В 4-50 из Йорка снова в путь

Выдох состава вминает брусчатку в туман,
Йорк отторгает транзитную, липкую морось.
В десять минут до пяти завершен балаган,
поезд с рывком набирает чугунную скорость.
Влажный перрон, точно выскоблен, сжался - и вмиг
выплюнул нас в пустоту, где безглазые пашни
жадно глотают колесный, стальной черновик
и растворяют вдали островерхие башни.
Ты уезжаешь. Сосед по купе вжат в велюр,
спит, уронив на колени свинцовую кисть.
Сквозь амбразуру окна, мимо сонных гравюр,
тянется лес, упираясь в остывшую высь.

Слушай, как стыки чеканят глухой палимпсест,
дробью тупой выбивая слепые тире.
Мы - лишь кочующий блик переполненных мест,
сгусток тоски в громыхающей, тесной норе.
Что тебе снится, мой спутник, под стук холостой?
Римский штандарт или злая, косматая навь?
В этой летящей капсуле, над черной водой,
морок вплетается в стылую, жесткую явь.
Вектор начертан, и вспорота ткань окоема,
тамбур пропах табаком и озоновой гарью.
С каждым броском мы всё дальше от отчего дома,
с каждым броском становясь безымянною марью.

Утро крадется, как тать, по верхушкам оград,
серый суглинок вползает в продрогшую раму.
В 4:50 ты не сможешь отпрянуть назад,
чтобы спасти неслучившуюся панораму.
Всё, что ты помнил, сгорает, стирается в гул,
в голую тягу, не терпящую декораций.
Ветер со свистом в щелястую створку задул,
смяв натюрморт из билетов и старых квитанций.
И проводник, обходя полусонный состав,
смотрит сквозь нас, как на хлопья немого эфира.
Щелкают клещи. И ты замираешь, поняв:
Йорк был последней живой остановкою мира.