Диалог второй

Осела пыль на стёклах павильона,
горячий ветер гонит серый шлак.
И чёрная гора — тень террикона —
глотает свет, как первобытный мрак.

Здесь правит бал подземная порода,
и я стоял, читая этот срез,
как летопись в руках у счетовода:
карбон и мел, и каменный навес.

Со мной на лавке оказался рядом
обычный человек в густой пыли.
Он провожал автобус мутным взглядом,
как будто корабли на край земли.

Мне думалось про толщу литосферы,
где километры спрессовали мрак.
О том, как же малы людские меры,
когда ты в шахте совершаешь шаг.

На край скамьи он положил газету
и вынул плод, смахнув рукой песок.
И пополам разрезал, как монету,
оставив белый срез наискосок.

«Там, под землёй, где давит чёрный сланец, —
не удержавшись, начал я вопрос, —
вам кажется смешным наш верхний глянец,
и время там срывается вразнос?»

Он с хрустом откусил, не раздражаясь,
вздохнул, устав от пыльного бугра.
«Там просто крепь. И мы её, ругаясь,
чинили без просвета до утра.

Какой там космос… Трос пробило током.
А масло потекло из-под венца.
Вода пошла по штреку левым боком,
и смене этой не было конца».
    
Подъехал ПАЗ. Закашляли моторы,
в лицо пахнуло дымом и песком.
Шахтёр привстал, закончив разговоры,
подняв баул со сломанным замком.

Автобус постоял ещё немного, 
и скрылся за оранжевым бугром. 
А на скамье, забытый в диалоге, 
светился плод разрезанным нутром.