Ответы критикам

***

О критики, засуньте ваши вкусы
туда, откуда родом ваш колхоз.
Бессмысленны блошиные укусы,
когда себя пускаешь под откос.

Тот, что корит поэта «слишком личным» -
наверное, не чувствовал, не жил.
Вам кажется безвкусным, неприличным -
лепить слова из крови и из жил.

Ваш мир стерилен, выверен, упрочен,
и нет в нём места буйным головам.
Поэт другим извечно озабочен,
к Копернику ревнуя, а не к вам.

Как раздразнить в себе такого зверя,
чтоб он пошёл бесстрашно на таран?
Так написать, чтобы услышать «верю»
от Режиссёра всех времён и стран!

Писать своё, до грани, до предела,
не думая, на смех или на грех.
Поэзия должна быть личным делом.
И лишь тогда она нужна для всех.

***

Я рада, что не всем по вкусу, –
а, может быть, не по зубам –
мои стихи, и их укусы
не то, что мёд и тазепам.

И если мыслящий убого
кривится: «это не моё»,
я думаю: и слава богу!
Летите мимо, вороньё,

летите мимо лесом, бором,
а строчки эти польщены,
что от таких вот как забором
навек они защищены.

***

Это входит в тебя иглою               
и вливается в кровь экстаз.
Это будущее, былое,
наши святцы, иконостас.

Это тени нам дорогие,
всё, что мучит, звучит, парит…
Как живут на земле другие,
кто не ведает, не творит?

Чем рассеивают темноты,
выпрямляют дней сколиоз
без высокой как небо ноты,
без того, что нельзя без слёз?

Но потеряны те моменты,
что впитала когда-то мать.
Но отсутствуют инструменты,
чтобы Это воспринимать.

Не до Бога им, не до Блока,
кто-то в оргиях, кто в торгах.
Как убого и неглубоко,
незатейливо в их мирках.

Они смотрят на нас спесиво,
разносол поднося ко ртам.
А я думаю: нет, спасибо…
О, спасибо, что я не там.

Моя жизнь, как в былинка в поле,
непонятная их меню,
что качаю как зуб от боли,
но другою не заменю.

Потому что нельзя без Блока,
и без облака, и без звёзд,
потому что когда мне плохо –
улыбается мир из слёз.

***

Ко мне любые не подходят мерки.
Когда стихами населяешь дом –
то сам себе и чёрт из табакерки,
и колесо фортуны, и фантом.

Слова способны превращаться в листья,
развеиваться пеплом на ветру.
И сколько б о спасенье ни молись я –
без вариантов всё-таки умру.

И может дождик стать последней каплей,
что чашу боли переполнит всклень...
Но так ли я живу ещё – не так ли –
задумываться что-то стало лень.

Мне хочется пожить чуть-чуть в пейзаже,
в любимой строчке, в чашечке цветка…
Глядь – мир болящий потихоньку зажил,
и сердце жаждет нового витка.

Как мир живой нам сочинён под руку –
чтоб гладить кошек, дерева кору
и обнимать ребёнка или друга –
для ласки руки созданы в миру.

А губы рождены для слов горячих,
чтоб души одинокие согреть...
И как же жалко тех глухих, незрячих,
что не умеют слышать и смотреть.

Глаза им застят деньги или земли,
и руки как клешни, чтоб загрести.
Им недоступны бабочки и стебли
и им до них вовек не дорасти.

*** 

Без сучка и задоринки гладкая ложь, 
равнодушия сытый и глянцевый нолик. 
Всё округло и залакировано сплошь. 
Их ничем не зацепишь, ничем не возьмёшь. 
Крутит жизнь без конца этот розовый ролик. 

Так привычен, наезжен ровнёхонький путь. 
Как боитесь прервать этот замкнутый круг вы! 
Но откроет, прочтёт ли когда кто-нибудь 
заскорузлую нежность, щемящую суть 
и любви угловатой корявые буквы? 

***

А я опять — о личной жизни,
такой далёкой от отчизны,
но близкой каждому, кто был
на этом свете и любил.

А я опять — о том же самом,
наперекор ханжам и хамам,
о сокровенном, дорогом
и осуждённом дураком.

Не о житье самцов и самок —
о том, что губит, словно амок,
о том, что мучает и жжёт
и этим душу бережёт.

Не потому ль — не заграничной —
Россия стала жизнью личной,
и весь наш шарик голубой
стал личной жизнью и судьбой.

***

Мои стихи — это письма себе,
которые вам доверяю,
когда, разбежавшись по синеве,
с себя как в омут ныряю.

О том, что было, что будет потом,
с собой борясь в рукопашной.
Я вам доверяю читать о том,
что мне самой будет страшно.

Как будто бы бездна глядит в меня
ощеренным диким оком.
Читайте, как гибнут средь бела дня
в пути своём одиноком.

А впрочем, зачем я тащу вас в ад,
не место тут слабонервным,
где мясо живое, где двести ватт,
где быть для расправы первым.

Идите туда, где речь-ручеёк,
где сделают вам красиво –
намёк, василёк, стишок-пустячок –
всё то, что душа просила.

А мне – вариться в своём котле,
на самом высоком месте,
то ль на метле, а то ли в петле,
но подле любви и чести.

***

Стихи беззащитны и хрупки.
Пройдя свои девять кругов,
разбились они на скорлупки
о твёрдые лбы бодряков.

Из каждой кораблики сделав,
пустить их по лужицам мчать...
Ведь словно горохом об стену
бессмысленно в душу стучать.

О ты, толстокожее братство,
твои животы что щиты.
Тебе недоступно богатство
тоски, нищеты и тщеты.

Копытами в землю врастая,
понять ли сию благодать,
какая она непростая
и как она может летать.

Но жаворонок с небосвода
поёт не за ради пшена.
Поэзия – это свобода.
Она никому не должна.

Сидел ли, над строчкою плача,
гляделся ли в кружево крон,
о ты, одноклеточный мачо,
счастливый слепой эмбрион?

Укрыться от истины мира
в утёсах прокрустовых лож,
стоять у руля и кормила,
прихлёбывав с ложечки ложь.

Но вслушаться в сердце поэта –
тревожно, опасно, смурно...
Что мучит его до рассвета –
понять среди вас не дано.

В ударе он или в миноре,
но если вам станет невмочь, –
берёт на себя вашу горечь,
отчаянье, немочь и ночь.

Пусть сердце его из бумаги,
и сам он — почти эфемер,
поэт подаёт вам отваги
мальчишески-дерзкий пример.

Он взгляд не отводит от бездны,
паря над вселенною всей.
Ему глубоко бесполезны
советы разумных друзей.

По волчьему ездя билету,
бесстрашно заглянет в тиши
в шкафы, где таятся скелеты,
и в чёрные дыры души.

Примите же, сытые люди,
чья жизнь чепуха и труха,
сожжённую душу на блюде,
кровавое мясо стиха.

Несчастное счастье поэта,
печальная радость творца!
Пока твоя песня не спета,
тебя не убить до конца.

***

Нету ни слёз и ни ран у строчки, –
это словно герань в горшочке.
Как худосочные бальзамины –
ненастоящее — мимо, мнимо.
Это гербарий, литература,
запись нотная, партитура,
незвучащее, неживое,
пусть весёлое, призовое,
но так вяло, так тухло, дохло,
всё зачахло давно, засохло...
И любимый ваш позитивчик
на навязший в зубах мотивчик,
строки, крытые лаком, глянцем,
со здоровым в лице румянцем –
это маска для маскарада,
отторгает таких Эрато.

Мрак Квадрата и крики Мунка,
боль за брата, живая мука,
взгляды в бездну, ходьба по краю
и тоска, что не умираю...
Да, невесело, страшно, стрёмно,
это то что во сне орём мы,
и от пепла того горенья
жизни скорчиваются шагренью.
Ветра колючего рваные ритмы,
словно касанье щеки небритой,
когда брезжится по былому,
словно режется по живому.
Вот тогда только это Слово,
что кленово и вечно ново,
когда корни, судьба, натура…
Остальное – литература.


*** 
Мы, поэты, люди голые... 
А.Ахматова 

Мы голые люди, весёлые люди, 
мы служим хорошей мишенью для судей. 

Что колет вам глаз, непотребно, прожжённо, 
заметней на том, что всегда обнажённо. 

Мы голые люди, мы полые люди, 
набитые хламом идей, словоблудий. 

Кто в руку положит, кто бросит в нас камень, 
вы можете голыми брать нас руками. 

Мы дикие люди, косматые звери, 
в нас души распахнуты настежь, как двери. 

Нам нечем укрыться и некуда деться. 
Дрожит на ветру оголённое сердце. 


***

Вспоминаются как во сне
с местной шушерой поединки.
Ни одной статьи обо мне —
только пасквили, анонимки.

Пробивались те, кто ловки,
отщепенкам же нет доверья,
только козни, плевки, хлопки
перед носом закрытой дверью.

«Что, других у нас что ли нет?» —
в урну выбросив объявленье.
Чёрный список, волчий билет,
уготованное забвенье.

Но не стала я тратить слов
и рубить вам драконьи шеи.
Я взметнулась поверх голов, —
чернокнижница, ворожея.

Я смогла эту ноту взять,
разговаривать там с богами.
Вам оттуда меня не взять
и не вытоптать сапогами.

Что останется тут от вас?
Коллективные фотоснимки,
чуткий слух на команду фас
и трусливые анонимки.

Как тогда меня ни души —
не закрыть предо мной шлагбаум.
Не запачкать моей души
и фамилии Тетельбаум.

***

Поэт с писательским билетом
тогда мне вынес приговор:
«Нет, ей не стать, увы, поэтом».
И был закончен разговор.

Меня отец привёл в газету.
Мне было девять-десять лет.
Поэт со мною вёл беседу
о том, что мне писать не след.

Не быть поэтом мне, и точка.
Я им не ровня, не родня.
Я просто папенькина дочка,
а он хлопочет за меня.

Читала я того поэта –
про песню пашни и станка.
Чтоб так писать про всё про это,
моя кишка была тонка.

Тогда их так писать учили –
про класс рабочий, мир и труд.
Давно стихи те опочили.
От них, казалось, мухи мрут.

А я писала как дышала
всё о любви и о весне,
о том, кого я обожала
и сладко видела во сне.

Но это было мелкотемье, –
поэт внушал мне свысока,
что занимаюсь мол не тем я,
и не по возрасту тоска.

Казалась ручка пистолетом.
Я помню взгляда холодец…
Но я уже была поэтом.
То знали я и мой отец.

Мы вышли на морозный  воздух,
ходила кругом голова...
А в небе расцветали звёзды,
как в сердце – главные слова.

Снежинки губы холодили,
и мир хотел быть мной воспет...
А звёзды сверху мне твердили,
что я поэт, поэт, поэт!

***

Вот мои события:
облако плыло.
От его прибытия
сделалось светло.

И каштаны падали
как слова к ногам,
будто вместо падали –
чистый чистоган.

Детский смех доносится,
чей-то разговор…
Всё в строку мне просится,
всё беру как вор.

Только не руками лишь,
а сетчаткой глаз...
Превращаю камешки
в жемчуг и алмаз.

Вовсе не умелей вас,
светом ослепя.
Просто я осмелилась
на саму себя.

*** 

А рыба каждого стиха 
несёт в раскрытой пасти 
невинность утра, мрак греха, 
страдания и страсти. 

Что этой рыбе западня, 
наживки, сети, снасти! 
Ведь у поэта – ни отнять, 
ни дать не в вашей власти. 

***

Не по клише и трафарету
кладу свою я колею.
Такой ещё быть может нету...
А на линейки я плюю.

Не знают строчки дисциплины,
их не воспитываю я.
Они с линеек как с трамплина
ныряют в гущу бытия.

Я с ними не хожу по струнке,
нутро само меня ведёт
и создаёт свои рисунки,
как Бог мне на душу кладёт.

Мне не дари тетрадь в линейку,
и в клетку тоже не терплю.
Лишь чистый лист – моя ячейка,
где я живу, дышу, люблю.

Пусть будут, может быть, неровны –
не так чисты и велики,
но будут только чистокровны
моей судьбы черновики.

***

Я стрекоза накануне зимы.
Хоть не в пример муравью
понаписала на срок Колымы,
но всё равно ай лав ю.

Да я всё пела и петь буду впредь
и танцевать свою жизнь.
Пусть муравьи обрекают на смерть
и говорят: отвяжись.

Путь стрекозы от материй далёк –
это полёт, огонёк,
это на высшее счастье намёк,
а муравью невдомёк.

Для муравья только будни и долг,
горы земли и песка.
Лучше уж страшный в лесу серый волк,
чем тот премудрый пескарь.

О стрекозиная радость моя,
пусть от дыханья зимы
ты улетела в другие края,
где ни морозов, ни тьмы,

а для меня лишь осталось «фью-фью» –
этого хватит вполне...
Я не приду на поклон к муравью,
пусть он завидует мне.

***

Членства и званий не ведала,
не отступав ни на шаг,
высшей считая победою 
ветер свободы в ушах.

И, зазываема кланами,
я не вступала туда,
где продавались и кланялись,
Бог уберёг от стыда.

Выпала радость и таинство –
среди чинов и речей,
как Одиссей или Анненский,
зваться никем и ничьей.

Но пронести словно манию,
знак королевских кровей –
лучшую должность и звание –
быть половинкой твоей.

***

Мне написал на стихире комент
критик один недовольный:
«кроме люблю ничего больше нет».
Вольно же мне, бесконвойной,

жить, ничего в себе не схороня,
вечности петь серенаду.
Да, ничего нет, любви окромя,
а ничего и не надо.

Да, никому писанина моя,
разве что только народу,
хоть и народ, как большая семья,
часто не без урода.

Нет ничего, что превыше любви,
по убежденью поэта.
Что может лучше быть между людьми,
чем лишь безделица эта?

К вам обращаюсь, слепые кроты,
всем, кого лирика бесит:
все сверхидейные ваши труды
строчка любви перевесит.

В мире, погрязшем в грязи и крови,
в тир превращённом и в битву,
нет ничего выше слова любви,
что я шепчу как молитву.

***

В моих стихах нет жести или стёба
и выкрутасов модной крутизны,
мне главное, слова на месте чтобы,
как камешки голы и тем честны.

Чтоб не сверкали образы как стразы,
не обжигали строки как огонь,
а чтобы шли доверчивые фразы
и утыкались носиком в ладонь.

Стихи – не мания, не паранойя,
не фейерверк, не ведьма на метле,
они – иное: тёплое, родное,
чего так не хватает на земле.

***

Стихи, отложенные в стол,
как хлеб, со временем черствеют.
Когда живому скажешь: стоп, –
оно как будто соловеет.

Стихи тогда лишь хороши –
век у живого знать короткий –
когда они слетят с души
как с раскалённой сковородки.

Не оставляй их на потом.
Отложишь – и уже не вспомнишь,
как пах тот сорванный бутон,
когда ты грезила о том лишь.

Стихи, отложенный в стол,
похожи на сухой гербарий.
Уже не возродится то,
что родилось в слепом угаре.

Ты отшлифуешь, отскоблишь,
живое подержав в неволи,
и станет мёртвым слепком лишь 
комок из трепета и боли.

* * *

Обменяла жизнь на поэзию,
но надеялась, что Господь
всё ж для пущего равновесия
мне оставит хотя б щепоть.

Нет, всю жизнь я свою прогрезила,
видя сны одни из-под век.
Мне одна лишь стезя – поэзия,
как репрессия на весь век.

Но не страшен мне мир укусами
в невесомом моём тылу.
Я в тарелке своей, в соку своём,
я в стихии своей плыву.

Паутинку в себе разматывать
и плести из неё узор…
Понимаю хоть и сама-то ведь,
что кому-то всё это – сор,

что пылинкою незамеченной
буду сдунута в никуда.
Но, как крестиком чьим помеченной,
загорится в ночи звезда...

Как живёте вы без поэзии,
без воды её ключевой?
Ничего нет её полезнее
и болезненней ничего.

***

Когда вы питаетесь гнилью вранья,
доверившись ложным кумирам,
стихи — моя лонжа, что держат меня,
взмывающей вольно над миром.

А может, батут, от которого ввысь
лечу, оттолкнувшись ногами,
хотя это просто летит моя мысль,
сравнявшись вдали с облаками.

Они и мой посох, и бронежилет,
не дрогнувший мускул единый
и кем-то вручённый мне в вечность билет,
и слова балет лебединый.

***
 
На задворках российской империи, 
на окраине прежнего мира 
без отличий пустой фанаберии 
обходилась легко моя лира. 

Без высокой писательской гвардии, 
освящающей благословеньем, 
без какой-либо студии, партии, 
равнодушна к цепей этих звеньям. 

Не нуждаюсь я в помочах, поручнях. 
Но когда ж у нас будут в почёте 
не печати в писательских корочках, 
а в читательских душах печати?! 

***

О, не защитить поэзии,
как хотелось Мандельштаму.
Слишком много этой плесени,
песени кафешантана.

Ну и что, что мелко плавают,
чтут и славят чих любой их.
Публика как прежде хавает
и хмелеет от помоев.

Всеми четырьмя копытами
вы вросли в литературу.
Под экранными софитами
гоните свою халтуру.

Никогда не поменялась бы
я своей судьбою с вами.
Только разве посмеялась бы
непечатными словами.

***

Красное словцо красно от крови,
нарушает норму и закон,
сытое душевное здоровье,
правильный привычный лексикон.

Красное словцо красно от крови,
но не отводите строгий взгляд,
не кривите рот, не хмурьте брови,
те слова от совести болят.

Сгоряча в народе окрестили
иронично «красное словцо».
От его убийственного стиля
покраснеет наглое лицо.

Кто-то вздрогнет, кто-то встрепенётся
и свой путь направит вопреки,
у кого-то новый день начнётся
с Красной обособленной строки.

Снится мне, что мир уж не спасётся,
будто это всё перед концом:
улицы, заполненные солнцем,
и сердца, залитые свинцом...

Красное словцо красно от крови,
заполняя пропасти проём,
чтобы балансировать на кромке
меж небытиём и бытиём.

Не от краски, а от крови красно,
и красноречиво потому,
огненно, остро, взрывоопасно,
разрушая косности тюрьму.

Я словцо любимое лелею,
словно бритву острую ношу.
Мать-отца, конечно, пожалею,
но себя и всех не пощажу.

***

Прожить бы жизнь по касательной,
чтоб дни не казались злы –
не раниться обязательно
об острые их углы.

Помягче и обходительней,
полегче суметь бы жить.
Соломкой предупредительно
пути свои обложить.

Но нет, овалы не жалуя,
шагала я напролом,
не сглаживая, не жалуясь,
сквозь бури и бурелом.

Не получалось шёлково.
Копился больничный лист.
«Не проживёте долго Вы», –
сказал мне эндоскопист.

Найдёшь ли конец в ковиде ли,
иль сердце получит сбой –
такая уж плата, видимо,
за то, чтобы быть собой.

Душа в синяках и  ссадинах,
похожа на решето.
Ну, а зато мне дадено
божественное Ничто.

Само вещество поэтово,
не гаснущий огонёк…
А что я имею с этого –
кому-то и невдомёк.

***

Понимать стихи не надобно,
они этого не ждут.
Они жгут как пламя адово,
ими дышат и живут.

Понимать стихи – такого я
не прошу и не молю.
Их как воду родниковую,
пьют, как курят кoнoплю.

Понимать стихи – не главное,
надо вчувствоваться в них,
в это плавное, неявное,
что мы знаем не из книг.

Не беда, коли не поняли,
если строки – за версту.
Главное, чтоб сердце подняли
на большую высоту.

То ли в бездну, то ли в высь ли мы –
в дрожь бросает – не уймёшь...
Что умом понять немыслимо –
то душою допоймёшь.

***

Я помню, в юности когда-то,
редакторша, чело нахмуря,
вернула мне стихи с цитатой,
что мне не быть в литературе,

что я бумагу зря пятнаю
и замахнулась не по чину, –
не горяча, не холодна я,
а лишь тепла, и в том причина.

Своей премудростью библейской
как мошкару меня прихлопнув,
она, гордясь словесным блеском,
за мною дверь закрыла плотно.

А у меня температура
в стихах давно за тридцать восемь.
И это не литература,
а то, когда ты бьёшься оземь.

И чашу ту испить до дна я
должна, пока живу на свете.
Но горяча, не холодна я,
душа наверчена на вертел.

Одной любви лишь потакая,
боюсь когда-нибудь очнуться.
Болезнь высокая такая,
что мне самой не дотянуться.

Одежды белой не пятнаю,
и путь единственный мой светел.
Но горяча, не холодна я,
и как редактор не заметил?

Сидят холодные как рыбы,
вершители поэтов судеб,
душа прекрасные порывы,
не доходя ни в чём до сути.

Ей не сказала сгоряча я,
и не поколебала статус,
но горяча, но горяча я...
ей и не снился этот градус.

***

Я не пишу, а заклинаю
несуществующих богов,
руины жизни заслоняю
стеною плача из стихов.

Глубинной речи зазеркальность,
непостижимая уму,
альтернативная реальность
взамен того, что ни к чему.

Угар дурманящий напитка,
любви улыбка и оскал,
строка, как вырванная пыткой,
как жизнь, летящая со скал.

***

Стараясь быть замеченным, поэт
рискует превратиться в шоумена.
Из всех измен, каких не видел свет,
страшнее самому себе измена.

А те, чей непритворен разговор,
кого неброский облик отличает –
те вымирают, уходя в затвор,
поскольку их в упор не замечают.
 
Всё подлинное не прельщает глаз,
обречено в неравном поединке.
В пустыне тонет одинокий глас,
скользят в толпе поэты-невидимки.

Легко убить нечтением певца,
на строки наложить глухое вето.
Обходится без яда и свинца
опасная вакансия поэта.

***

Когда, в какой же час и миг
цикада сделалась цикутой?
Когда слова, что не из книг,
велели: в нас себя закутай!

Когда отравленная кровь
не так по жилам побежала,
когда смертельная любовь
в меня своё вонзила жало...

Когда поэзия, слиясь,
становится второй натурой
и с неба плюхается в грязь,
связь оборвав с литературой,

когда цитата из цикад,
вдруг вырываясь из-под ката,
преображается в закат,
горя зловеще, языкато,

когда становишься слаба,
чтоб погасить её сполохи,
когда поэзия – судьба
и почва – с нею шутки плохи.

***

Ответил Лорка: «хочу, чтоб меня любили»,               
в ответ на то, зачем он писал стихи.
Его за эти стихи потом и убили,
что были нежней и круче любых стихий.

Поэт, достигший в песне вселенской мощи,
падёт от пули, что пустит в него дебил.
Чтоб все любили – это намного проще...
А я хочу, чтобы ты лишь меня любил.

Спасти ли жизнь, в свою заползая норку?
Спасти ли мир, пропадая там ни за грош?
Стреляйте, гады. Я вам отомщу за Лорку
суровой правдой строк, победивших ложь.


***

Ловить на рифмы поплавок               
всё, что бы ты сказать мне мог,
что запеклось в души комок
до слёз из глаз,
и делать вид, что смерти нет,
что от неё пропал и след
и впереди так много лет
ещё у нас…

Я на балконе под листвой
высокий пестую настрой
и ощущаю мир как свой,
что сберегу.
Я затерялась меж людьми,
как много у меня любви,
а у кого-то нет – возьми
хотя б строку.

***

К моим стихам давно привыкли,
как к шелестящему дождю,
как к побывавшей в сказке тыкве,
вернутой к серому житью,
как к стрекотанию сороки…
Кому меня? Кому всю ту ж?
Устала обивать пороги
я неприступных ваших душ.
Мои стихи идут потоком,
я дождик, дождик обложной.
Зачем вам жить всегда под током
любви и нежности сплошной.
Укройтесь от тоски и пыла
за капюшоном и зонтом,
чтобы не знать о том, что было,
о том, что сбудется потом.

***

Я не подарок и не бренд,
собой не украшаю сцену.
Мне написал сегодня френд:
«Но небеса Вам знают цену».

Но небеса так далеки,
в лорнет луны им видно слабо,
какие сыпятся плевки,
чтобы не стать, кем я могла бы.

Пусть на земле не удалось
пробить мне каменную стену,
спасибо Вам за эту кость, –
«Но небеса Вам знают цену».

Какой бы ни была банкрот –
они меня всегда спасают
и листьев ворохом банкнот
оттуда щедро осыпают.

Пусть всюду побеждает чмо,
живёшь, не зная, быть ли целу,
и никого, и ничего…
Но небеса нам знают цену.

***

Я рисковала словами нагими,               
в жизни ни в чём себе не изменя,
только шампанское пили другие
и прославляли других, не меня.

Я лишь пахала, не слыша про гранты,
сея поэзии вам эксклюзив.
Били безжалостно в полночь куранты,
в тыкву мечты мои преобразив.

Дерево свесило ветви бессильно,
тщетно о вечном спасении мня...
Видно, для этой стези эксклюзивной
выбрал Господь не других, а меня.

Я прохожу по земле невидимкой,
и, пока след мой Всевышний не стёр,
чтоб в вашем сердце растаяла льдинка,
снова в себе разжигаю костёр.

***

Забор высокоточных строчек
взамен сыночков или дочек,
высокая болезнь.
Через него в миры иные
залажу, проникаю в сны я,
о том слагая песнь.

Через забор из строчек частых
я вижу всех людей несчастных,
припав к тому глазку.
И сквозь сердечные скорлупы
я вижу словно через лупу
их смертную тоску.

Забор соорудив из строчек,
отгородилась я от прочих,
меня не видно им.
Но с ними мысленно душою,
ведь издали видней большое,
и каждый мной храним.

Стихи без титула и даты,
как безымянные солдаты,
стоят плечом к плечу.
За эту стойкую охрану,
за эту слаженность и прану
я дорого плачу.

Заборы строк до самых кровель,
заборы добровольной крови
с частицами души –
всё это честная расплата
за то, что драгоценней злата,
хмельнее aнaши.

***

Не пиарить себя усердно
средь тусовщиков и богем,
быть иголкою в стоге сена,
не отысканною никем.

Рот кривила толпа-горилла,
я старалась над ней парить.
Моя роща не отговорила,
просто некому говорить.

Я не жду, что стихам как винам
долгожданный настанет срок,
но читать не хочу их свинам,
это им всё равно не впрок.

Отпускаю слова на ветер,
все, кто хочет, бери, лови!
Путь мой песенн, и пепел светел,
и улыбка полна любви.

***

Слова мои летят как воробьи,
в надежде, что их кто-нибудь поймает...
Они войдут потом в состав крови,
но это лишь у тех, кто понимает.

У тех, кому стихи не для утех –
для учащения сердцебиенья...
И я пишу, дышу для этих Тех
и жизнь свою переливаю в пенье.

Как тот художник превратил в цветы,
я превращаю в облако из боли,
в осколки счастья, в замок для мечты...
Я вам пишу… чего ж ещё вам боле.