В море

      Вновь плыву с пляжа-берега к скалам-островам, чтобы набрать мидий. Море сегодня у этих скал почти не дышит. Зыбкая гладь лежит ровно, лишь лёгкая рябь пробегает по ней, если ветер касается поверхности. Вода достаточно прозрачна: дно на глубине 7-8 метров днём вполне различимо с поверхности. Подплываю. Останавливаюсь у кромки берега и забрасываю в каменную ложбину, на пару метров от границы воды, ласты для ног и для рук, непромокаемый рюкзак, прочный пенопластовый пояс, надувной плотик, поясной ремень ныряльщика и пока  многослойный пакет для мидий. Выхожу на берег, укладываю вещи упорядочено: чтобы плотик и пакеты не унесло порывом ветра, придавливаю их ластами. После этого начинаю собирать мидии. Делаю это двумя способами. Либо, сидя на уступе скалы, ноги в воде – опора на подводные природные ступени;  руками ощупываю окружающее мелководное пространство до полуметра в глубину, нахожу крупные мидии и раскачиваю, выкручиваю, вырываю раковины из их гнёзд-гроздей. После одного-двух оторванных моллюсков сбор идёт лучше, пока эта семья раковин не заканчивается. Есть и второй способ. Делаю то же самое, но находясь у берега в воде. Добытые мидии бросаю на скалу. Чаще сразу несколько. 2-3, иногда до 5. Изредка они разбиваются от удара. На звук и на запах прибегают небольшие крабы, чтобы полакомиться мясом ракушек. Не раз заставал восьминогих конкурентов за этим занятием, когда выходил собирать мидии в пакеты.
       Мидии на подводном ложе растут так тесно, словно чешуя на боку огромной рыбы. Кажется, что они спят. На самом деле каждая изо всех сил держится за камень, и есть отчего: мидия не может ни убежать, ни спрятаться, а многое, что живёт вокруг, хочет её съесть. Привязана она к скале в подводном царстве плотными белковыми, напоминающими тонкие канаты, биссусными нитями-якорями. Как они возникают? У мидии есть своеобразный орган – нога: небольшая, бурая, языком выходит из щели между створками, в ней находится железа, которая выделяет каплю клейкого белка. Нога прижимает каплю к камню, приклеивает её и растягивает в нить, а та твердеет в воде за несколько минут. Так, нить за нитью, мидия пришвартовывается к скале, и тот, кто отрывает её руками, чувствует, как эти нити крепко держат её и рвутся только от значительного усилия. Чаще всего оторвать моллюска сразу не получается. Кажется, что он сросся с породой навечно, стал частью камня. Пальцы вынуждены искать точку приложения, чтобы выдавить раковину из её своеобразного гнезда под определенным углом нажима, часто приходится раскачивать мидию, выкручивать её. Для этого нужна немалая сила в кисти, в пальцах.
       Но здесь, на подножии скал-островов идёт не только человеческая охота. Иная нескончаемая тихая битва, не прекращаясь, продолжается день за днём. Один из врагов мидии — Нуцелла, хищная улитка величиной с ноготь, с серой шершавой раковиной. Она выбирает жертву, медленно вползает на створку и присасывается. В подошве у неё  есть орган, что выделяет кислоту; кислота размягчает известь створки, а потом улитка выдвигает радулу – язык, ленту, усаженную роговыми зубчиками, и соскребает рыхлый слой, как напильником. Эта хищница способна медленно, долгими часами сверлить раковину своей жертвы: зубы скребут, выделяемая кислота проедает кальциевую броню, преодолевая примерно полмиллиметра за'  день. Постепенно появляется небольшое отверстие — примерно два миллиметра в диаметре. Дырочка получается круглая, ровная, словно от сверла, и уходит на неё день-два, а при толстой раковине – и все три. Когда стенка пробита, улитка просовывает в отверстие хоботок и пускает внутрь пищеварительный сок. Мидия ещё сокращается, ее сердце в страхе ускоренно бьётся, она обречена. Молюска, в его же доме, растворяют заживо с помощью пищеварительных ферментов и высасывают, словно коктейль через трубочку. Улитка не спеша поглощает питательный раствор и ползёт к следующей жертве. Бывает, впрочем, что до трапезы дело не доходит. Иногда улитку-агрессора в процессе ее охоты отбрасывает сильная волна или хватает голодный краб, либо другой хищник мешает ей довершить начатое. Тогда мидия спасена, даже если отверстие просверлено. Моллюск остаётся жив, хоть и с пробоиной в створке, и постепенно заделывает её изнутри перламутром. Рана заживает, лишь след от былого испытания остаётся на раковине.  А итог совершившихся трагедий – пустые створки – волна вынесет вам под ноги, словно почти ничего не сто'ящие сувениры.
        Крабы сверлить не умеют и не хотят. Они действуют совсем иначе, достаточно грубо. Каменный краб — широкий, бурый, с толстыми клешнями, чёрными на концах, — не церемонится, берёт мидию и
крошит края раковины клешнёй, как щипцами орех, и обламывает край створки кусок за куском, пока не доберётся до мяса, а потом разрывают плоть мидии, пожирая её. Бесцветная кровь парит в виде взвеси в окружающей воде... Ест он долго и как бы неопрятно, крошки раковины сыплются под ним на подводный склон, падают на дно. Иногда между крабами вспыхивает короткая драка за кусок – мясо крупной мидии. Кто сильнее, тот и получает добычу. А побеждённый нередко уходит без клешни: он сам отбрасывает её, чтобы вырваться, а новую отращивает за несколько линек. Линька — самое опасное время в жизни краба. Чтобы расти, ему нужно вылезти из собственного панциря, и после этого он день или два мягок, как устрица без панциря, уязвим словно живое желе. Он забивается под камень и ждёт, пока новый панцирь затвердеет, потому что в эти дни его съест почти кто угодно, и прежде всего его собственные родственники – другие крабы.
      Есть и иные хищники. Натициды сверлят шире – воронкой,  рапаны прижимают ногой и душат жертву. В южных морях морская звезда работает иначе: обхватывает раковину сотнями присосок и тянет. Не рывком — часами. Мышца мидии сильна, но устаёт; звезда не знает усталости в охоте, ибо секции-мышцы меняют друг друга, непрерывно действуя. Щели в полмиллиметра достаточно: туда звезда протискивает край своего вывернутого желудка и переваривает жертву прямо между её же створок, а потом втягивает край уже полного  желудка обратно. Осьминог сверлит успешнее улитки и впрыскивает слюну с ядом, расслабляющим мышцу: створки открываются сами, обед готов.
Червь полидора точит ходы в перламутре. Сосальщики кастрируют хозяина: живи, фильтруй, корми нас —  размножаться не обязательно.
      Внутри створок живой мидии тоже не всегда спокойно. Там нередко находится  квартирант — крабик-горошинка пиннотерес, он поселяется внутри мидии смолоду, ворует-кормится тем, что мидия отцедила для себя, а заодно обгрызает ей жабры. Однажды я обнаружил такого подселенца после того как в пароварке приготовил собранные мидии. Красный как варёный рак, почти микроскопический краб с гипертрофированной клешнёй лежал на тарелке. Иногда в толще раковины точит ходы червь, и мидия отгораживается от него перламутром; оттого створки изнутри бывают бугристы и вздуты. А если внутрь попадёт мелкий паразит или песчинка, которую не получается выбросить и нельзя убить, мидия обволакивает это вторжение слой за слоем и хоронит в себе; так рождается жемчужина. Кто ел мидии, тот, случалось, ощущал во рту твёрдую крупинку — вот это она и есть, крохотная жемчужина-гробница. Ещё одна напасть. Плоские черви селятся в половых железах мидии и выедают их. Моллюск  после этого живёт, цедит воду, растёт, но потомства больше не приносит и до конца дней кормит чужих детей вместо своих. Разнообразие охотников устрашает: глубоководные полурастения засасывают рачков сифоном-ловушкой, конусные моллюски поражают ядовитым гарпуном, вызывая мгновенный паралич.
      Но и мидии не совсем беззащитны. Порою они мстят, защищаясь. Когда хищная улитка нуцелла ползёт по колонии, соседние мидии одна за другой набрасывают на неё биссусные нити – десяток, другой, третий — и привязывают её к камню. Каждая нить тонка, но их набираются десятки, и скоро улитка не может ни ползти, ни есть и умирает от голода среди еды, а на её раковину уже оседает молодь – мидиевые личинки. Даже жемчужина не украшение, а склеп: порой мидия заживо замуровывает паразита слоями перламутра. Друг с другом мидии, впрочем, обходятся не лучше. Молодые садятся на старших, колония растёт слоями, и нижние остаются в темноте, без тока воды и без пищи; они слабеют, нити их истончаются, и однажды целый пласт, живые и мёртвые вперемешку, отрывается под собственной тяжестью и сползает в глубину, где их уже ждут крабы.      
      Сверху во'ды кажутся спокойными, почти сонными.
Однако море – это не только красота, но вечное единоборство, охота, война и поглощение – в тёплых водах, пронизанных лучами солнца или в холоде и тьме глубин. Прибрежная охота не останавливается. Каждый камень — место засады. Борбьба бесконечна: за место обитания, за пищу – слабые изгоняются или пожираются. Те, кто фильтрует воду сквозь себя, становятся добычей в тихой резне, ведь каждый день приглашает новых убийц –  подводных хищников. Здесь упорно сверлят,  безжалостно ломают, беспощадно душат. Бесконечная борьба, которую не слышно с берега. Все эти сражения, ловитвы, пир победивших происходят почти незаметно и беззвучно прямо перед вами, пока вы собираетесь в обратный путь, стоя на скале с пакетом мидий и с псевдонепромокаемым китайским рюкзаком на поясе.Лишь щелчки орудующих крабьих клешней будут немолчно слышны под водой пловцу, стоит только занырнуть в воду.
    В этом море и приливов, и отливов почти не видно. Сейчас практически штиль. Волна слабо колышет поверхность, течение едва ощущается. Не заметно, чтобы на границе воды что-то переменилось. Сверху видны те же чёрные раковины, та же бурая и зелёная бахрома водорослей, та же прозрачная вода, в которой солнце дрожит лучистым неводом. Иногда правда вода словно вскипает от проплывающих косяков кормящихся рыб... Человек вылезает из воды, выходит на скалу, собирает мидии в пакет. Готовясь в обратный путь, смотрит на эту воду и думает, что нет на свете ничего спокойнее моря в безветрие.