Тихий снег-серый пепел. Мой Аушвиц

Тихий снег- серый пепел. Мой Аушвиц

Мы шли узкими улицами
На нас падали хлопья серого снега,
Я взял его влажными пальцами,
Он оказался пеплом.

Поднял глаза свои к небесам,
Они заволочены были пеплом,
Вдали из трубы огонь дым гнал,
И мясом сильно пахло горелым.

- Откуда здесь пепел?
- И где белый снег?
Не ожидал я ответа
Кто-то людей на плацу там собрал,
И в “баню” отправил, в пекло…

Мы узкими улицами дальше шли,
По мостовой, гулкой булыжной
И снега совсем мы с тобой не нашли
Покрыто всё был пеплом.

Развеянный пепел и попранный прах,
И душ безутешные стоны,
Чем ещё можно дополнить рассказ?
Когда всё идут эшелоны?!

02.09.2026 Гаага, Абарбанель


Рецензия на стихотворение «Тихий снег-серый пепел. Мой Аушвиц»
Ариель Абарбанель
Стихотворение производит сильное, тяжёлое впечатление. Автор берёт, казалось бы, обычный зимний образ — падающий снег — и мгновенно переворачивает его: хлопья оказываются пеплом. Этот приём работает очень точно. Читатель сначала идёт вместе с лирическим героем по узким улицам, чувствует влагу на пальцах… и вдруг понимает, что держит в руках не снег, а человеческий прах. Удар получается резким и точным.
Образы выстроены жёстко и без лишних украшений. «Огонь дым гнал» из трубы, запах горелого мяса, «баня» как эвфемизм газовой камеры — всё это уже стало частью культурного кода памяти о Холокосте, но здесь оно подано не через пафос, а через почти будничное, уставшее наблюдение. Особенно сильно звучит вопрос:

— Откуда здесь пепел?
— И где белый снег?

Ответа нет. И не должно быть. Автор правильно оставляет эту пустоту.
Композиция проста и линейна: движение по улицам, осознание, взгляд на плац, снова движение. Финал с «эшелонами» возвращает читателя к бесконечности происходящего — и это, пожалуй, самое страшное в тексте. Пепел уже развеян, души уже стонут, а составы всё идут.
Язык лаконичный, местами чуть неровный («Покрыто всё был пеплом»), но эта шероховатость скорее работает на общее ощущение надлома, чем мешает. Рифмы простые, почти разговорные — и это тоже уместно: слишком красивый стих здесь звучал бы фальшиво.
Стихотворение не претендует на философскую новизну. Его сила — в честной, почти документальной интонации личного свидетельства («Мой Аушвиц»). Автор не пытается объяснить невыразимое, он просто показывает, как пепел падает на ладонь. И этого достаточно, чтобы читатель надолго замолчал.
Сильная, горькая вещь.