Цена лебединой шеи

Было то на самом севере, в краю наших сосен да серых камней. Жили-были в одной деревне две подружки — Маруся-золотая коса да Любава-синие очи. Дружили они с самого рождения, водой не разольешь.

Как-то раз пошли подруги купаться к дальнему лесному озеру. Только разделись у старых валунов, только шагнули в парную воду, как слышат — ветки хрустят. Идут вдоль берега два парня видных: Николай-рыбак, что любую щуку из темной воды выудит, да Владимир-кузнец, чья рука тяжелее молота. Парни их тоже приметили, притаились за можжевеловым кустом и давай спорить:
— Кабы моя была Маруся, — говорит кузнец, — носил бы я её на руках. Да больно уж она кругла лицом стала, тяжела телом.
— А мне Любава глянется, — отвечает рыбак. — Статная девка, высокая. Вот если б похудела чуток, цены б ей не было. Слишком широки у неё бока стали.

Сказали так, скинули рубахи прямо на мох и полезли в озеро плескаться, о девках больше не думая. А подружки свои сарафаны похватали, лица платками закрыли до самых глаз, чтобы румяна позора не выдать, и убежали домой. Упали каждая на свою лавку, уткнулись в пуховые подушки — только перья летят, слезами умываются.

Наутро, едва первый петух пропел, поднялись девицы. Вышли во двор, взялись за работу, чтоб дурь из головы выбить. Солнце уже высоко стоит, жара июльская спину печет. Стоит Маруся, грядку полет, пот со лба льет ручьями. Вспомнила тут она старую бабушкину шепталку: кто хочет лебедем стать, должен крапивой живот свой кормить. Нашла за амбаром молодые стебли, обдала кипятком, чтоб не жглись, и села есть без соли и хлеба. Так и повелось: ест одну траву, исходит на глазах.
А Любава иначе рассудила. Она миску свою спрятала в холодный погреб. Как мать чугунок со щами достанет — Любава выйдет за дверь воздухом дышать. Ела один раз в день, когда солнце еще низко: три картошины в мундире да луковицу сухую.

Время шло, месяц за месяцем катился. Осень листья сбросила, зима сугробы намела, весна ручьи пустила. Глядит деревня — не узнать подруг. Истончали, одни скулы торчат, глаза огромные сделались. Самые завидные невесты на всю округу стали. Ходят павами, спины прямые, нос дерут выше ели. Про Николая с Владимиром и думать забыли — теперь им подавай заезжих князей или царевичей заморских.

Сидит Маруся на печи, укрыта тремя тулупами. Живот у неё огнем горит, кости сквозь кожу светятся, встать сил нет — ноги не держат.
— Что же ты, подруга верная, наделала? — спрашивает Любава, ставя на стол угощение. — Посмотри на себя, одна тень осталась.
— Худо мне, Любавушка, — шепчет Маруся. — Внутри всё ссохлось. Помираю я от голода своего красивого.
— То-то и оно, — отвечает Любава. — Наслушалась ты мужских слов глупых, вот и мучаешься. А я послушала — и вон какие хороводы вокруг моей избы водят. Теперь пусть сами помучаются, узнают, каково это — ради чужой прихоти душу рвать. Хватит нам, Маруся, красоту свою гробить.

Подала она подруге ковшик с густыми сливками, ломоть хлеба ржаного, свежего. Поела Маруся — слезы у неё из глаз полились, но внутри тепло стало. День ест, второй, третий. Плотью начала наливаться, кровь молодая по жилам побежала. Через неделю поднялась с печи краше прежнего — румяная, сильная, настоящая Карельская красавица.

Обнялись подруги посреди избы.
— Спасибо тебе, — говорит Маруся. — От смерти спасла.
— Это мы друг друга спасли, — отвечает Любава. — Больше никого слушать не станем. Ни кузнеца, ни рыбака, ни старой сплетницы. Будем жить как душа велит.

Так с тех пор и повелось. Остались они лучшими подругами, замуж вышли за добрых парней по своей воле, детей нарожали. А секрет их прост был: ешь, когда голоден, люби, кого сердце выберет, и никогда не смотри на мир чужими глазами.