ТЫ

               Оглавление:
Предисловие
Ты
Линия имени
Линия
Эпитафия
На рассвете
Мировая константа
Лета
Давность преступления
Черновик
Невероятность Тебя
Боль
Сода
Саркома
Облака
Герань
Девственница
Религия
27 сонет
Место имения
Крот
Очи синие
Нейтронизация
Электролитическая диссоциация
Пластиковая упаковка
Имя
Рана
Жди меня
Тело мира
Исповедь диабетика
Опора
Встреча
К Тебе
Мука параллельности
Спряталась
Аскет
Загадка
Смена аспекта
Осевое время
Я возмущён!
Навсегда
В Начале
Везде
Анхель
Пропал аппетит
Одиночество
Эвридике
Торжество справедливости
На дне
Инициация
Мнемозина
Общая чаша
Упростите выражение
Метафора
Пенелопа
Личное местоимение (послесловие)


Предисловие

Философия – это упражнение в смерти, по крайней мере так считал Платон, и в этом смысле она тождественна настоящей поэзии, строки которой не переносят иных чернил кроме крови. И если философия открывает горизонт Неведомого, то поэзия – Бездну, по которой мы все живём.

Не все способны выдержать состояние абсолютной бездомности – ни потолка, ни стен! Профессоров философии, и достаточно известных, в мире не перечесть, но философов – единицы, это же можно сказать и о поэтах. Но это же можно сказать и о читателях, так как каждый читатель — это поэт и философ. Таким образом философов, поэтов и читателей на Земле очень немного.

Исходя из того, что только читатель может взять на себя труд прочтения предисловия, хочется поздравить его, как с открытием неизвестной земли, с неизвестным поэтом. Юрий Жаров придётся по душе немногим, но пройдётся по душе тех, кто способны проследовать за ним в его боль. Как были философы одной мысли: Лев Шестов, Сёрен Кьеркегор, Фридрих Ницше, так и внимание Жарова одержимо тайной Другого. Можно сказать, что он певец личностного бытия, вернее той кромки, на котором оно преломляется в отношение. Этот изгиб вызывает у поэта труднопереносимую боль, которую он и пытается излить в стихах.

Видимо Автор перенёс трагедию такого масштаба, что вся последующая его жизнь была лишь попыткой её осмыслить, и мы можем воспринимать его стихи как отчаянную попытку придать смысл бессмыслице. Парадоксальным образом поэт именно смысла и боится больше всего, как бы опасаясь того, что конечное дерзнёт объяснить бесконечное, и в этом его позиция родственна позднему Чехову, который всеми силами старался оставить читателя в тупике.

Апория – так называли древние греки ситуацию, когда мысль не может найти выхода, не потому, что трудно, а потому, что его попросту нет. Но его нет в том измерении, в котором мы напираем всеми своими жизненными силами. Сама безуспешность попыток понять, может открыть новое измерение, которое не даётся даром, а является следствием катарсиса.

Другой, к которому всеми силами устремлён Жаров недостижим. Порой непонятно о ком идёт речь: о Боге, матери, сестре или возлюбленной, так как Автор старается использовать личное местоимение лишь во втором лице причём порой пишет Ты с прописной буквы, а порой со строчной. Иногда в одном стихотворении слово «ты» встречается и в том и в другом виде – очевидно, что это делается намеренно чтобы подчеркнуть два модуса существования другого: как мировой данности (а значит и ограниченности) и вневременной бессмертной Личности.

В некоторые стихи прорывается конкретика и мы догадываемся, что другая это она, возлюбленная поэта, потерянная навсегда и, как бы похороненная в другой семье, как в могиле. Причём она представляется то в образе примерной жены, домохозяйки, то богини.

Порой кажется, что поэт кощунствует, как бы намеренно не различая, путая Возлюбленную и Бога, но видящий взгляд найдёт здесь продолжение темы библейской Песни Песней и эротических газелей суфиев, в которых красота тела возлюбленной становится иконой, местом встречи с Богом.

На первый взгляд наш Автор, как бы боится последнего вывода, на которые отважились суфии, но при внимательном прочтении можно ощутить отталкивание от него. Жаров возводя конкретное существование любимой в Абсолют отшатывается от последнего вывода – протестует против исчезновения тела и души конкретного человека в лучах божественной славы. Он не желает растворения своей возлюбленной в Боге и в Вечности, поэтому и само Время, и Пространство её конкретного бытия становится святым.

Жаров как бы противится бесконечному всеми силами стараясь утвердить, то что древние греки именовали словом «топос». В этом смысле поэзию Автора можно назвать топологической, или, лучше сказать, утопической.

Может показаться, что эта борьба есть дерзкое отвержение божьего мира со всеми его законами. Как некогда герой Достоевского отвергал грядущую гармонию, если она стоила слезы невинного ребёнка, так и Жаров отвергает Вечность как врачевство против Времени в котором навсегда свершилась «вселенская трагедия» разлучение с возлюбленной. В этом упорстве он чем-то напоминает Ницше, провозгласившего «вечное возвращение». Но Жарову не нужно возвращение – неповторимость любого мгновения жизни тождественно вечности именно в силу неповторимости: ничего нельзя изменить! Но в тоже время невозможно и принять! Мир где любящий навсегда разлучён с возлюбленным – неприемлем!

Как некогда, благочестивый идальго, Жаров в попытке защитить конкретность единичного бытия, бросается на всёперемалывающие лопасти времени. Самое страшное, что это и самоубийственно для него, так как в конкретности ставшего – он отвергнут возлюбленной.

Из этой безысходной муки он, как библейский Иов, бросает Богу вызов дерзновенно взывая Его к ответу.

Но в библейской истории на самом деле никакого ответа не последовало. Сначала Всемогущий давил авторитетом, а затем восстановил здоровье страдальца, дал ему новую жену и новых детей, и конечно, богатства ещё больше чем было до этого. Вероятнее всего этот happy end приписали благочестивые соферим. Мне же представляется, что Иов не только не был избавлен от страданий, но и не получил никакого ответа как его не получил на Кресте другой более поздний Иов.
В такой ситуации молчание Бога становится особенно звонким и из этой Тишины можно шагнуть во Тьму, как Ницше, или во Свет, как как Иисус, как некоторые узники Освенцима и заключённые ГУЛАГа.

Звенящая Тишина тождественно вопросу почему «всё так», «почему Ты меня оставил?» И поэт оставляет нас без ответа, так как кроме этого вопроса у него ничего нет!
Поэзия Жарова и есть попытка выразить вопрос, которым стала его жизнь: зачем я живу жизнь без неё, жизнь, жизнь похожую на непрестанное умирание без возможности умереть?

Подражая поэту, я написал здесь местоимение «она» с маленькой буквы, так как, он всеми силами, не хочет видеть за ликом возлюбленной Вечную Красоту, как некогда, Владимир Соловьёв, а скорее наоборот, жаждет, чтобы Она стала временной, конкретной. Здесь можно найти признаки безумия… или великой веры, что Сын Божий стал Сыном Человеческим не напрасно! Не для того же Он претворил воду в вино в Кане Галилейской, чтобы этот Мир сгорел в огне Вечности!

И здесь мы подошли к эпицентру недоумения! Этого мира не должно быть (так как в нём не встретились любящие, пролилась слезинка ребёнка, обрушился подъезд многоэтажного дома от попадания ракеты)! Но этот мир должен быть всегда со всеми живущими в нём в своём не преображённом теле (теле возлюбленной) как того хотел «безумный Фёдоров», как этого хочет «безумный поэт»!

Но тело возлюбленной, в своей неповторимости претерпевает бесконечный ряд распада от упругого холста до скомканной жизнью тряпки, и, это же тело, одновременно, и тело убийцы, который, своим маниакальным страхом о себе маленьком, кровавит землю!

И вот мы в недоумении остановились перед Неразрешимым, перед Тайной Мира, но не всем даровано этой тайной мучится – Жаров один из них. Видимо Бог доверил этому человеку нести Свою Тайну, а может быть и часть своей боли, ведь жизнь Бога — это неразделённая любовь к человеку!

Но здесь лучше замолчать и дать слово поэзии, которая, как говорил Бибихин тождественна молчанию (от себя добавлю –  молчанию Бога).

* * *

Стоит несколько слов сказать о самом Авторе. Юрий Жаров родился в 1960 году в городе Харькове, закончил профессиональное техническое училище по специальности токарь-фрезеровщик, учувствовал в поэтических кружках и печатался в заводской газете. Судя по тому, что писатель не получил высшего образования, по обилию неожиданных метафор из области физики, химии, истории и философии – можно удивиться его начитанности.

Женат не был, последние годы жизни болел – за ним ухаживала родная сестра. Погиб 24 февраля 2022 года от попадания высокоточной ракеты так как был единственной настоящей целью в этом городе, ибо неоднократно признавался своей сестре, что его мучает огонь, сжигающий изнутри. Он говорил, что мечтает о смерти как об избавлении.

Незадолго до трагедии, как будто предчувствуя свою кончину он передал сестре флэшку где был сборник стихотворений под названием «ТЫ». Она обратилась ко мне с просьбой опубликовать стихи своего брата.

И вот, перед нами живое слово того, кто, наконец упокоился от муки индивидуального бытия, и, надеюсь, вернулся к своей Возлюбленной.

Автор предисловия
29 августа 2026



Ты

До времени и рожденья,
Во тьме понимание зрело.
Ещё когда сердце не билось,
Тоска по Тебе стала явью.

Разомкнутое пространство,
Когда в колыбели являлось,
То лишь потому, что внутрь
Тебе войти предстояло.
Весь мир такой светлый и милый
Теплом Твоим согревался,
И я чтоб тебя увидеть
Учился видеть предметы.

Я им придавал очертанья
Которые стали формой,
И все они постепенно
Заполнили мир сознанья.

Когда, оступаясь меж ними,
Я делал шаги навстречу,
То комната, шатаясь,
Встречалась со мною полом.

Открылся мир как дорога
И Ты, наконец, явилась,
Но я, почему-то, в страхе
Прошёл одиноко мимо.


Линия Имени

Твоё имя, написанное на доске
мелом
по чёрному белым.
Рука твоя, смуглая по контрасту с белизной
линии
рассекающей чёрную плоскость
следом
оставляемой тысячами крошащихся
домиков, отжившего своё планктона,
который
также не мог противиться течению,
а может быть не хотел,
как и я захваченный движением
белизны
размыкающей черноту
ночи, скрывающейся за плоскостью жизни,
которая предстоит.
не во времени, а прямо сейчас –
в движении эфира, которое не начиналось и
никогда не кончится,
вращая сферы светил не по кругу –
по линии
Твоего имени.

               
Линия

Тебя любить – нет никаких оснований!
Если за основание понимать то, что лежит под,
То есть жути - читай пространства, из того
Из чего мы привыкли жить.

Это не предмет, не сущность – скорее акт
чистый от предпосылок, то есть не заключающийся во
взаимодействии, находящихся в пустоте,
тел с частотой звукового диапазона или слегка
углубляясь в инфра – дабы проникнуть внутрь
обнажённых истин в духе Густава Климта,
лежащих на протяжения холсте.
Нет!

Любовь — это скорее приглашение, которое
Можно не высказать, иль не услышать,
а можно и не принять
на себя труд войти в то, что уготовано
от века, или даже до того как…

В место, которого нет, в точку,
где пространство и время
сошлись топосом
ждущим заполнения,
пазлом не терпящего иной
линии соприкосновения чем
Ты!


Эпитафия

Имя, написанное на асфальте,
попираемое ногами идущих по жизни людей,
нацарапанное на штукатурке стены дома,
где мы живём,
даже если это будет эпитафия на аккуратном
камне в уютном кладбище Европы или
на уродливом куске керамогранита
с пятиконечной нерождественской звездой
среди родного мусора,
а может быть с восьмиконечным крестом или
луной в первой своей четверти и молодой
повеса, проходя мимо равнодушным взглядом
прочтёт и сразу отвернётся к тому,
что ему, пока, рядом –
оно немыслимое в третьем лице,
претерпев все склонения жизни и падежи,
наконец, упокоится в бесконечном
Ты.
               

На рассвете

Светает.
Отступая волной,
последним,
накрывая сном,
шуршит прошлое,
оставляя глаза
без улыбки
как у Джоконды.

Свет тает,
следом откуда
невозможно взглянуть,
как из графства Чешир
коту,
что улыбался несмотря…

Ты же
смотришь прямо
из ниоткуда,
глазами полными
слезой
или укора –
то есть в корень,
или основание
меня.



Мировая константа

Проведя большую часть жизни
без…
тебя уже невозможно представить,
как нельзя представить,
в виде обыкновенной дроби,
основание логарифма натурального,
или отношение окружности радиуса
к её длине.

Целая часть стёрлась
о жизни гальку и,
практически, не видна,
и, наверное, твой взгляд
не удастся узнать, но,
как свойственно мировой константе,
уменьшаясь развевающейся фаты шлейфом
цифр, уходящих в бесконечность
не повторяясь после запятой – это всё
Ты!
               
Жизнь временно пытается
выразить Тебя
через что-то другое:
детей, уют,
приготовленный вкусный обед,
или что-то подобное,
но в любом случае,
через Вселенную,
что вокруг.

Но это никогда не удастся,
так как, наоборот –
Мир можно выразить через
Тебя,
как через скорость света
метр!          
               

Лета

Забыть Тебя – это оксюморон,
а сказать проще –
бессмыслица невольная,
а может быть
намеренно высказанная
психологом, или духовником,
глупость.
               
Забыть возможно лишь то,
что было, то есть
ежедневные проблемы, которые
лишь модус колеса
белки,
что вместо того, чтобы
прятать орешки, дабы
было зимой что есть,
несётся слепой,
неведомой ей самой силой,
в никуда – то есть прямо
к цели.

Ты же не проблема вовсе, ибо
Тебя нельзя решить, –
это всё равно,
что вычерпать океан
или, хотя бы, море.

Но всё же, если обобщить,
и применить все
синтетические способности,
то можно вывести формулу,
которая будет иметь
бесконечное количество решений,
или ни одного,
как в моём случае.

Однако, нашедший корень
уравнения – просто ошибся, хотя
от тебя имеет детей и даже внуков,
но это несмотря, а скорее,
благодаря тому!
               
От тебя иметь –
значит оттолкнуться,
хотя толчок, видимо,
абсолютно неупругий,
то есть энергия движения
вся перешла во внутреннюю,
энергию тепла.
Помимо этого,
мне кажется – он грубо
округлил ответ, отрезав даль
бесконечной
непериодической дроби
уходящую далеко от него.

За-быть –
это значит стать за бытием,
То есть, попросту –
перестать!
Кроме способа Вертера –
другого нет!
 
Но в нём что-то не то!
Пред ним предстояло
прожить всю жизнь
без тебя,
разделяя одиночество,
которое у тебя не отнимет
никогда семья.   
         
Не будем подражать герою
Великого поэта, как многие
В веке осьмнадцатом.

Но всё же, –
если за-быть не получается –
так давайте попробуем за-есть
или за-пить,
понизить свой статус
до скотского –
это диалектика!
Это значит прямо по Гегелю –
снять все противоречия!
В снятом виде они,
как снятое молоко,
не питают,
за исключением элементарных,
страстей и легче становится
лежать на плоскости
в ожидании чуда –
но другого чуда нет
в этом мире,
кроме Тебя!



Давность преступленья

Зачем снова пришла? –
я тебя не звал!
и не чаял
в тебе души когда-то –
лет сорок тому назад,
но теперь
я другой,
а Ты – та же
и ждёшь,
чтобы я что-то сделал,
или, хотя бы,
сказал.

Но сделать
уже ничего нельзя,
и давно!

Ну зачем Ты пришла?
Как всегда, утром, когда
я собирался проснуться в день,
чтобы делать дела,
а Ты
вновь смотришь из
ниоткуда!

День начавшись
миновал себя
как безвкусный
и лишний,
и непонятно –
зачем я продолжаю
Тебя жить?
Или я уже умер? –
и просто не понял пока,
так как всё повторяется
снова и снова,
словно не ведётся отсчёт
срока давности
преступленья!


Черновик

Слушай:
зачем Ты так всё устроил? –
Это нехорошо! –
чтобы ни говорило Писание!
Ты требуешь от нас Поступка всегда,
когда мы к нему не готовы,
и не извещаешь заранее,
что шанс единственный!
Жизнь неделима,
как атом –
не вырвешь из
ученической тетрадки
и не скомкаешь
страницу,
на которой помарка,
чтобы начать заново.
Но Ты не объяснил заранее,
что бланк
единственный,
и, написанное,
то ли пером,
а может быть кровью
так и останется.
Давай договоримся:
всё, что было, вот это —
«каля-баля» —
не считается —
это просто черновик.
Не хочешь?
Неужели не можешь?
Постой, постой –
меня осенила догадка:
а может быть, у Тебя
тоже
черновик?

          
Невероятность Тебя

Ты не то, что возможно удержать,
как синицу в руке.

Или определить координаты и импульс,
как у журавля, в небе.

Тебя не выковырять из теста
как электрон из пудинга.

Не пройти минуя, касаясь орбиты,
в гравитационном манёвре,
как мимо планеты.
Место, доступное для попытки быть,
простёршееся до горизонта событий
непригодно для жизни –
в нём абсолютный вакуум:
плотность вероятности Тебя –
равна нулю!

Сколько ни обнимай
мировое пространство –
натыкаешься лишь на то,
что есть, то есть на
пустоту!


Боль
Боль, никто,
даже если очень сочувствует,
на себя не возьмёт,
как порой можно взять
огонь.

Она ревнива и,
желая быть единственной,
не терпит никого
рядом.

Чтобы это проверить –
мысленно подкрутим ручку,
интенсивности
и мир сорвётся в крик
пропадая за горизонтом
событий.

Наконец,
во всей Вселенной –
о мечта всех влюблённых –
она останется наедине
с тобой.

Боль бескорыстна:
ей не нужно от тебя
ни потомства,
ни уютного гнёздышка –
только ты!

Она готова
пожирать тебя
влюблённым взглядом
сколько угодно
долго.

Выдержишь ли
Порсены взгляд? –
зависит насколько
похож ты на
Сцеволу!

Но боль –
это не царь этрусков,
способный ценить
мужество -   
не отпустит!

К тому же развод,
как в Католической церкви,
запрещён бытия
канонами.

Сказать честно,
я к ней совсем даже
не равнодушен:
она вызывает во мне
ответное чувство,
и довольно сильное –
страдание.

К тому же, нельзя сказать,
что между нами
и вовсе ничего не было:
между нами –
жизнь!


Сода

Шихан — это не пиво!
Ибо – избегайте устаревших слов –
не выпить времени толщу вод,
скрывающую будущее
дна,
которое для живых
то ли многоэтажка, то ли
гора,
хотя в разрезе –
лишь слой
отложений осадочных
пород.

И случается,
из ничего словно из лифта
полипом влипнуть в жизнь изнутри
как в перламутр телом в квартиру,
что снимаешь на срок,
как свободу переживая
люфт.

Фильтруя ресницами времени воду,
моргая, ради пищи мига,
занимая не свою жилплощадь,
боясь уплотнения
или окончания аренды   
срока.

Но, всё равно:
сплющишься моллюском,
сомнёшься телом,
фундаментом
тем
кто выйдет
этажом выше,
и наступит,
пора когда
отпечаток былой жизни
превратят в щебень,
а затем в газ,
что выдыхают живые из себя,
а затем:
сложный технологический процесс,
и, наконец, выпадает в осадок
белый от безразличия
ко всем, кто был
порошок.

Если жгучей ночью
почувствуешь изжогу
от жажды жизни –
не прибегай к железу:
разведи в стакане воды
чайную ложку, выпей –
полегчает,
станет мягче изнутри
и уснёшь
без сновидений –
этот порошок
уже давно ничей
след.

               
Саркома

Я ближе к тебе
чем цветок
на подоконнике,
что нуждается не
в воде, а в
касании;

воздуха,
что ты вдыхаешь
или крови,
что толкает моё сердце
дабы снабжать кислородом
твои органы.

Однако,
я очень опасаюсь
твоей иммунной системы,
которая распознает
во мне чужое
и станет отторгать
словно злокачественную
опухоль.

Поэтому
я всеми силами
стараюсь не быть!
Скоро для того,
чтобы не быть
не потребуется усилий.

И, наконец,
метастазы
перестанут угрожать
тебе.


Облака

Время,
при нормальном атмосферном давлении
и комнатной температуре –
жизнь насытить не может -
как пар, прозрачно:
ни запаха, ни вкуса;
даже вчера и недавно –
лишь разбавленное теперь.

Но если его немного сжать
памятью,
то достигнешь точки росы –
из времени выпадет
туман прошлого,
что есть взвесь микроскопических
слёз
по тому, что не будет уже
никогда.

Если тёплым июньским днём
вы залюбуетесь белыми громадами
кучевых облаков –
знайте - это
работа памяти.


Герань

Недавно проходил мимо
дома где ты жила.

Около подъезда
успел вырасти
большой тополь –
его толстый ствол,
срезан,
как голова срочника,
на уровне
твоего этажа
коммунальными службами,

а на подоконнике
уже не стоят герани
уверенные что
твоя рука
их напоит,

и – Боже мой –
никогда бы не подумал,
что мне придётся объяснять то,
что я имею ввиду
цветок.


Девственница

Как правило,
видимо для того,
чтобы с тобой
не успели переспать,
ты приходишь рано
утром -

ошпаренный,
как от кипятка,
сном
брезжит потолок
рассветом,

а затем
приходит день,
как от смысла,
пустой от
Тебя.


Религия

Признаюсь, я так виноват –
долгое время изменял
Тебе!

Но это не прелюбодеяние –
скорее блуд:
развратница соблазнила
древностью своего рода,
обещанием будущей радости,
бесстыдством неприкрытых истин.

Когда она
дерзкими догматами,
обнажила свою тайну –
стала доступной и скучной
как буква.

При попытке вырваться
из цепких объятий –
грозила проклятием и
гибелью.

Теперь,
освободившись,
лишённый её блудных утех
я больше чем, когда – либо
нуждаюсь в Тебе!


27 сонет

Утруждённый пыльным днём,
Я иду к Тебе домой,
По ночам, как на привале,
Отдохнуть от дня желаю,
Только очи я сомкну –
Обретаю слепоту.

Ночью зрячим и слепым
Не увидеть света нимб,
Но как только Ты незрима
Колыханием эфира,
Тьму во тьму
Внесёшь как факел –
Обновятся ночи пятна.

И увижу я умом
Как далёк ещё
мой Дом!


Место имения

Местоимение –
это то, что вместо имени,
или часть речи, отвечающая на вопрос
«кто?»

во втором лице
то ли в дверь, то ли в сердце
Ты стучишься, и я спрашиваю
«Кто?»

от первого лица,
что есть лишь неведомым полем
наведённый заряд, или просто
«да» отделившееся от «нет»;

а строго говоря Я –
лишь место имения
Тебя.


Крот

Или ты умер, или дошёл до дна,
но в толще времени, пока есть чем жить,
кровью средь фактов каналом кротовым нора,
всё то, что мимо прополз в уменье быть…

иль не быть – широта мазка,
жизни размах между смертью и тем что есть,
ветром свободы шумит в висках,
выбор пока куда есть ползти.

Зря прямо в корень что силы стремлюсь к Тебе,
сытных минуя червей и личинок бред,
словно на хлеб насущный в большой нужде
фосфорным клубнем светясь подаёшь привет.

То, что кроты не видят совсем – не верь!
Там под землёю глубже чем солнца свет,
не отвлекаясь на всякую дребедень
корни вещей им дают ответ.


Очи синие

Очи твои синие –
отвали,
жаром побежалости
накали,
на губах потрескалось
от любви…

эх,
разметай копытами
дали синь,
набралась водица
куда ни кинь,
пересохло в горле
бурьян да пыль,

из копытца напиться,
ни дать, ни взять,
превратиться в козлёночка,
и опять,
обернуться в саван,
как в кокон и,
нет не бабочкой,
испокон,

как козла, играючи
в домино,
забивают до смерти
как в кино.


Нейтронизация
В прозрачной среде,
где пересекаются
наши взгляды -
электроны вдавливаются в ядро –
повышается не плотность,         
а бытия оче-видность.


Электролитическая диссоциация

С головой окунувшись во время-воду,
ощутил потерю – любви природу:
на единственной внешней орбитали
мой валентный электрон – не летает,
навсегда оставшись у тебя в залоге,
он обрёл пристанище как в берлоге
или норе, но понизив как страус
свой энергетический статус и
зарывшись в жизни песок как в могилу
я смотрю вокруг – ничего не мило:
окружают меня воды диполи,
отстраняя теснят твой взгляд ионный
обмен с тобой совершился полный
с чужаком связав, и выпал осадок –
бытовой пример – и раствор не сладок
для меня на вкус, но ещё солёный
как тернистый путь катиона,
жизнь ведёт тепловым движеньем
умножая хаос вожделеньем,
но уже устав повышать энтропию,
я к Тебе стремлюсь всем усильем,
ну включи же ток – в кои веки! –
я ещё далёк чтоб сомкнулись веки
навсегда и жажду – такова природа,
помоги достигнуть электрода,
чтобы я обрёл, наконец, спасенье
возвратив себя электрона вращенью –
это значит из того, что стало –
стать собой во чтобы ни было,
была убыль – подводя итоги
перед могилой – скучно мне
обивать пороги мирозданья –
я вернулся, обращаюсь давно
вокруг катода…
ну - включай же!


Пластиковая упаковка

Сказать, что ты та вещь
которой дорожат? –
да вовсе нет!
скорее – приложенье к ней
как тень к её походке,
которая внутри,
как бабочка, ещё
не развернулась,
из куколки своей,

ты кокон
без которого нельзя
рождаться в мир
людей теперь, когда
вещей так много
минуют мимо теплоты
их рук,

ты ценна тем,
что можно развернуть
разрезать, развязать
или сорвать как платье
перед употреблением –
нет не тебя,
а что за ним
скрывалось бы,
но ты прозрачна всем
смиренным существом
своим,

а что твоё? – лишь свет,
что пропускаешь сквозь,
тебя же нет – как нет святой
аббат Сугерий назвал бы
витражом,
стекающим веками
под аркой Сент-Дени
стеклом тяжёлым
вниз

но ты – наоборот
так эфемерна и утончена,
что плёнка бытия
тончайшего мешочка
внести дефекта масс
не в силах в показания
весов

изящных пальцев
полиэтилен
микронной толщины
гораздо тоньше,
нетерпенье рвёт
что можно
было развязать,
но поздно –
уже не залатать дыры
да и не нужно
никому
не жалко выбросить
в окно автомобиля,
или на траву, а
может в урну
даже,

кожура от огурца
или картофеля
неизмеримо толще,
но им погост - помойка,
а порой – компост,
но для тебя, в природе
круговорота нет -
в цепочки пищевые
не встроить то,
что не жило
совсем!


Имя

Всю жизнь,
что есть мочи,
старался молчать,
чтобы ненароком
не воскликнуть
от радости,
или не вскрикнуть
от боли,
обнажив заветное,
открыв как веру
незаживающую рану
ветру,

это молчание громче
закатного крика Мунка,
от него я почти оглох –
в душе тишина звонче,
чем рёв
авиационных двигателей,
в ушах механика,

но силы мои на исходе –
если они закончатся раньше,
чем закончится время –
могу не выдержать
и проговориться:

самое страшное даже не то,
что они услышат –
всё равно не поймут! –
страшнее, что я сам
могу поверить,
что Тебя так
зовут!


Рана

В детстве
мне
сделали операцию
без наркоза,
но рану не зашили
и не посыпали
стрептоцидом
как полагается,
а оставили гнить
на ветру
времени,
теперь, когда
всё прошло,
рана зажила
коркой
под названием –
я.


Жди Меня

Ожидание – это способ
быть во времени
мыслящего существа,
когда «ждать нечего» -
человек умирает,
если не сразу физически,
то по смыслу.

Но ждать можно
лишь Тебя!

Даже если мы встретимся –
я буду ждать Тебя
ещё сильнее!

Как масло
не смешивается с водой,
так и встреча
не смачивается временем –
покрывает плёнкой горизонт,
до которого не дойти.

Жизнь – это ожидание
встречи после того,
как она произошла!


Тело Мира

С самого начала
тело мира
светилось,
когда я прозрел,
что оно Твоё –
засияло так,
что я боялся
к нему прикоснуться,
чтобы не обжечься;
когда стало понятно,
что это не страшно -
было слишком
поздно!


Исповедь диабетика

В детстве сладость была разлита в свете,
ласке матери, в тёплом июньском дне,
это был дар, но непонятно чей,

когда впервые я увидел Тебя – стало ясно –
кто насыщает раствор глюкозой –
небольшой кусочек сахара,
тающий на дне стакана утреннего чая;
рядом с тобой – перенасыщенный раствор моно- и дисахаридов
с которым не может справится моя поджелудочная железа
и от недостатка инсулина или духа,
как диабетик стал избегать тебя как смерти,
но чай жизни стал горек словно настой полыни;

прошло полвека:

горечь рассосалась и вновь стала появляться сладость бытия –
я снова могу проснуться от радости не ожидая ничего впереди –
это знак того, что ты полностью растворилась в жизни
и если тебя встретить, то не узнаешь – ты некрасива,
а, может быть, поглупела, но это и не мудрено –
отдала всю свою сладость Вселенной.


Опора

С того момента,
когда твой взгляд
перестал быть опорой –
уже ничего
не удерживает меня
от падения кроме
Тебя!


Встреча

Посвящается Эмилии Дикинсон (1830 – 1886)
Ну вот и встретились, вернее встретил я –
сказать тебя, иль лишь твои стихи,
что младшая твоя сестра нашла в столе?
Что ты писала «в стол» – понятно
на Руси, где «слово государево и дело»
так родственны друг другу и пахнут кровью,
но что тебе грозило в сообществе благочестивых пуритан?
Иль благочестие есть тоже разновидность крови,
конечно, не «врага народа», но Бога самого врага –
что может быть страшнее!
А, в принципе, одной природы движение сердец народа, в этом смысле.
И вот тебя я встретил! – знаю твоё имя,
и даже фотография висит в сети, как на стене музея,
что музам изначально посвящён.
Но кто я для тебя?
Быть может не «в стол» писала ты, а мне
передала твои послания Лавинии горячая рука?
Ведь невозможно ни к кому писать –
любое слово словно Янус
не только на тебя взирает,
но и отверстые врата кому-то!
Мне?
Или любому,
к ногам которого прибой
послание в бутылке поднесёт,
в отчаянии брошенной тобой во время,
что зацепившись за подол,
разлилось морем,
как сосуд разбившись о предел,
что не смогла переступить ко мне шагнувши –
а может быть ко всем?
Одно лишь ясно –
перепад высот быть должен между нами,
ведь время, как река, течёт под склон.
А может всё наоборот –
таинственный насос всё тянет поршень вверх
и где же тот предел,
где уравняются давленье времени столба
и того, что давит (или Кто)?
Хотя скорее – всё равно как плоскость,
по завету Шпенглера, равна себе во всём
и не причина прошлое,
а факт ничем не обусловленный и,
уж тем боле, не условие того чтоб было так как есть!
Тогда – мы наравне, и вот моя рука!
Но ты не ощутишь,
и даже если я представлюсь,
не услышишь имени…
А может быть не надо представляться –
ведь это только представление моё о мне,
и имя мне моё неведомо как и тебе твоё
и только знак (не символ даже),
только знак, написанный санскритом «ты есть То»!
Стихи – это стихия где встречаются сердца,
но это так – для красного словца, и всё же:
кто может написать твои стихи? –
Тот кто прочесть их в состоянии –
ведь это всё равно!
И не во времени встречаемся –
в стихах, моих или твоих,
уже не различить!


К Тебе

Прильнув к груди –
зачёркнуто – к грудям –
в стремлении к Тебе
предел достигнут,
смертному не перейти
его границу –
тело – оно меж нами
встряло и теперь назад:
туда-сюда – бессмыслица,
казалось бы,
но вспомним,
что попятное движение планет,
как то, что есть,
в системе Птолемея прожило
две тысячи лет, пока
Коперник не воскликнул –
нет!

Мука параллельности
Дана прямая миру – Ты!
и точек бесконечное число,
на данной не лежащих.
Через каждую из них
всего одну прямую
что параллельна оной
можно провести.

Средь точек – Я,
алчущий вобрать,
всю линию
от края и до края!
 
Нет! – не согласен на наклон,
что склонностью зовётся:
не только точка – нужно всё
протяжение
Тебя!

За дерзость эту
наказан я жестоко –
отныне и вовек,
не суждено,
хотя бы в точке,
мне пересечь
Тебя!


Спряталась

С тобой – хоть на край света,
с тобой – в шалаше рай,
с тобой – умереть в один день!

Прошёл до края света,
заглянул во все шалаши
(получил по шее!) –
Тебя нигде нет!

осталось последнее средство -
умереть!




Аскет

У меня
очень скромные потребности –
мне ничего не надо!
кроме…
Тебя!


Загадка

Мой мальчик,
отгадай загадку:
Пока движется мимо –
Оно называется Время,
когда останавливается
напротив тебя –

Она меняет род
и с этого мгновения
называется …

(Смерть).



Смена аспекта

Время – это движущаяся Смерть,

Смерть – это остановившееся Время.



Осевое время

Нельзя потерять время
вися в переполненном автобусе, или
сидя в очереди в поликлинике на приём к бесплатному врачу,
а может быть стоя, на бесконечно долгом православном «богослужении» –
оно и так безнадёжно потеряно,
однако, как и у истории,
у человека есть «осевое время»:
его потеря –
невосполнима!




Я возмущён!

Почему твои родители,
а также родные
братья и сёстры
на тебя так похожи?

по какому праву?
по праву родства? –
нет такого права!
не имеют они никакого права!
 
по закону родства?
но род –
это характеристика множества,
а Ты –
единственная!


Навсегда!

В реестр достижений невозможно
вписать всё первое,
что стало – уж мертво!
возьмём, к примеру, «первый поцелуй» -
смейтесь, смейтесь, а что смешного? –
в ряд представлений вы поместили факт,
что памяти доступен как явленье в ряду других:
помыть посуду,
на помойку выкинуть мешок с остатками еды,
а он упрямо выпадает из ряда вон –
ироничная ухмылка над собой,
шутить попытка,
лишь тщетное усилье от себя
сокрыть потерю –
чистая утрата
всё первое!


В Начале!

Как обычно, с общих мест,
начнём и мы
стихотворенье про любовь:

когда однажды
в первый раз тебя увидел я,
то потерял:
дар речи?
нет – себя!
с тех пор… –
не то, не то! – простите:
от волненья путаются мысли –
начнём с начала:

короче, если со стороны взглянуть,
по виду ты была как все, не лучше и не хуже,
но вот беда: хоть краем глаза, за всю жизнь,
ни разу я не видел Тебя
со стороны,

и образом таким, неведом мне твой вид,
и в этом, даже Карл Линней не смог бы подсобить,
ведь для того чтобы вписать тебя в какой-то род,
семейство, класс отряд –
для начала потребен вид,

но Ты безвидна и пуста,
как Бездна
и над ней,
каждое мгновенье, верой
(иль надеждой,               
а может быть любовью?)               
мой дух творит
Тебя!


Везде!

Ты где? –
в прошедшем? –
хочу к тебе!

нельзя? запрещено?
я знаю, как на Зоне –
так не ходят:
нет пути назад!

и, невольно, упираясь,
и пятясь, словно рак,
подталкиваемый временем
я удаляюсь от…
давно свело мне шею
от смотренья вспять,
и позвоночник искривился –
я устал!

и наконец,
взглянул туда,
куда меня несёт –
               
улыбаясь,

Ты там               
давно уж ждёшь!


Анхель

Веками ожидая,
там далеко внизу
а проще – ждя дождя!

от края и до края,
простёрлась Ты

Земля…

рано, рано – до времени
 
сбирая влагу сверху,
обретши вес,
невольно, начинаю бег,
то есть, падение
к Тебе!

законы Бытия… оставьте –
физики – описывают мир,

однако с недостатком
иль с избытком
придётся округлить ответ,
а если нет ответа? –

а ответа нет!

к Тебе я падший:
такова моя природа –
прильнувший вниз –
иначе говоря!

тороплю движенье –
побыстрее желаю твоего
достигнуть дна,
чтоб в первый раз, хотя бы,
струя того коснулась
о что разбиться можно –
о Тебя!

но, в паденье, моя вода
встречает воздух
о который ударяясь,
взвесь капелек туманит облако –
вот след к Тебе
порыва Моего!

и это всё…

а если, так случится,
что подымешь взгляд
от стирки белья,

или закончишь
приготавливать обед
на кухне и
посмотришь на меня…

в окно, в окно!
конечно…

то может быть увидишь
радугу
в далёких капельках,
а проще –
разложение на спектр!



Пропал аппетит

Не вкусно
жить,
не хочется
есть,
то есть
быть…



Одиночество

Без Тебя
даровано мне жить
долго- долго…
зачем? –
наверное, для того,
чтоб разделить одиночество
вместе с Тобой,
но ты об этом никогда
не узнаешь!


Эвридике

Всю жизнь
стремился я,
чтоб умереть

в один и тот же день
с тобой!

но ты опередила и,
уязвлена змеёй
обыденности
в могиле ныне спишь
семьи,

и словно фантик,
осколком стёклышка
закрытый детскою рукой,
сокрыл красу
от неспособных,
в корень зреть,

так ты незрима ныне
в жизни родовой,

другой там властвует -
закон распада
красоты на быт,

с выделением тепла
идёт реакция
и умирание твоё
вниз по цепочке пищевой
дарует жизнь другим –
внутри семьи,
согреты все
теплом,

ты изничтожилась,
распалась на тепло, еду,
заботу, чистоту полов,
и лишь цветы, цветы...
на подоконнике

герани как венок,
а может знак...
тому, кто взглянет
на окно?

так почивай же в мире...
нет!

нет мира на Земле!
а под землёй Аид,
иль место
где не видно

никого!


Торжество Справедливости

Посвящается Анаксимандру

Несправедливо всё
что есть –
ведь нет такого права быть
ни у кого
и это беспредел:
небытия предел нарушен!
попраны права того что не было –
теперь возмездья ждать живым,
а наказанье – смерть!


На Дне
Горько!  –

так низко пал!
и это всё потому,
что страшно боюсь

Высоты…


Инициация

Я видел всё,
конечно, как во сне,
сначала
подвели тебя к реке,
кричали горько, горько и
осторожно поднимая вёсла,
чтоб капли падая
считали поцелуя миг,
Харон отчалил,
брег туманной полосой
дымился противоположный
обещая
полноту покоя,
на почву ту
ступив ногой своей ещё
такой знакомой
обрамлённой пухом
невинности
не попрано ещё
струилось время
мимо, мимо
не попадая в цель
как в туфлю,
что стремясь одеть
как всё случилось –
что?
да ничего –
одно и то же…
надоело:
а было как обычно
теперь уж повториться и
не раз!
и всё же
изменилось нечто,
или ничто? –
короче – как заведено
живём как люди,
то бишь – так как все!



Мнемозина

Нет весь я не умру! –
во мне всегда жива…
Кто?

Ты?

иль память
обо Мне?


Общая чаша

Забвение...
сладко, сладко
должно быть питие твоё,

лишь для того
в Аид готов я прорываться,

чтобы испить
тех самых вод,
что ты когда-то испила,
и, наконец, забуду...

Я Тебя!



Упростите выражение

Пифагор верил, что мир можно описать числом.

Допустим, но человек – это не число,
а отношение двух неизвестных Я и Ты.
Скорее даже произведения этих отношений:
Я к Ты и Ты к Я.

Это выражение можно упростить –
при сокращении они дают Единицу.

Но Единицей пифагорейская традиция именовала
Бога.


Метафора

Тебя можно сравнить
с квадратом Малевича,
а лучше – с дыркой в картонной коробке,
или нет – с чёрной дырой в созвездии Лебедя –
Ты также неотразима!


Пенелопа

Глаза ломила белизна,
что ты пятнадцать лет ткала,
 
упругостью пружинит холст и
даже кончиком волос
к нему не прикасалась колонка
художественная кисть, но
 
испугавшись чистоты
бежал я прочь ища
достойных красок
и любя тебя…
а может быть себя
теряя,
под вой сирен
о Сциллу и Харибду
измолол,
 
но скалы бытия неповоротливы
и технологический процесс
полвека занял,
на конец,
лелея краски порошок,
вернулся я,
но где же холст?
 
его не различить –
раскраска детская фломастером
заштрихован контур:
забор и дом,  вот папа, мама,
меж ними малые детишки
друг друга за руки держа,
стоят с улыбками, а может быть
смеются
надо мной,
 
а вот родной завод
по производству оптоволокна…
 
кто посмел!!! –
а было можно так?
 
но зачем не распускала ты холста!
чтобы отвадить женихов? –
ведь только Одиссей
способен на шедевр!
 
и отшатнулся я, швырнув,
развеяв темперы тяжёлый порошок
в пустом пространстве
 
слышу голос Твой:
«ну а теперь готов?»
 

Личное местоимение (послесловие)

Грамматика русского языка сообщает нам о том, что в группу личных местоимений входят такие слова, как я, мы, ты, вы, он, она, оно, они. Но строго говоря личных местоимений всего два – Я и Ты, так, как только они могут «указывать» на личность. Но когда мы говорим Ты – в акте произнесения слова нет никакого указания, поэтому глагол «указывать» мы и взяли в кавычки.

Личности связаны неразрывной связью, то есть в каждое мгновение времени «существуют» всегда в паре и предполагают друг друга. То есть по отдельности они не могут существовать, как не могут существовать отдельно друг от друга кварки (элементарные частицы из которых состоят протоны и нейтроны).

Квантовое описание сильного взаимодействия может служить замечательной иллюстрацией неразрывного отношения. Со школьной скамьи мы знаем, что разноимённые заряды притягиваются, но сила их притяжения уменьшается пропорционально квадрату расстояния, то есть, если мы увеличили расстояние между ними в два раза, то сила взаимодействия уменьшится в четыре. То же самое происходит и с гравитационным взаимодействием – именно поэтому мы можем не только, набрав определённую скорость, выйти на орбиту, но и насовсем оторваться от Земли.

Ничего подобного не может произойти с кварками, которые связаны сильным взаимодействием в пределах нуклона. В этих масштабах сильное взаимодействие имеет свойство возрастать с увеличением расстояния частиц друг от друга. Таким образом кварки немыслимы по отдельности, так как для того чтобы их разделить – потребуется бесконечно большая сила.

Однако эта аналогия неполная, так как кварки, хотя и не могут друг без друга, но они уже есть в нуклоне как налично существующие. Ничего подобного мы не можем сказать о личности. Строго говоря личность не существует как что-то отдельное (как индивид), то есть немыслима в атомарном состоянии. Она возникает лишь в отношении Я-Ты.

Об этом уже много написано книг, и, может показаться, что после знаменитого произведения Мартина Бубера «Я и Ты» уже нечего добавить. Но всегда остаётся что сказать, если даже всё сказано.

Существует две пары фундаментальных слов Я-Ты и я-оно, они предполагают два способа быть. В первом случае – это событие общения где Я обращено к Ты. Я подлинно есть лишь в своём отношении к Ты. Это отношение диалога, беседы. Ты ожидает меня везде – куда я направлю свой любящий взгляд.

Это отношение живо лишь в процессе, его невозможно проанализировать или посмотреть на него со стороны, так как при любом отходе в сторону второе лицо превращается в третье (а вместе с ним туда скатывается и первое). Вместо Я и Ты возникает он и она, присутствие Другого оставляет мир.

И, хотя внешне, может быть ничего не изменилось, мы мгновенно оказываемся в другом модусе существования в отношении другой пары слов я–оно. Слово «я» пишется здесь с маленькой буквы неслучайно – оно уже соскользнуло со своего пьедестала в область объектов.

В этой области и проходит основная часть нашей жизни. Она нам даже более привычна, так как в оперировании предметами мы, порой, бываем довольно успешны. В этой области возможно приобретение навыков, и карьерный рост. Это область римского права, науки, техники и «прогресса».

Жизнь в третьем лице позволяет стать бывалым: накопить опыт о неживых и живых предметах, посмотреть на своих близких и на себя «со стороны». В то время как в модусе Я-Ты никакой опыт невозможен – лишь отношение. Ты предстаёт как единство всего неподдающееся никакому анализу.

Он, она, они – мы видим, что в третьем лице местоимение склоняется по родам и числам; а также по падежам: её, его, их, ей, ему, им.

В третьем лице единица распадается на множество, каждая вещь становится разложима на множество атрибутов. Мы по косточкам можем разобрать его, её, их поступки, но в бытийной области я–оно ключа к сердцу другого нет – только отмычки.

В мире «оно» я теряет не только других, но и себя. Начинает стараться казаться более чем быть, или иметь более чем быть.

Состояние человека, погружённого в мир «оно» прекрасно описал Эрих Фромм в своей замечательной книге «Иметь или быть?».

Факт того, что в индоевропейских языках личные местоимения первых двух лиц не склоняются по родам – не случаен и питается глубокой мистической интуицией арийских народов. Полуостров Индостан является родиной Упанишад, в которых отношение с Богом выходит на личностный уровень. Бхакти – путь самозабвенной любви ко Всевышнему и Адвайта – путь «прихождения в себя» через отождествление с Тем, Кого нельзя даже именовать – вершина религиозного гения народов Индии.
В Буддизме, в котором «я» не только иллюзорно как в адвайте (в которой всё же есть выход из мнимого я в абсолютное Ты), но ни с чем не соотнесено – просто поток дхарм, сложившихся так или эдак в соответствии с безличным законом Кармы.
Недаром новая религия, зародившись в пределах Индуизма (как его кризис) не смогла прижиться на своей родине, но расцвела на благодатной почве Китая и Японии, где ощущение личностного начала в человеке исторически было очень слабо. Однако, китайский и японский также не различают по роду местоимения в первых двух лицах.
Исключение составляют семитские языки (иврит и арабский). Именно в этой среде и зародилась религия народа в которой завет заключён с «мы» – Иудаизм; и религия одинокого Бога, в которой все «я» делятся на бесконечно большой знаменатель – Ислам. Но даже в этих языках род у «я» и «ты» появляется лишь в согласовании с глаголами и прилагательными.

Подведя черту, можно утверждать, что практически во всех языках мира род личных местоимений появляется лишь в третьем лице, то есть, по терминологии Бубера, в области пары слов «я-оно».

Но именно в этой области находится тело любимой, любимого, врага – одним словом тело этого мира. Как только Я престаю смотреть Тебе в глаза – я могу различить тело как твоё «оно» существующее в своём роде (она или он). Как электрический заряд на проводник – тело наводит на «я» вожделение, равнодушие, отвращение (в зависимости от знака).

В стремлении к Тебе я натыкаюсь на тело как на предел, на границе которого возможны только возвратно-поступательные движения в мире предметов.

Нельзя сказать, что мир оно вовсе лишён Тебя – если бы было так, то жизнь была бы неотличима от смерти! Несмотря на то, что большую часть времени мы проживаем в мире «оно» –  жизнь нам, по-прежнему, мила. Это потому, что никакое оно без Тебя невозможно и любой камень лежащий на пыльной дороге несёт след Тебя.

Твоё тело, несмотря на то, что это объект в мире объектов – именно Твоё, оно воипостазировано Твоей личностью и посему неповторимо, уникально и может вернуть меня к себе. Что и происходит в тот момент, когда я встречаю Твой взгляд. В момент влюблённости пропадает оно – вожделение невозможно, есть только Ты!

«Ты!» – взываем мы дерзновенно в молитвах, гендерная разметка появляется лишь в священных писаниях, которые определены исторической эпохой.

«Отче наш» - заповедано нам обращаться к Тебе Твоим Сыном, но ты же и Мать (из этой интуиции возникает контрабандой, протащенный в христианство культ Божией Матери, который в народном сознании возводит Марию в статус отдельного божества, и перекликается с древним почитанием Изиды).

Как вы видите в моих рассуждениях, порой, не только пропадает различие по полам как в сонетах Шекспира, но и может показаться, что я путаю вечные божественные ипостаси Божества со временными человеческими лицами. Век назад это было бы нечестиво, но сейчас, когда «Бог умер» и разрешено всё, вряд ли кто-то посмеет возмутиться.

Причиной смерти Бога могло быть лишь одно событие – Он, окончательно, стал для нас третьим лицом: сначала в ритуале, затем в богословии, а затем и в догматике. Можно сказать, что религия – это комбинат по переводу второго личного местоимение в третье. Двухтысячелетнее усилие христианства по возведению памятника известному Богу можно считать успешно законченным.

Теперь, когда все религии мертвы, нас никто не спасёт кроме Тебя!
Тебя мы находим во взгляде возлюбленной, в рукопожатии друга, в ласке матери, в одобрении отца, в дереве, которое стоит при дорогое, в любом Ты, которое нас встречает.

Так Кто же, всё-таки Ты? Вечная божественная ипостась или «сотворённая личность»?
Но сотворить возможно лишь отвечающее на вопрос «что?», личность — это не вещь, не предмет среди предметов – её нет в мире того что есть! А раз этого не было и нет, то это невозможно и уничтожить.

Наш евклидов ум может предположить только одно: Бог — это не Троица – у него столько же ипостасей, сколько было есть и ещё будет людей на белом свете. Как вы видите, мы употребили здесь слово Бог в третьем лице, то есть встали на почву богословия и догматов, то есть почву смертельную для Него (в третьем лице все буквы строчные, но мы оставили прописную отдавая дань традиции). Таким образом наше рассуждение не столько безумно, сколько ненужно – нам необходимо отпрыгнуть от богословия как отпрыгивают от ядовитой змеи в область несказанного.

Но нас осенила догадка и мы продолжаем упорствовать. Ты – всегда раньше Я: Я возникает лишь в отношении к Ты. Ты первично – Я вторично (не во времени). Как не было времени, что у Отца не было Сына – так не было времени, чтобы у Ты не было Я.

Ну теперь мы, наконец, умолкаем и даём слово тишине, потому что сказать больше нельзя!

Автор послесловия 12 апреля 2026