче сидит в облаках.
У него нет ни памяти, цели, суда, предпочтенья.
Поворот принимаем за край и немыслимый крах,
хоть для мира всё это — обычное свойство вращенья.

Тот, кто сверху, не больше свободен, чем тот, кто лежит
под накатом, привыкнув к его монотонному скрипу.
Первый видит полмира. Второй — никуда не спешит.
Трон похож, при известном масштабе, на дыбу.

Так случается ночью: в окне — некто молча стоит
перед мраком, но только за ним проступает иное.
И уже не понять, чьё дыхание плавит здесь лёд, и кто зрит
это мировращенье над мёртвым и вечным покоем.

Где металл, не нуждаясь в ответе, под осью, во тьме
продолжает скрипеть, словно ржавое время. На ложе
спит Фортуна. Моя бывшая. Или бывшая мной. Или всем —
что, возможно, одно и то же.