Продолжение истории Монах и бес

Бес Легион, едва переступив порог монастыря, тут же спотыкается о порог — и не от неловкости, а будто сам порог его не пускает. Монахи переглядываются, а игумен только вздыхает: «Ну, началось».

Легион пытается держаться смиренно: складывает руки, опускает глаза, бормочет: «Я пришёл спасаться». Но уже через пять минут он не выдерживает и шепчет монаху Ивану: «Слушай, тут у вас так тихо, что слышно, как пыль по полу ползёт. Это точно спасение? Может, хоть колокол разок ударить, чтобы жизнь почувствовать?»

В первый же день Легион берётся за послушание — его ставят чистить картошку в трапезной. Но и тут у него всё выходит наизнанку: он чистит не кожуру, а саму картошку, оставляя кожуру целой, и искренне удивляется, когда повар хватается за голову: «Ты что творишь?!» Легион пожимает плечами: «Я думал, главное — стараться. А что стараться не в ту сторону — это уже вопрос к мирозданию».

Ночью, когда монастырь затихает, Легион тайком выходит во двор и пытается молиться. Но у него выходит не молитва, а какой-то странный монолог, в котором он то жалуется на судьбу, то спорит с небом, то вдруг начинает торговаться: «Ладно, я тут посижу, побуду смирным, но пусть хотя бы дождь не идёт. Или пусть идёт, но не на меня». Монах Иван, который вышел проверить, всё ли в порядке, слышит это и тихо смеётся: «Ты и молиться-то не умеешь, как будто это сделка». Легион обиженно отвечает: «А я привык договариваться. Это у меня навык такой».

На третий день игумен решает испытать Легиона: велит ему три дня стоять на коленях у ворот и просить у каждого входящего прощения — не за что-то конкретное, а просто так, «за смущение мира». Легион сначала возмущается: «Как это — ни за что просить прощения? Это же несправедливо!» Но потом входит во вкус и начинает подходить к каждому с такой искренней, почти театральной скорбью, что паломники начинают плакать, а один купец даже жертвует на монастырь вдвое больше обычного, решив, что перед ним святой подвижник. Игумен, увидев это, только качает головой: «Беса не переделать. Даже покаяние у него выходит как представление».

Однажды ночью Легион не выдерживает и признаётся келейнику Ивану: «Знаешь, я ведь не умею быть хорошим. У меня внутри всё время голос шепчет: „Сделай пакость, будет веселее“. Я его затыкаю, но он снова лезет». Иван, подумав, отвечает: «Значит, спасение твоё не в том, чтобы голос замолчал, а в том, чтобы ты его не слушал. Как будто ветер шумит — ты же не бежишь с ним спорить». Легион морщится: «Это скучно. Но, может, и правда надо попробовать».

И вот однажды утром, когда все монахи собираются на службу, Легион вдруг не идёт с ними, а остаётся у ворот. Когда Иван спрашивает, в чём дело, Легион тихо говорит: «Я тут подумал… может, моё место не внутри, а снаружи. Чтобы те, кто хочет уйти, не уходили. Чтобы кто-то стоял и говорил: „Подожди, не торопись“». Иван смотрит на него долго, потом кивает: «Может, это и есть твоё послушание».

С тех пор Легион становится «стражем порога»: он встречает путников, помогает старикам подняться по ступеням, отгоняет бродячих собак, а если кто-то приходит с тяжёлым сердцем — просто сидит рядом и молчит, потому что знает: иногда тишина громче любых слов. И хотя он по-прежнему ворчит, спорит и иногда делает всё не так, как надо, в монастыре начинают говорить, что «этот странный брат будто держит дверь, чтобы тьма не зашла, а свет не ушёл».

А когда игумен однажды спрашивает Легиона, чувствует ли он, что спасается, тот пожимает плечами и отвечает с привычной своей ухмылкой: «Не знаю, спасаюсь ли. Но я стараюсь не портить тут всё. А это уже кое-что».

Дни шли, Легион всё стоял у монастырских ворот, встречал путников, отгонял собак, а если кто-то плакал — просто садился рядом и молчал. Монахи потихоньку привыкли: «Странный брат, но вроде не вредит». Даже игумен, хоть и косился порой, всё же кивал: «Терпение у него есть. А это уже добродетель».

А в Аду тем временем творилось смятение.

Старшие бесы собрались на совет. Главный из них, Вельзевул (который терпеть не мог, когда кто-то из своих вдруг начинал «исправляться»), стукнул кулаком по раскалённому столу:

— Это что же выходит? Легион, наш лучший специалист по смущению умов, теперь сидит у ворот и молча смотрит на людей? Да он же так до святости досидится! Это позор для всего ведомства!

И решили: надо вернуть Легиона на путь зла. И не просто вернуть, а с блеском, с размахом, чтобы впредь никому неповадно было уходить в монастырь «спасаться».

Выбрали для этой миссии троих: Асмодея — мастера соблазнов, Бельфегора — специалиста по лени и унынию, и мелкого, но очень въедливого бесёнка по имени Щекотун, который умел находить самое слабое место и теребить его до тех пор, пока человек не сдавался.

Они явились в мир не с громом и молнией, а тихо, по-домашнему. Асмодей пришёл в виде заезжего купца с дорогими тканями и сладкими пирогами, Бельфегор — в виде бродячего монаха, который всё вздыхал и говорил: «Эх, всё тлен, ничего не стоит, даже молиться лень», а Щекотун вообще не показывался — он просто сидел где-то в тени и шептал Легиону на ухо разные мелкие пакости: «Ну что ты тут сидишь? Вон у того путника мешок тяжёлый, толкни его, пусть уронит. Смешно же будет!»

Первым к Легиону подошёл Асмодей. Улыбнулся, разложил перед ним ткани:

— Смотри, какая красота! Бархат, шёлк, золото. Ты ведь раньше любил всё яркое, блестящее. Давай, надень хоть пояс из парчи, будешь как князь.

Легион посмотрел, пощупал ткань, хмыкнул:

— Красиво, не спорю. Но у нас тут все в рясах ходят. Да и зачем мне это?

Асмодей прищурился:

— А помнишь, как мы с тобой в Константинополе… ну, не будем вспоминать. Но ты ведь не для этого создан — чтобы сидеть и смотреть на дорогу. Ты рождён, чтобы мир переворачивать!

Легион вздохнул:

— Может, и рождён. А теперь вот думаю, может, мир и так слишком часто переворачивают. Пусть хоть тут спокойно будет.

Асмодей понял, что словами не возьмёшь, и пошёл другим путём. Достал из мешка пирог с вишней — аромат пошёл такой, что у любого слюнки бы потекли.

— Попробуй. Один кусочек. Ради старых времён.

Легион понюхал, поморщился:

— У нас в трапезной сегодня щи. Простые, но честные. Я лучше их доем.

Асмодей только зубами скрипнул и отошёл.

Следом пришёл Бельфегор. Сел рядом с Легионом на камень, вздохнул так, будто на плечах у него весь мир лежал.

— Тяжко, брат. Всё тлен. Молись — не молись, всё равно ничего не меняется. Люди всё те же: злые, глупые, жадные. Зачем стараться? Лучше лечь в тень и подождать конца времён.

Легион посмотрел на него внимательно:

— Ты знаешь, я раньше сам так думал. И даже гордился этим. А потом понял: если всё тлен, то и зло тоже тлен. Значит, можно не делать его просто ради того, чтобы было.

Бельфегор нахмурился:

— Но ведь без зла скучно! Как же без искушений, без пакостей, без того, чтобы подставить ножку миру?

— Скучно, — согласился Легион. — Но, знаешь, иногда тишина бывает громче любой пакости.

Тут Бельфегор совсем расстроился и ушёл, бормоча: «Совсем пропал, совсем…»

А Щекотун тем временем не сдавался. Он шептал, ныл, подначивал: «Ну толкни, ну хоть раз! Ну скажи кому-нибудь гадость! Ну хоть камень в сторону пни!»

И вот однажды Легион не выдержал. Путник шёл, споткнулся о камень, чуть не упал. Легион хотел помочь, но Щекотун так громко зашептал: «Пусть упадёт! Будет смешно! Он сам виноват, что не смотрел под ноги!», что Легион на секунду замешкался. Путник упал.

И в этот момент Легион почувствовал такую тяжесть, какой раньше никогда не знал. Не физическую, а внутри — будто сердце стало свинцовым.

Он тут же бросился помогать, поднял путника, отряхнул, извинился, хотя тот и не понял, за что. А когда путник ушёл, Легион сел на тот самый камень и тихо сказал:

— Всё. Хватит.

И тут из тени вышел Щекотун — маленький, юркий, с хитрыми глазками.

— Ага! Я же говорил! Ты всё-таки сделал пакость! Теперь ты снова наш!

Легион поднял на него усталые глаза:

— Нет. Я не сделал пакость. Я её не предотвратил. Это хуже. Но именно поэтому я теперь точно знаю: я не хочу назад.

Щекотун затрясся от злости:

— Да ты просто боишься! Боишься быть собой!

— Я боюсь быть тем, кем был, — тихо ответил Легион. — И знаешь, это единственный страх, который меня сейчас держит.

В этот момент над монастырём прокатился тихий, но очень чистый колокольный звон. Щекотун вздрогнул, зашипел и исчез, будто его сдуло ветром.

А потом пришли все трое сразу — Асмодей, Бельфегор и даже Вельзевул, который не любил покидать Ад, но тут уж не выдержал. Они окружили Легиона, говорили, кричали, соблазняли, пугали, обещали власть, славу, вечную игру в злые шутки.

Но Легион стоял у ворот, смотрел на дорогу, на небо, на людей, идущих мимо, и вдруг сказал:

— Знаете, я понял одну вещь. Зло — это когда ты делаешь так, чтобы другому было больно. А я больше не хочу, чтобы кому-то было больно из-за меня. Даже если это будет «весело».

Вельзевул посмотрел на него долго, потом фыркнул:

— Ну и дурак. Пропадёшь тут.

— Может, и пропаду, — кивнул Легион. — Но не как злодей.

И тогда нечистая сила поняла: они его не вернут. Не потому что он стал святым, а потому что он наконец-то перестал хотеть быть злым просто так.

Они исчезли, оставив после себя только лёгкий запах серы, который тут же развеялся от свежего ветра.

А Легион остался стоять у ворот. И когда монах Иван подошёл и спросил: «Ты как?», Легион пожал плечами и сказал с прежней своей ухмылкой:

— Да вот, стою. Держу дверь. Чтобы тьма не зашла, а свет не ушёл. И, знаешь… мне это даже нравится.

После того как Щекотун с шипением исчез, а запах серы развеялся, Легион ещё долго сидел на камне у ворот, будто прислушиваясь к себе. Потом вздохнул, поправил рясу и снова встал на своё место — держать дверь.

А в Аду тем временем решили: раз тонкие методы не работают, надо брать масштабом. Вельзевул хлопнул ладонью по раскалённому столу:

— Хватит с ним шептаться! Нам нужен цирк! Такой, чтобы у него душа в пятки ушла… или наоборот, чтобы он от восторга снова злым стал!

И началась подготовка. Асмодей отвечал за зрелищность, Бельфегор — за уныние с размахом, а Щекотун, всё ещё обиженный, взялся за мелкие пакости и реквизит.

На рассвете следующего дня над монастырём вдруг повисло странное облако — не обычное, а будто из цветного дыма. Из него посыпались конфетти, блестящие ленточки и крошечные картонные рожицы, которые прилипали ко всему подряд: к рясам монахов, к колоколу, к усам старого сторожа. Монахи переглянулись, игумен только покачал головой: «Опять бесовщина. Но хоть красиво».

А потом из облака выплыла платформа на невидимых колёсах, и на ней — целый передвижной цирк. Клоуны в полосатых трико, жонглёры с огненными шарами, дрессированный козёл в цилиндре и даже акробаты, которые висели вниз головой прямо в воздухе без всяких канатов.

В центре всего этого великолепия стоял Асмодей в костюме циркового конферансье — с тростью, в цилиндре и с такой ослепительной улыбкой, что зубы слепили, как солнце.

— Дамы и господа! Бесы и монахи! Сегодня у нас особый гость — тот, кто забыл, как веселиться! Легион, выходи на арену! У нас тут такое, что даже святые бы аплодировали!

Легион стоял у ворот, смотрел на этот цирк и чесал в затылке.

— Это что, мне персонально?

Асмодей всплеснул руками:

— Конечно! Мы тут не просто так парились. Смотри, что у нас есть!

Он щёлкнул пальцами, и перед Легионом возникла сцена с иллюзиями: из ниоткуда появлялись горы золота, потом исчезали, потом превращались в пироги, потом в сапоги, потом снова в золото. Жонглёры подбрасывали мечи, которые на лету превращались в букеты, а потом опять в мечи. Козёл в цилиндре поклонился Легиону и протянул ему морковку.

— Ну же! — кричал Асмодей. — Разве тебе не хочется снова быть в центре внимания? Ты же любил эффектные появления!

Легион посмотрел на всё это, потом на монахов, которые потихоньку выглядывали из-за угла, и тихо сказал:

— Красиво. Но у нас сегодня постный день. Пироги не по уставу.

Тут вперёд выкатился Бельфегор, тоже в цирковом костюме, но нарочно потрёпанном, с грустными бубенчиками. Он тяжело вздохнул и поднял табличку с надписью: «Всё тлен. Даже цирк».

— Видишь, Легион? — пробормотал он. — Всё это мишура. Золото исчезнет, пироги засохнут, акробаты устанут. Зачем стараться? Давай лучше уйдём в тень, посидим, погрустим… по-старому.

Легион нахмурился:

— Ты цирк испортил. Тут люди старались, декорации строили, козлу цилиндр шили. А ты сразу «тлен». Не по-товарищески.

Бельфегор смущённо поправил бубенчики и отошёл в сторону.

Тем временем Щекотун не терял времени даром. Пока все отвлекались на шоу, он пробрался к колоколу и привязал к языку колокола связку погремушек. А потом тихонько подкрался к Легиону и шепнул:

— Толкни того жонглёра. Чуть-чуть. Пусть уронит мечи. Будет смешно!

Легион даже не повернул головы:

— Нет.

Щекотун зашипел:

— Да ты совсем скучным стал!

— Может, и стал, — спокойно ответил Легион. — Но зато теперь я не делаю глупостей просто потому, что кто-то шепчет.

И тут цирк решил пойти ва-банк. Асмодей махнул тростью, и платформа поднялась в воздух, а над ней развернулся огромный транспарант: «ЛЕГИОН, ВЕРНИСЬ К НАМ! ТЫ НАШ ЗВЕЗДА!»

Монахи ахнули. Игумен прикрыл глаза рукой: «Господи, спаси нас от этой рекламы».

Асмодей торжественно протянул Легиону корону из фальшивых рубинов и скипетр, который на конце светился и пускал искры.

— Вот! — воскликнул он. — Ты снова будешь великим! Ты будешь устраивать хаос, переворачивать города, делать так, чтобы все вспоминали твоё имя!

Легион посмотрел на корону, потом на свои грубые монашеские сапоги, потом на людей, которые стояли вокруг — на монахов, на путников, на старого сторожа, который улыбался, несмотря на приклеенную к усам рожицу.

— Знаешь, Асмодей, — сказал он тихо, но так, что даже акробаты перестали кувыркаться. — Я когда-то любил, когда на меня смотрели. Любил, когда все оборачивались. А теперь понимаю: когда на тебя все смотрят, ты не можешь просто помочь человеку мешок донести. Ты должен быть «великим», «ужасным», «легендарным». А иногда человеку просто надо, чтобы кто-то рядом постоял.

Асмодей замер с протянутой короной.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно, — кивнул Легион. — Я тут стою не для того, чтобы быть звездой. Я тут стою, чтобы дверь держать.

И в этот момент козёл в цилиндре, видимо, решив, что представление затянулось, боднул платформу. Платформа качнулась. Асмодей пошатнулся. Корона выпала из его руки, покатилась по дощатому настилу и свалилась прямо в ведро с водой, которое Щекотун поставил для другого трюка. Раздалось шипение, пошёл пар, и корона превратилась в кучку ржавой проволоки.

Акробаты не удержали равновесие и попадали друг на друга, жонглёры уронили мечи (к счастью, они снова стали букетами), а козёл, довольный результатом, снял цилиндр, поклонился и убежал в кусты.

Цирк рушился прямо на глазах. Асмодей стоял посреди этого хаоса, мокрый, помятый, с обрывками лент на плечах.

— Ну вот, — вздохнул Легион. — А ведь можно было просто чаю попить.

Вельзевул, который наблюдал за всем этим из отдельного облака, громко хлопнул себя по лбу (облако пошло рябью):

— Всё, хватит. Забираем оборудование. Этот номер не прошёл.

И нечистая сила начала сворачиваться: облака втягивались, конфетти исчезали, акробаты растворялись в воздухе. Только козёл ещё раз выглянул из кустов, фыркнул и подмигнул Легиону.

Когда всё стихло, над монастырём снова было обычное утреннее небо. Легион поправил рясу, стряхнул с плеча последнюю ленточку и снова встал у ворот.

Монах Иван подошёл, посмотрел на остатки конфетти и спросил:

— Ну, как оно? Тяжело было устоять перед таким шоу?

Легион усмехнулся:

— Тяжело было не рассмеяться. Но я справился.

— Значит, ты точно на своём месте, — кивнул Иван.

— Наверное, — пробормотал Легион, глядя на дорогу. — Хотя, если честно, козёл мне понравился. С ним было бы нескучно.

Иван рассмеялся:

— Тогда, может, оставим ему немного морковки у ворот? На всякий случай.

Легион кивнул, и они пошли вместе проверять, не осталось ли где-нибудь спрятанных погремушек.