Диалог четвёртый

Снаружи плыл глухой октябрьский свет,
в подвале пахло пылью и трухой.
От всех вещей остался только след,
а каждый звук казался шелухой.

Отдельная от комнаты стена.
Железный лист, скрипучая кровать.
Мне эта свалка не была нужна,
но я пришёл аренду обсуждать.

Хозяин места, старый шумовик,
сидел в углу и проволоку гнул.
Он к болтовне излишней не привык,
моргнул и молча указал на стул.

Над нами плыл белёсый полумрак,
где в зимнем поле человек шагал.
Вздохнул хозяин: «Получился брак».
Потёр глаза и медленно сказал:

«Мне нужен хруст, — он проворчал под нос. —
Скрип снежной корки под чужой ногой».
Я эту фразу принял как запрос.
Как технарю, мне путь открыт прямой.

Я вызвался помочь. В углу бубнил
старинный электрический сундук.
Я дверцу с силой для него открыл,
чтоб записать оригинальный звук.

Внутри густел классический мороз.
Решётку покрывал колючий лёд.
Я наколол кристаллов. И принёс
свой белый груз к динамикам вперёд.

Он дал отмашку. Красный свет мигнул.
Я с силой наступил на крошки льда.
Но звук в динамиках меня кольнул:
скрипела жесть и хлюпала вода.

Мы записали дубль. Ещё один.
Я бил по льду, давил его трубой.
Но микрофон ловил лишь «треск витрин»
и «мерзкий чавк», не связанный с зимой.

Мой строгий вывод превратился в брак:
материя на плёнке стала лгать.
Ведь снег есть лёд! Но выходил пустяк.
И суть зимы нельзя так передать.

Он стёр дорожку. Тяжело вздохнул.
Отставил мой поддон на грязный пол.
«Лёд не хрустит», — вполголоса шепнул,
и медленно вернулся за свой стол.

Он взял кусок потёртого сукна,
где был зашит обыденный крахмал.
На мониторе длилась тишина,
а шумовик мешок в руках сжимал.

И я услышал настоящий снег.
Скрипучий, плотный, стылый, вековой.
В экране тяжко падал человек,
и шаг его звучал передо мной.

Мой лёд в тазу блестел, теряя цвет.
Вода стекала каплями в зазор.
Экран моргнул. Пошёл другой сюжет:
он скомкал плёнку, чтоб сыграть костёр.