Жалеть

«...всякая истинная и чистая любовь — сострадание, и всякая любовь, которая не есть сострадание, есть себялюбие. Себялюбие — это [эрос*], сострадание — это [агапе**]»

Артур Шопенгауэр «Мир как воля и представление»


Любовь есть боль. Кто не болит (о другом), тот и не любит (другого).

В. В. Розанов. «Опавшие листья»


«У нас говорят, что, мол, любит, и очень,
Мол, балует, холит, ревнует, лелеет…
А, помню, старуха соседка короче,
Как встарь в деревнях, говорила: жалеет».

Ирина Снегова (советская поэтесса, из стихотворения «Любовь»)



Я опоздала на целую жизнь. Мне не следовало сюда возвращаться.

Я словно вернулась после катастрофы в свой дом, оставленный в спешке, — заросший, разграбленный. Дикая берёзовая роща затопила бывший проспект. Слепяще-белые стволы тянутся к небу колоннами языческого храма, где в мёртвой тишине шум ветра кажется шёпотом самого времени.

Липы превратились в сплошной коридор, сомкнувшийся над головой тёмным, глухим сводом. Медвяная падь смешивается с пылью, липнет к подошвам, будто затягивает в трясину. Аромат липового цвета — густой, медовый, приторно-сладкий — это запах моей мёртвой юности.

Мощные корни тополей поднимают тротуары, каштаны взламывают дорожное покрытие во дворах. Огромные пятипалые листья выпивают солнечный свет, и голая, влажная земля под ними усыпана колючими скорлупками прошлых лет. И свечи их горят как призрачные факелы на безмолвном траурном шествии. Из швов между балконными плитами, из водосточных желобов, из всех щелей и трещин торчат молодые ясеневые побеги.

Город захлебнулся безумным, удушливым цветением. Повсюду пахнет сыростью и прелью. Бывшие палисадники превратились в непроходимые колючие дебри абрикосов и вишен. Они стремительно сбросили кипень, и среди куцых, жёстких листьев появилась сморщенная кислая завязь.

Яблони и груши одичали. Ветки, согнувшиеся до самой земли под тяжестью мелких, горьких, никому не нужных плодов, теперь роняют цвет в пустоту.

Густые заросли акаций и жасмина укрывают асфальт погребальным саваном; белые лепестки осыпаются на ржавый металл брошенных машин, застревают в разбитых стёклах. Взметнувшаяся сирень тяжёлыми, обожжёнными солнцем гроздьями заглядывает в слепые чёрные глазницы пустых окон. На высоких рябинах всё ещё висят прошлогодние кисти не склёванных птицами ягод, которые за зиму превратились в сухие бурые капли, похожие на запёкшиеся раны.

Июнь накрыл город буйным, ядовито-зелёным ковром. Природа наступала со всех сторон, слепая, безжалостная, стирающая память. Всё вокруг замерло, почти не дыша, в ожидании надвигающегося ливня.

В этой неистовой зелени я с трудом смогла найти подъезд. Внутри он выглядит почти как раньше, только краска облезла. В темноте не горят лампочки, и лифт отключён. Счётчики сняты, дверь в квартиру выбита, и с неё содрана обшивка.

От сырости старый линолеум идёт волнами. Под моими шагами он пузырится, рвётся и хрустит, обнажая крошащийся сырой бетон. На стенах остались лишь ржавые кронштейны от батарей да рыжие потёки из срезанных труб. Из всей мебели в квартире уцелел только диван с изрезанной обивкой.

На единственной полоске обоев — плотные, пушистые, угольно-чёрные пятна плесени, напоминающие разлившуюся тушь или сажу. Плесень пахнет подвальной затхлостью и старой сырой бумагой. Чернота расползается из углов, она поднимается от пола языками и смыкается на потолке. Оконные рамы и двери сплошь покрыты огромными сухими струпьями масляной краски. Стёкла разбиты, их осколки застряли в прогнивших пазах, как зубы.

Узловатые кленовые ветви проросли внутрь комнаты, заслоняя окно, заменяя собой шторы. Порыв ветра качает сучья, и они обдают комнату резкой, горьковатой, сочной свежестью сломанного стебля. Листья дышат в лицо сырой прохладой. Смятые пальцами, они оставляют на коже горькое, вяжущее молоко. Этот сок пахнет железом и свежей кровью. Зелень здесь не охраняет мой покой — она празднует победу над ним.

Глядя на живую зелёную пелену, я поняла, что прошлого уже не будет. Оно осталось лишь в нашей памяти.

Моя прекрасная любовь, моя дорогая любовь, моя рваная рана, я несу тебя в себе, как раненую птицу, подбирая слова, которым суждено тотчас умереть в глубине твоих огромных глаз.

Я всегда знала, что любовь превращается в безусловное принятие уязвимости другого существа. Зрелое, сострадательное чувство видит раны, слабости, старение и несовершенства, но не отворачивается. Оно ничего не требует взамен. Это чистое стремление защитить, согреть и облегчить чужую боль, будь то близкий человек, птица или зверь. В сострадании исчезает гордыня. Это не взгляд сверху вниз: «Мне тебя жаль, потому что я сильнее», — а сопереживание на равных: «Я чувствую твою боль, как свою, потому что мы оба уязвимы перед лицом жизни».

Такая любовь видит ранимость и стремится её укрыть. Главным становится желание сберечь человека, нести на руках, сколько хватит сил. Когда-то слова «жалеть» и «любить» были неразделимы. Старые люди говорили «он её жалеет», когда хотели сказать о наивысшем проявлении любви, полной безграничной заботы и преданности.

Как неожиданно и остро я прожила вдруг твою конечность! Ужас от того, как ты смертен, хрупок и одинок перед лицом бездны, от того, что и тебя — не будет.

Тебя уже в тебе нет.

Ты стал старше на жизнь, а я пришла к тебе с распахнутым настежь сердцем, с такой огромной надеждой. Я шла к тебе с просьбой о жалости, как к последнему приюту. Шла в поисках глубокого со-страдания как высшей и самой зрелой формы любви.

В телефонной трубке твой голос звучит близко, гипнотически и маняще.
Динамик невероятно усиливает шуршание воздуха, шорох дыхания и мягкий песочный тембр, словно ты касаешься моего уха сухой, тёплой ладонью. Но в то же время этот шорох выдаёт уязвимость: голос не монолитен, он дышит, шуршит и готов сорваться от любого сильного чувства.

Реальность рассыпалась. Моё собственное тело перестало мне подчиняться: я не помню, как дышала, сидела или комкала в пальцах край одежды. Память отказалась фиксировать, куда я смотрела и что делала в ту секунду. Осталось только ощущение пластика в ладони. Мир сузился до размеров телефонной трубки. Всё моё существо превратилось в натянутую струну, которая вот-вот оборвётся.

Как я любила в эту минуту твой голос! Единственное, пожалуй, что я могла теперь любить. Ты говорил со мной заботливо и ласково, но в то же время как будто отстранённо и холодно. Или всё было наоборот? Это до сих пор не даёт мне покоя.

В твоём голосе сквозила противоестественная отеческая забота — и это было невыносимо, ведь ты старше меня всего на месяц. Ты забаррикадировался этой напускной мудростью от моей боли, и я поминутно чувствовала себя маленькой неразумной глупышкой, ничтожной перед лицом твоей мнимой правоты.

Я говорила тебе о катастрофе, о едва не случившейся смерти, о том, как выжигала себя изнутри ради чужих правил, ради проклятых кавычек и чужих безумных требований, которые едва не стоили мне жизни. Я ждала, что ты разделишь этот ужас.

Но ты лишь протянул — убаюкивающе, нежно, обволакивающе. Снисходительно: «Ну это же несерьёзно...» Твоё сострадание оказалось удушающим опекунством. Ты словно обесценил мою битву, низвёл этот кошмар до уровня детской шалости, словно хотел сказать: «Ты моя глупенькая девочка, опять занимаешься ерундой».

И в ту же секунду твоё тело тебя предавало. Против твоей воли на самом дне дыхания включался этот низкий, глубокий, пугающе сексуальный регистр. И сквозь этот контраст опеки, поучений и интимного субтона у меня перехватило дыхание от жуткого ощущения: я говорю с мужем, который просто ушёл утром на работу. Словно не было этих двадцати лет пустоты, словно время — это морок. Твой голос буднично и властно присваивал меня себе, пока твой разум возводил между нами стены.

Во мне ожило странное чувство, будто ты бьёшь меня по лицу наотмашь, а я, не чувствуя ударов, улыбаюсь тебе разбитыми губами.

Мысли о тебе оставляют сосущую пустоту в груди, обжигают изнутри острым, колючим, вскипающим льдом, словно ты выставил меня на мороз в одной рубашке. И посреди этого холода — абсурдная, отчаянная мысль: твои поцелуи, должно быть, похожи на пощёчины.


Примечания:
* Э́рос — в древнегреческой философии тип любви-страсти, основанной на чувственном влечении, обладании и эгоистическом желании получить удовольствие.
** Ага́пе — жертвенная, безусловная и бескорыстная любовь-сострадание, направленная на благо другого человека без требования чего-либо взамен.



(из цикла стихотворений в прозе «В своих школьных тетрадях в крови и пыли я прочла твоё имя»)