Её цинии

Когда она ушла, стояла осень. Любимая пора его жены. Берёзы, желтизной обожжены, под синью распустили ветки-косы. Они гуляли вместе по лесам. Корзинки пополнялись постепенно. Встречались им косуля и лиса, и рябчики роняли в листья пение.
Огромны мухоморы, хрусток груздь, морщинки все знакомы наизусть, но Он Её почти спустя полвека девчонкой видел – в тонких венках веки, кудрей каштановых сияние у лица. Он никогда любви не отрицал с минуты той, как встретился с судьбою. Она была мечтой, Его огнём, самой большой и самой острой болью, когда ушла... Наверняка туда, где цинии цветут ковром махровым, где вес и смысл утрачивает слово, где лишь одно мерило «навсегда».
И опустела жизнь, застыла жизнь. Все говорили – мол, давай, держись! Но больше в мире не осталось света. Он прожил зиму, и весну, и лето, и снова, без Неё уже, сентябрь. И также листья падали, летя, но по-другому рябчики звучали – как будто тоже ведали печали.
Он жил на даче с котофеем Тошей. Варил хреновину, копал картошку, и улыбался – редко, будто мельком. На сердце стынь, в кармане карамельки. Над головой такая синь и ширь, что впору птицу отпустить души. Вот только та покуда в бренном теле.
Звонили дети – навестить хотели. Он отказался – нет, простыл, поверьте! И накануне годовщины смерти Её – вдруг цинии все за ночь расцвели. Она сажала их во тьму земли, мечтала, чтобы что ни день – букет. И вот теперь их море – крупных, разных, но пыльные в дому пустуют вазы, ведь и Её теперь на свете нет.

То было в полдень – золотой и тёплый. Зайчата солнечные прыгали по стёклам, дайкон неспешно обсыхал в ведре. А Он стоял – на цинии смотрел. И прямо по ковру цветов босая шла юная Она, и смех бросала, и он скакал синицами вокруг. Она шагала в сарафане тонком с извечно непослушной пышной челкой, на перекрёсток самых нужных рук.
И что-то вдруг кольнуло старом в сердце. Он покачнулся, как под ветром деревце... Её лицо так близко, небо синее, и цинии, и цинии, и цинии...

1 сентября 2026 г.