Казнь в Редингской тюрьме

Известь глотает шаги. В каземате глухом
Рединг стирает рассвет до мышиного тона.
Рейтар уходит во двор, под дощатым венцом
ждет его люк и тяжелая пасть капюшона.
Все, что он знал о галопе и блеске клинков,
вжалось в один хрусткий слом перебитой гортани,
в час, когда ревность, прорвав баррикады замков,
сжала супругу на скомканном, тесном диване.
Он не скулит о пощаде. Шагая во мрак,
где одиночество просит сойти с парапета,
пальцы его вспоминают не саблю и флаг,
а леденящий изгиб неживого предмета.

Запах пеньки и карболки. Казенный прелат
скомкал молитву, страшась тишины и удушья.
Но арестант устремляет прищуренный взгляд
в щель эшафота, исполненный злого бездушья.
Смерть - это тяга земная. Бросок в пустоту.
Тяжесть падения лечит вернее ланцета.
Он задушил ее, чтобы не сдать красоту,
спрятав навеки от пошлого, липкого света.
Это - не ненависть. Это - глухой абсолют:
сделать плоть вечной, прервав кровеносную строчку.
И потому, когда грубый пеньковый хомут
лег на гортань, он шагает во тьму в одиночку.

Узел ломает кадык. Прерывается нить.
Всадник становится гирей на вдовьем канате.
Если Всевышний отважится это простить,
значит, он сам побывал в ледяном каземате.
Тех, кто в любви перешел роковой Рубикон,
где удушение кажется актом опеки.
Маятник замер. Исполнен казенный закон.
Страсть отступила. Бесследно. Отныне. Навеки.
Но, пока лекарь фиксирует смерть и распад,
он настигает жену на границе тумана,
чтобы обнять. И уже не вернуться назад,
выкрав любовь у судьбы и небесного плана.