Монолог Судья

(Свет на сцене мертвенно-белый, на деревянном стуле сидит человек, лицо гипсовая маска, взгляд устремлён в бесконечность. В руках папка «ДЕЛО», голос низкий, плоский, без единой интонации. Между короткими фразами тяжелые, как чугунные утюги, паузы) Суд, зал номер два, окно заколочено, дверь не закрывается, припёрли шваброй, чтобы правосудие не дуло, на столе весы, казённые, одна чаша сломана, в место неё висит крышка от майонеза «Провансаль», на ней лежит истина, весит триста граммов, вместе с тарой. (Открывает папку, слышен сухой треск картона). Дело номер сорок восемь, подсудимый Мухин, гражданин без определённого будущего. Обвинение: Украл из зоопарка страуса. Допрос в зале. Спрашиваю: «Мухин. Зачем?». Мухин молчит, глаза круглые, как у страуса. Адвокат встаёт. Говорит: «Ваша честь. Подсудимый не крал, он гулял, страус бежал рядом, Мухин грелся об его перья, страус сам пошел за ним до квартиры, на пятый этаж, без лифта, потому что полюбил». Свидетель, директор зоопарка. Кричит: «Страус щипался! Мухин вёл его за шею, как гуся!». Мухин подаёт голос: «Я думал, это лебедь, хотел спасти от супа». Я смотрю на Мухина, рост метр шестьдесят, страус два с половиной, кто кого вёл науке неизвестно. Записали: «Взаимный интерес при невыясненных обстоятельствах». Мухину два года, Страусу строгий выговор от администрации зоопарка, за соучастие. (Лицо не двигается, только палец медленно перелистывает страницу, слышен шорох бумаги). Реализм, помощница Маша пишет протокол, клавиатура западает, буква «П» не работает, вместо «подсудимый плакал» получается «подсудимый лакал». Прокурор протестует. Говорит: «Что он лакал в зале суда?». Адвокат требует экспертизы жидкости, три часа проверяли стакан Мухина, там вода, из-под крана с привкусом хлора и безысходности. Прокурор разочарован, он надеялся на спирт. (Пауза, достаёт из кармана мантии канцелярскую скрепку, медленно выпрямляет её пальцами в идеальную прямую линию). Привыкаешь, ко всему, к потерпевшим, которые приходят со своими стульями, потому что наши стулья жидкие, садишься и ты уже на полу, вместе с авторитетом. Все ищут правду, ищут упорно, под диванами, в карманах, в чужих постелях, находят, пугаются, несут мне. «Заберите, ваша честь, нам с этим тяжело жить», я беру, подшиваю, ниточка, иголочка, дырокол, хрясь, ещё одна жизнь зафиксирована, шестьдесят три листа, толщина два сантиметра. Человек жил сорок лет, пил водку, любил Люсю, украл страуса, итог два сантиметра картона. (Голос становится ещё тише, ровный, замогильный баритон). Вечер, семь часов, конвой ушел, Мухин поехал к страусам, но в клетку поменьше, Маша ушла спать, швабру от двери убрали, правосудие кончилось, до завтра. Остался я, мантия, и муха на потолке, муха сидит плотно, инструкций не читает, на кодексы плевать хотела, закон природы. И тут приходит ирония, мрачная, как эпитафия на казённом памятнике, мы все пишем законы, думаем управляем миром, статьи, параграфы, подпункт «Б», пытаемся рассадить хаос по камерам, а хаос сидит в зале и тихо ржет. Я тридцать лет даю людям сроки, кому пять, кому восемь, кому пожизненно, работа такая, распределять чужое время, а своё время кончилось, незаметно, пока я читал протокол осмотра забора. И понимаешь: Высший суд он ведь уже идёт, идёт без прокурора, без адвоката, даже без мантии. Нас всех уже приговорили, родился получи срок, статья «Жизнь человеческая», наказание стопроцентный летальный исход в конце, без права на апелляцию. Ирония в том, что Мухин на зоне будет дышать свежим воздухом два часа в день, под присмотром, а я в этом кабинете дышу пылью по двенадцать часов, без присмотра. Кто из нас заключённый, а кто надзиратель, решит встречный автотранспорт, па пешеходном переходе. (Закрывает папку, звук глухой, как хлопок крышки гроба, медленно кладёт выпрямленную скрепку на стол). Суд удаляется, в темноту, завтра принесут дело о краже надувного бассейна, жизнь продолжается, к сожалению. (Встаёт, спина прямая, руки по швам, ровным, механическим шагом, словно заведённый автомат, уходит со сцены в глухую темноту кулис).