Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Три свидания. Предисловие
К 155-летию Мирры Лохвицкой
Забытым поэтам Серебряного века посвящается
«Не веруя обманчивому миру,
Под грубою корою вещества
Я осязал нетленную порфиру
И узнавал сиянье Божества…»
Вл. Соловьёв, «Три свидания»
«Нет, милый друг, моя любовь погибла
Как вешний цвет без солнца, отцвела».
М. Лохвицкая, драма «Бессмертная любовь»
ПРЕДИСЛОВИЕ
На финской станции Усикирка железной дороги Санкт-Петербург – Гельсингфорс 14 апреля 1914 года прямо на перроне внезапно скончался ожидающий поезда из Выборга в Петербург мужчина средних лет, одетый прилично, по всему видно, служащий, относящийся к сословию личных почётных граждан или даже личных дворян. В портфеле при нём был обнаружен окружившей его бездыханное тело публикой целый ворох страховых бумаг: заявлений-анкет на страхование недвижимости от огня и стихийных бедствий, реестров имущества с оценочной стоимостью, бланков предварительных свидетельств и квитанций, которые заполнялись и выдавались владельцам имущества при оплате страховых взносов.
Во внутреннем кармане его коричневого однобортного пальто-коверкота оказалась записная книжка, которую, ожидая запозднившегося железнодорожного жандарма, начальник станции стал листать с цензовым любопытством. Вот, что было в этой вымаранной книжице скоропостижно умершего в дороге бедолаги.
<Исповедь несчастного мужа>
«Моя жена - истинная ведьма, каких сжигали на кострах в Средние века на моей исторической родине ещё триста лет назад!
Кому из нас двоих она посвятила своё проклятие? Мне или ему? Кого прокляла? Мы оба виноваты в её смерти одинаково. Оба замучили её недоступностью любви. Кому писала она эти строки за восемь месяцев до кончины?
«ВЕЛИКОЕ ПРОКЛЯТЬЕ
31 декабря 1904 г.
Ночь на Новый Год.
Налагаю на тебя проклятье по вине твоей.
И будет оно с тобою во все дни жизни твоей
и до скончания века.
Не моя сила – Великая Сила.
Не моя воля – Великая воля. Аминь.
Будь проклят, забывший о Боге,
Поправший Великого Духа,
Меня оскорбивший безвинно,
Смутивший мой путь голубой.
И вот, я сижу на пороге.
Увяло лицо. Я – старуха.
Дорога – глуха и пустынна…
Проклятье мое над тобой.
За то, что забыл ты о Боге –
Вкуси от страданья и зла.
Смотри, – я сижу на пороге,
Я черную книгу взяла.
За то, что кощунственным словом
Ты Духа в тьме оскорбил, –
Прибегла я к тайным покровам
Моих неразгаданных Сил.
К прекрасному, вечному краю
Стремился мой путь голубой,
И вот – я заклятье читаю –
Проклятье мое над тобой.
Будь проклят в мечтах и желаньях
Твоей очерствелой души.
В покое твоем и в скитаньях, –
К безвестному мраку спеши.
Будь проклят в болезнях и муках,
И в счастье, и в горе твоем,
В свиданьях любви и в разлуках
Гори ненасытным огнем.
Будь проклят в тоске и моленье,
И в битве с тяжелой Судьбой,
И в смерти позорной, и в тленье. –
Проклятье мое над тобой.
Будь проклят забывший о Боге,
Великого Духа поправший,
Безвинно меня оскорбивший,
Смутивший мой путь голубой!
Закрыты благие дороги –
Во мраке отчаянья павшей
От сладости мщенья вкусившей. –
Проклятье мое над тобой».
В её сердце был такой мощный заряд любви, что энергии её хватило бы на целый город! Огромное сердце ангела. Нечеловеческая сила духа и струящийся, бьющий ключом, пронзающий лучом сильный напор таланта. Великий дар не только прозревать невидимое, но облекать его в красивые поэтические выразительные формы. В её сердце был такой мощный заряд любви и так бездарно я разменял его на житейские пустяки, заставлял этот волшебный двигатель работать вхолостую, не щадя его и пренебрегая износом.
В ней был огромный потенциал неисчерпаемых душевных сил. Она способна была на глубокое красивое сильное чувство, которому я не сумел дать реализоваться в ней, не смотря на все мои старания и прилагаемые к тому усилия.
Как мне было понять эту женщину? Что Она была такое? Величина, много бОльшая, чем я, зачем-то согласившаяся стать моей женой и составить моё счастье? Или это наказание моё, моё искушение? Ангельское ли творение или ведьма, ниспосланная мне дьяволом за грехи мои и преследующая одну лишь цель - погубить меня, низвергнув в преисподнюю?!
Кто она?! А кто я, нашедший её на своём жизненном пути, и подобравший, как затерянное сокровище?
По сословию мы оба потомственные дворяне. Наши отцы выбились из потомственных почётных граждан, ценой приложения неимоверной массы усилий и пролитого пота в прилежной учёбе, выучились они и дослужились до привилегированного своего статуса.
Я – потомственный дворянин как сын Тайного Советника Эрнеста Жибера, чиновника гражданского чина III класса Табели о рангах. Она как дочь Александра Лохвицкого, Действительного Статского Советника — чиновника гражданского чина IV класса.
Я – Евгений Жибер. Далеко не тот герой-любовник Жильбер из романов Дюма, а всего лишь скромный инженер-строитель и юрист, один из четырёх сыновей своего известного отца Эрнеста Жибера, русского архитектора французских кровей, председателя Петербургского общества архитекторов, Тайного советника в Российской империи – гражданского чина 3-го класса Табели о рангах, к которому по службе необходимо обращаться не иначе как «Ваше превосходительство».
И Она… Мария Лохвицкая, третья из пяти дочерей известного в Петербурге и Москве уже покойного адвоката и присяжного поверенного, доктора права, действительного статского советника Александра Владимировича Лохвицкого. Увлечённая поэзией, живущая ею и создающая впечатление неземной, нездешней. Пожалел ли я её в стародевичестве или долго и упорно сам добивался её руки, обойдя многих претендентов на эту красавицу? Не знаю. Мне жаль её безмерно, до боли сердца, за её такую беспомощность, оторванность от реальной жизни, наивность и инфантильность в делах житейских. Чему виной, должно быть, её пансионное воспитание в Московском Александровском училище, изуродовавшем всю её психику неземными фантазиями вздорных увлечений, какими она заразилась, читая мёртвую, как их культура, эллинскую поэзию. Выпущенная оттуда домашней учительницей, набожной и обиженной на суровые аскетические условия пансиона пуританкой, она, натура с детства очень тонко чувствующая, страстная и впечатлительная, по мере взросления интерпретировала в своей живой и слишком бурной фантазии свое положение воспитанницы училища, как заточение в средневековом замке или даже в монастыре. Выйдя из стен этого мрачного средневекового по устройству учебного заведения, коверкающего, калечащего души детей, полу тюремного или острожного, она осталась неприспособленной к жизни настолько, что её даже замужней дамой нужно было водить по городу с сопровождением старой дуэньи, словно девочку de la bonne famille. Так она настолько нигде не ориентировалась, даже в самом центре, даже у нашего дома.
Было ли это моей ошибкой сочетаться с ней браком и православным венцом? Да, ради неё я принял обряд православного крещения, изменив вере предков, ведь мой отец кальвинист. Впрочем, я – человек своего времени. Я более доверяю науке, а не Богу, и считаю себя, если не совсем атеистом, то всё равно более светским человеком, лицом, для которого все эти религиозные обряды и понятия, не более, чем рождественские карнавальные переодевания и маскарады, или вообще туземные ритуальные обряды диких народов севера или океании. Хотя наши с ней отношения были узаконены браком с венчанием, правда не в самом Петербурге, где оба мы с нею жили, а в Тихвине, уездном городишке в Новгородской губернии, где тогда владычествовал её покойный дядя, купец второй гильдии, меценат и городской голова.
Она выросла в достаточно обеспеченной семье. У них было своё поместье в Волынской губернии, доставшееся им по линии матери, в девичестве фон Гойер. А я беден. Вырос только на служебное жалованье своего отца, кропотливого мученика-трудяги. Я не рантье в этой стране. Мне каждый день нужно идти на работу и зарабатывать на жизнь ежедневным упорным трудом.
Зачем я женился на ней? И с моей, и с её стороны это было отчаянным безумием. Не разумом и даже не сердцем руководствовались мы в нашем совместном объединении жизней, а скорее всего лишь похотью, одним лишь физическим, животным влечением друг к другу для спаривания. Чем далее отступает от меня это наше решение близости, тем более прозревает мой ум насчёт него и убеждаюсь я в его неблаговидном итоге, находя тому всё новые подтверждения из своих поздних наблюдений и едких размышлений. Она и я желали нашего брака более всего по нужде. Марию обязывало к тому её стародевичество, ведь на момент брака ей было уже неполных 23 года. А это уже зрелый возраст для молодой девы. Конечно, в среде литераторов известны были и к тому времени более поздние браки, но рождение первенцев в зрелые годы сопровождалось в этих семьях не только слабостью и болезненностью самих детей, но и трагедиями преждевременных смертей их поздних матерей. Так в мае 1892 года, буквально накануне нашего решения о браке, мы с Машей узнали о трагической кончине поэтессы Екатерины Бекетовой, в замужестве Красновой, которая вышла замуж год назад лишь в возрасте тридцати шести лет и скончалась при первых родах в неполных 37. И Маша, можно ведь так сказать, тоже засиделась в девках. Её матушка, Варвара Александровна, к тому времени вдовствовала уже восемь лет, одна тянула на шее трёх младших дочерей, в том числе и Марию. Нелегко ей было без мужа содержать девиц на выданье и поэтому каждый вариант найти им подходящую партию пристально ею изучался, а каждый удобный к тому случай сию же минуту использовался. Конечно, Марию сватали до меня. Сватали и не единожды. Но всё это были неподходящие партии. Неподходящие прежде всего ей самой, как по сердцу, так и по устремлениям её увлечённой романтической души. Сватали её в основном, на моё счастье, или на беду, всё больше какие-то вдовцы, старички, хоть и благопристойные и с капиталом нажитым, но ничегошеньки не могущие дать ей в любви окромя своей старческой немощности и лишь словесной любвеобильности. Но не того желала её натура. Она ждала молодого любовника, подобно тому, как молодая кобылица в течке требует к себе ржанием молодого же и ретивого жеребца. Мать её в этом не понимала, забыв, видимо, напрочь, что когда-то и сама была молодой и искала того же. Хотя, впрочем, насколько мне известно, тёща моя вышла замуж довольно поздно, чуть ли не около тридцати лет за поднимающего себя самостоятельно и уже не молодого юриста. Отец мой, собственно говоря, желал и мне такой же участи. Но судьба распорядилась иначе. Я был первый молодой человек, кто привлёк собой внимание их обеих. И мать, и дочь, как сговорившись, нашли меня подходящей парой для Маши. К тому же Мария уже рвалась и сама из дома на свободу от чрезмерной и ставшей ей дотошной опеки матери. Ей и в среде литераторов было бы гораздо спокойнее себя держать в статусе замужней женщины, нежели, чем в статусе невинной девицы, вызывающей у этой блудливой братии лишние похотливые помыслы. Это понимала и мать невесты, и сама она, и я, её горе-жених.
Я тоже желал всего более физической близости с ней. Однако и в душе моей, как только я заполучил её в свои объятья, проснулась к ней не только благодарность за то счастье, которое мне открылось в познании её как женщины, но и нежность, и самая настоящая сердечная привязанность к ней и любовь. Думаю, в ней открылось ко мне точно такое же чувство. Мы полюбили друг друга по-настоящему, нежно и одухотворённо, и стали одним целым, слились в одно.
Зачем я привёз в Петербург свою молодую жену? Зачем мы с нею так жадно стремились в столицу? В этот вечно смрадный от гнилых выгребных ям и пасмурный город? Где нищета и роскошь соседствуют рядом, как нигде в мире. Быть может, разве что на Востоке, где-нибудь в Индии есть ещё такие контрасты жизни. Но русские не далеко ушли от азиатов. Их империя, со времён усиления Московского княжества за счёт разложения Золотой Орды, переняла и все повадки дикой ханской абсолютной власти, власти богоподобной и неслыханной.
У меня все дети от неё – мальчики. Пятеро. От красавицы-жены, которую я как загадку не разгадал и пытался понять все тринадцать лет супружества и даже больше, если прибавить к ним два года ухаживаний и годы моих мучительных раздумий после её кончины.
Все свои наблюдения за нею, касательно её странностей, я достоверно попытаюсь здесь изложить. Пишу свои мысли не в стройной и упорядоченной последовательности, а невпопад, потому что, думая о Ней, я всегда в разладе сам с собой. Содержание этих записок, я ручаюсь, никому не станет известно. Клянусь уничтожить их, как только костлявая в капюшоне с косой начнёт маячить на моём горизонте.
Я женился на колдунье! Которая, по непонятный мне причинам, каким-то чудесным образом избежала средневековых костров инквизиции и залетела, не пойму уж на какой метле, в наш просвещённый и технически прогрессивный 19 век! И здесь она под шум паровых двигателей и искусственный свет электричества обречена была стать просто домохозяйкой. И матерью детей приличного семейства, верной добродетельной супругой. И она ею стала. Но дьявольская искра всё же не угасала в ней до последних дней её жизни и подвигала её стать поэтессой, да не обычной лирики про любовь и цветы, а мистической и вакханской поэзии модного теперь течения декадентства.
Я далёк от всей этой литературщины, хоть и пишу свои мысли в городе Достоевского и Григоровича, но пишу тайно от всех.
К замужеству она не спешила и не готова была абсолютно. Выросшая в многодетной семье сына купца и разночинца из Малороссии, ставшего в последние годы своей жизни потомственным дворянином и, будучи пятым ребёнком в семье после двух старших сестёр и двух братьев, она была отдана в казённое учебное заведение приготовляться к раннему вынужденному замужеству, чтобы не быть обузою и нахлебницей на шее матери, ставшей к тому времени вдовой.
Когда я её увидал, ещё там, на дачах в Ораниенбаумской колонии, я твёрдо про себя решил, что добьюсь её. Она должна была, во что бы то ни стало, стать мне родным человеком!
Летние мои дачные сезоны раннем молодости, поры студенчества, последних трёх из четырёх курсов обучения в Петербургском университете, проведённые в Ораниенбаумской колонии под Петергофом, теперь встают в памяти едва ли отдельно от её присутствия в них. Немецкие колонисты сдавали дачи в наём. В тени садов и на лазурной глади прудов и Финского залива взрастала юность моя. Но томление плоти обуревало её бурными страстями. В гимнастическом павильоне Майера по выходным устраивались платные танцы. И вот однажды там на танцплощадке я увидал Её. Она была в сопровождении своих сестёр и братьев. Маленькая, хорошенькая! Так озорно смеялась. Заливалась смехом на братские шуточки. Шумная их компания разновозрастной молодёжи обратило на себя внимание моё сразу. И покорило широтой русской души, что в среде сдержанных и скрытых немцев бросалось в глаза ярким контрастом. Мне, как потомку французской крови, взрывной и горячей, импонировал этот русский, ни чем не сдерживаемый на природе темперамент и азарт. Этот размах русской души в свободном полёте беззаботной радости и юного, не обременённого ещё заботами и разочарованиями счастья. Девицы были веселы и остры на язычок. Особенно заметно бросалось в глаза лёгкое подшучивание и ревнивое соперничество друг с другом двух из них, тёмненькой тоненькой шатенки и коренастой пшеничной блондинки, видимо, погодок, лет 17-18. Они язвительно передразнивали друг друга под бурный хохот остальных родственников. Компания их была не дружна и постоянно рассыпалась на группки. Мне запомнилась тогда манера себя подать худой темноглазой шатенки. Она случайно одарила меня своим завораживающим сердце взглядом, словно заглянула в душу лесной красавицей-газелью с неизъяснимым и магически-притягательным ореолом чар ворожеи.
Эти парки, пруды пригородов Петергофа. И юность, мечтательная и не притязательная, сделали с нами своё дело. И зов природы конечно, к предназначению влекущий. Я стал влюблён в эту загадочную фею и с нетерпением ждал выходных, чтобы, набравшись смелости и цветов, познакомиться с нею ближе на танцплощадке. Её звали Маша. Мария. Какое чудесное имя! Имя Богородицы! Святое имя! Носительница такого имени просто не могла быть обычной земной женщиной. И она, действительно, была неземной. Она познакомила меня легко и просто со своей семьёй, и я стал вхож и приглашаем часто в их дачный дом.
Я не был до конца уверен, что она любит меня. И я не спешил связывать её своим признанием, не убедившись в хоть каком бы то ни было чувстве ко мне. Закончилось лето, и мы расстались. Не знаю, помнила ли она меня, весь следующий год, но я часто вспоминал эту милую девушку и с нетерпением ждал нового дачного сезона. Прошёл год. И когда я увидел её снова, она похорошела в моих глазах ещё больше. В ней добавилось девичьей женственности. Она выросла из оболочки полу девушки, полу подростка. Её формы округлились и стали прелестны. Взгляд стал мудрее и загадочнее. В нём появилась чарующая душу грустинка, не передаваемая ни какой гаммой красок ни одним художником в мире! И в этих глазах Богородицы блестели жемчужинами слёзы при встрече с мной. Какие это были красивые, выразительные и мечтательные глаза! Она меня любит – сердцем почувствовал я и сделал ей предложение. Набрался храбрости или наглости и попросил её руки. Хотя на тот момент ещё не было ясно предсказуемо моё будущее, оно было ещё финансово неустойчиво. И мы решили с ней вместе, открыв друг другу признаниями свои чувства и души, что повременим с сватовством ещё год, дав выдержать чувству силу испытаний.
Потом она непременно сказала – венчаться в православной традиции. А здесь возникла заминка. Я был инославным лицом, кальвинистом. А в Российской империи при императоре Александре III ужесточилось соблюдение бюрократических и религиозных формальностей со стороны государства и церкви. И чтобы венчаться в Петербурге, потребовалось бы собрать уйму разрешений и протекций, погрязнув в бумажно-канцелярской волоките и гражданских чиновников и Священного Синода, что времени и денег и нервов было бы потрачено на годы вперёд. А в Тихвине, где и в полицейском управлении и среди служителей культа были у их семейства свои знакомые и друзья, соблюсти все эти формальности было значительно проще. В Тихвине всё было схвачено и куплено её дядей, богатым купцом 2-й гильдии и городским головой Иосифом Лохвицким.
Свадьбу и венчание назначили на вторую половину августа. В Тихвин к Лохвицким съехалось множество родственников и гостей. Венчалась их красавица и уже известная в литературных кругах поэтесса – Мария. Я, конечно, выглядел тогда перед ней женихом не завидным, молодым, неизвестным никому, только что кончившим обучение на юридическом факультете Петербургского университета, но не получившим за него диплома, так как не стал сдавать государственные экзамены, побоявшись не выдержать их.
Я мог похвастаться только выданным мне выпускным свидетельством, но это был скудный успех и не велика заслуга. Поступая в Санкт-Петербургский Императорский университет в 1888 году, я, конечно, рассчитывал на своё успешное будущее, воодушевляемый своими родителями и ощущая зависть своих трёх братьев – Георгия-Генриха-Владимира, Александра и Франца. Ведь обучение на юридическом факультете давало мне шанс получить самое престижное интеллигентское образование в Российской империи. Юридический факультет, так уж сложилось, давно привлекал молодых людей из обеспеченных семей, стремящихся затем поступить на государственную или общественную службу.
Но любовь спутала все мои планы, смешала карты. Мне бы продержаться ещё немного, вытерпеть в своей студенческой, словно в монашеской, келье, молодой гон, сдать экзамены и получить диплом, а уж потом и о любви думать. Но нет. Зов природы меня победил. Я, как тот фонвизинский недоросль Митрофанушка Простаков, заявил матери с отцом: «Час моей воли пришёл. Не хочу учиться, хочу жениться». И, не дописав свою дипломную работу на кафедре торгового права и торгового судопроизводства, после нелицеприятного разговора с деканом факультета Сергеевичем, я с тяжёлой головой, но с влюблённым сердцем покинул ставшие для меня невыносимыми стены университета, чтобы, как беззаботная птица, лететь к любимой и сочетаться с ней законным браком.
Я, конечно, с завистью взирал на тех 317 выпускников, счастливчиков-юристов, окончивших в 1892 году университет с дипломом. Ведь нас, студентов, на потоке в юридическом факультете было более тысячи человек. И только эти счастливчики, успешно сдавшие государственные экзамены, получили свой диплом, кто I, а кто II степени. Но, как бы я им не завидовал, я объективно понимал, что сам не готов был к этому диплому. И мне помешала в этом не только любовь, но и моё разочарование в тех знаниях, которые нам прививали седые профессора права. Знания эти показывали мне, насколько уродлива вся юридическая система в этом государстве, насколько она вынуждает коверкать своё гражданско-правовое сознание в угоду русского произвола и взяточничества чиновнической власти. Осознание этого отшатнуло меня от казавшейся мне с юности заветной мечты добиться в России господства справедливости, верховенства силы закона над беззаконием и самоуправством российских властей, не терпящих над собой никакого другого контроля, кроме как византийского Бога. Отторжение от идеалов юности было болезненным в душе моей. Оно сопровождалось глубоким разочарованием в полученных знаниях и в правильности выбранного в жизни пути. А искать что-то новое для себя было уже чересчур поздно.
К этому времени мне порядком уже надоело быть «вечным студентом». Я ведь до того, как поступить на юриста, экстерном уже успел закончить в два года Институт гражданских инженеров, где 30 лет преподавал мой отец и был профессором архитектуры. Но учился я там машинально, без интереса, понукаемый лишь отцовским настойчивым рвением к скорому получению легко дающегося мне в руки диплома, в виду его профессорской протекции и снисходительности ко мне всего преподавательского состава института.
А ещё четыре года бессмысленной, как я потом убедился, учёбы окончательно растерзали мой ум, не к тому устремлённый, и моё тело, всё настойчивее требующее физиологических совокуплений с противоположным полом, нескончаемо стало мучать меня половыми призывами. Я не мог уже по настоянию моего отца и дальше слушать бесконечно лекции на разных факультетах, по разным специальностям, словно ходячая энциклопедия образовывать себя и как юрист, и как инженер-строитель, к чему стремились, например, два моих младших брата. Так Георгий-Генрих-Владимир был к тому времени уже юнкером Николаевского инженерного училища, а Александр - учился в Институте гражданских инженеров, усердно посещая занятия, и целенаправленно стремился стать инженером путей сообщения.
Я чувствовал, что я сойду с ума, если не женюсь теперь же. И я предпочёл оконченному образованию женитьбу. Болван! Тем самым, обрёк свою будущую жену и семью влачить жалкое, не завидное существование, не имея толком востребованной профессии, а, значит, и уверенности в будущем, гарантированной возможности реализоваться в жизни.
«Евгений Генрих Жибер, сын тайного советника Франца Александра Эрнеста Жибера» - так они меня записали в свидетельстве о заключении брака с подписью священнослужителя и церковной печатью. Невесте было 22 года, а мне горе-жениху уже 25 лет.
23 августа 1892 года в храме Введенского монастыря состоялось таинство венчания, которое совершал друг их семейства Лохвицких, священник Николай Борисович Васильевский. Поручителями по жениху и невесте выступали мои родственники и знакомые отца, а по невесте еще и её кузен Лев Иосифович Лохвицкий.
Что я мог дать своей молодой жене? Кроме любви и детей? Я кончил университет без диплома и лишь по протекции отца устроился в юридическую контору. Без связей и кумовства в России делать нечего и просто так хорошую работу не найдёшь. Моя мне дорого досталась. Потом, немного поднявшись и уверенно уже снимая в Москве квартиру, я перешёл в страховое дело.
Устроился в акционерное страховое общество, стал выписывать «Страховые вести» и вести агитационную борьбу в прессе с обществами взаимного страхования. Эту борьбу поощряли и заказывали крупные воротилы-банкиры, кто были главными нашими акционерами и сильно страдали в своих доходах от дешёвой народной волны взаимного страхования. И действительно, там не было надёжности, не было резервных фондов. Их риски были не застрахованы, а полисы дешевы.
Потом работал в отделе, занимающимся отчётами в Страховой комитет при МВД по правительственному надзору за страховой деятельностью, Высочайше утверждённому в июне 1894 года. Этот Страховой комитет с регулярной настойчивостью проводил ревизии страховых обществ. Проверял наши счета и балансы. А потом нас стали сокращать и пришлось перейти в коммерческий сектор, податься в агенты. Работа волчья. Как известно, волка ноги кормят. Пришлось мотаться по стране, работая с клиентами. Потом дальше пошла карьера. И жалованье росло. Не быстро, конечно, как хотелось, чтобы похвастаться перед молодой женой, но всё же. Можно было уйти во французское страховое общество «Урбэн» на более выгодные условия. Но престижней выпала карта – устроиться в «Саламандру» с гарантией через год перевода в столицу из филиала.
Теперь, сокрушённо понимаю я, что, гоняясь за прибавками в зарплате и повышением в должности, я упустил из виду свою молодую жену. Я по долгу её оставлял одну, в своих частых и продолжительных командировках. Одну, во власти её тяжких дум очень тонкой и впечатлительной натуры, с тонкой и хрупкой, ранимой психикой. Вот и полезли всякие ведьмаки в ее бедную головёшку и потянули за собой в преисподнюю. А она, матушка, отбивалась от них всячески, разрешалась ее психика нервическими выпадами и кошмарами, тем и разрушалась. Бой был неравный с многоголовым Змеем. С дьяволом-искусителем, потянувшим бедную девочку в геенну огненную.
Она так мечтала побывать на море. Её коллеги по перу из тех толстых журналов, где она печаталась, хвастались друг перед другом своими заграничными вояжами, а я всё никак не мог выгадать сначала денег, потом времени, чтобы свозить свою семью на отдых к югу. Только в 1898 году мы съездили в Крым. А она рвалась на греческие острова: Митилене (Лесбос), Хиос, Родос. В её маленькой и прелестной головке роились планы создания эллинских поэм про любимых ею Сафо, Фрину, Аспазию, и богиню Киприду. Она просилась в Испанию. Она мечтала об Италии. И вздыхала по Франции. Но никуда я не успел свозить её! Боже! Хоть и деньги уже были. Теперь я готов швырнуть эти проклятые деньги куда-угодно, но бедной моей жены не воскресить ими! Лишь в 1902 году сумел я и то по настоянию моей родни, сильно за неё обеспокоенную, свозить её на лечение в Швейцарию. Бедная моя Машенька! Как же мучилась ты и страдала от душевной и физической боли, которую я тебе приносил своей ревностью и невниманием! Как же глупо прожита моя жизнь! Чего я успел, чего добился? Чин действительного статского советника 4-го класса Табели о рангах, дающий право на потомственное дворянство? Да на кой чёрт оно мне сдалось без Неё! Сыновей я уж как-нибудь подниму и без этого. Вон, старший, наш Михаил уже портупей-юнкер и скоро окончит Павловское военное училище, станет подпоручиком. А её с нами нет, болезной. Уже 9 лет. В августе 1905 она мне сделала свой последний подарок к нашей Ландышевой свадьбе. Она была ещё жива в годовщину свадьбы! Хоть и мучилась ужасно и предсмертно в Бехтеревской клинике. Умирала мучительно, моя бедняжка. Её страдания приняли такой ужасный характер, что терпеть самой их ей не было мочи. Ей кололи морфий. Под воздействием этого наркотика последние два дня жизни она провела в забытьи, и скончалась — во сне 27 августа.
Она – мать моих детей. Она родила мне пятерых сыновей. Михаила в 1893 году, Евгения в 1894 году, Владимира в 1896 году, Измаила в 1900 году и Валерия в 1904 году.
В наши совместные с ней петербургские последние её годы, она вела себя со мной уже холодно и отчуждённо, была молчалива и закрыта, как с чужим человеком. Я чувствовал в её тяжёлых взглядах горькое сожаление о том, что она стала моей женой и жестокое осуждение меня за то, что обманул её надежды на счастье и угробил её жизнь, оставив стареть лишь в разочаровании. О, нет! Она не говорила мне этого прямо, но я видел это в ней, чувствовал и ощущал в интонациях, во взглядах, в поведении. И мне было горько от этого. Уж лучше бы она кричала на меня, проклинала и била - было бы легче.
Наша поздняя близость с ней уже была ужасной насмешкой над былой любовью. Слетел налёт нежной романтики. Ласки были быстротечны и, словно постылы, болезненны – для неё и угрюмы для меня. Они не носили уже того наслаждения, которым мы оба когда-то так упивались вдвоём. Теперь она только терпела меня, а я лишь справлял свою нужду, даже не целуя её. Это последнее очень сильно её оскорбляло. Уже потом, после её смерти, я прочёл её стихотворение, бывшее тому подтверждением.
Вот оно:
Чего ты хочешь? Назови!
Моей тоски? Моих терзаний?
Зачем в заветный миг любви
Ты избегал моих лобзаний?
Был чужд и нем твой властный взор,
Как торжество без упоенья...
Иль мой униженный позор
Тебе отраднее забвенья?
Но страсть моя была чиста,
В мечтах, в безумствах и в печали,
И в миг, когда твои уста
Моим устам не отвечали.
Оба эти стихотворения, которые я здесь привёл и на которые ссылаюсь в своих размышлениях о Ней, были изданы её родственниками после Её смерти, в сборнике «Перед закатом» в 1908 году. Её сестра Елена приходила к нам домой после похорон и забрала все её тетради, все рукописи. Мне они были не нужны, я даже боялся их, как проклятия. Боялся заглянуть в её сокровенное, чтобы не дай Бог, увидеть там подтверждение или хоть малый намёк на её измену. Да, я безумно её ревновал и боялся её измены. Боялся так, что не читал её писем, когда её не было дома и я мог проникнуть в её секретер, взломав его. Боялся так, что перестал даже спать с ней в последнее время, боясь услышать от неё во сне другое мужское имя. Когда мы в последний раз спали с ней вместе? Как она забеременела последним нашим сыном – Валерой, я перестал к ней ходить и спал отдельно, в кабинете на оттоманке.
И теперь я стою склонённый перед её гробом, в котором в неполных 36 лет лежит моя страдалица супруга. Отмучилась, болезная и нас покинула. На кого?
29 августа в Александро-Невской лавре состоялись похороны. Я не хотел создавать публичности из нашей семейной трагедии, поэтому дал объявление о смерти в «Новом времени», жирным шрифтом выделив фамилию Жибер и имя, данное при крещении — Мария. Литераторов было мало. И слава Богу. Не было этих декадентских речей и богемных венков. И погода, словно плакала об усопшей. Весь день с непроглядно серого неба лил сильный дождь. На прощание с собой я взял только старших сыновей: Мишу и Женю. Оба они, тогда ещё гимназисты, держались стойко, хоть и совсем безучастно. Я долго плакал над гробом, в котором лежала моя мёртвая жена.
Мне потом говорили родственники, что как будто она лежала в гробу с искаженным лицом, не знаю. Я не заметил. Я видел на лице её лишь тени страданий, которые погасили пламя её жизни.
Я целовал ей лоб, губы и руки. Среди её родственников присутствовала и Надежда Бучинская или новомодная писательница Тэффи, как она себя называет, с которой у Маши было абсолютное непонимание и противоборство. Мария не любила её за вздорный характер. И не мудрено, та сбежала от мужа и бросила трёх своих детей. Кукушка! Стояла, подобно остальным сестрам, облаченная в траур, но никаким образом родственная скорбь не отражалась на ее лице.
Отпевание было в Духовской церкви лавры, где когда-то отпевали Достоевского. Дьякон заунывно читал ектению: «Еще молимся о упокоении души усопшия рабы Божия Марии и о еже проститися ей всякому прегрешению, вольному же и невольному…». Молитвы, молитвы и вот отпуст:
- Воскресый из мертвых, Христос, истинный Бог наш, молитвами Пречистыя Своея Матере, святых славных и всехвальных Апостол, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, душу от нас преставльшияся рабы Своея Марии в селениих праведных учинит, в недрех Авраама упокоит и с праведными сопричтет, и нас помилует, яко Благ и Человеколюбец.
Певцы вторят:
-Аминь.
Диакон возглашает:
- Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшей рабе Твоей Марии, и сотвори ей вечную память.
Певцы поют трижды: «Вечная память».
В дальних рядах какой-то странный тип стоял на коленях и плакал, пока пели «вечную память». Лицо его подрагивало, по щекам катились слезы. Он был в поношенном старом пальто, несвежий, помятый, с жирными, давно не мытыми и зализанными назад длинными волосами. По виду, это был какой-то спившийся разночинец, ночевавший, как-будто уже несколько ночей где-то на улице или на вокзале. Я с раздражением подошёл к рыдающему. Мне казалось, что скорбь этого забулдыги не сколько умаляет заслуги моей покойной жены, сколько оскорбляет её светлую память. Это потом мне разъяснили православные верующие, что скорбь юродивого на Руси испокон веков считалась добрым знаком для упокоения души усопших. Но я тогда с негодованием и усиленной злобой обратился к этому блаженному. От него изо рта скверно несло каким-то гнилым запахом.
- Вы кто такой? Что вам здесь нужно? – раздражённо спросил я его.
- Это Льдов, поэт, - сказал кто-то вкрадчиво у меня за спиной, с немецким акцентом.
Я резко повернулся. Передо мной стоял ещё более мерзкий и скользкий тип, словно шпик охранки.
- А вы кто такой? – вперил я и в него свой раздражённый вопрос.
- Я – Фидлер. Литератор. Фридрих Людвиг Конрад Фидлер. Переводчик, в основном, русской поэзии на немецкий язык, педагог и собиратель частного «литературного музея», посвященного литераторам России и Германии, веду дневник — хроники жизни литераторов. Пришёл почтить память госпожи Жибер.
- Как вы все мне осточертели! – злобно крикнул я на всё кладбище, так что седой священник, отпевающий Машу, прервал свои заунывные чтения и с немым укором поглядел в мою сторону.
- Идите прочь отсюда! Я вас сюда не звал! – продолжал в истерике кричать я.
Я захлёбывался в злобе, меня трясло и дёргало в каких-то конвульсиях. Сёстры Лохвицкие, в траурных платьях и платках, подлетели ко мне, как чёрные вороны, подхватив с двух сторон, иначе бы тут же упал в припадке.
- Будьте вы прокляты, твари! Это вы её все погубили, бедную! – ревел я в беспамятстве, отталкиваясь от успокаивающих меня женщин.
В это время гроб с телом моей жены вынесли из церкви в сторону Никольского кладбища.
Я этого сам не помню. Мне было горько от потери любимой. Мне о моём поведении потом рассказали родственники на поминках. А потом я случайно наткнулся на её стих, включённый в третий сборник, изданный в 1900 году и ошалел от его смысла:
«Я хочу умереть молодой,
Не любя, не грустя ни о ком,
Золотой закатиться звездой,
Облететь неувядшим цветком.
Я хочу, чтоб на камне моем
Истомленные долгой враждой
Находили блаженство вдвоем,
Я хочу умереть молодой!
Схороните меня в стороне
От докучных и шумных дорог,
Там, где верба склонилась к волне,
Где желтеет некошенный дрок.
Чтобы сонные маки цвели,
Чтобы ветер дышал надо мной
Ароматами дальней земли.
Я хочу умереть молодой!
Не смотрю я на пройденный путь,
На безумье растраченных лет,
Я могу беззаботно уснуть,
Если гимн мой последний допет.
Пусть не меркнет огонь до конца
И останется память о той,
Что для жизни будила сердца.
Я хочу умереть молодой!»
Куда ты рвалась от меня, Матушка моя милая, написав такие строки?! Сама себе выбила эпитафию в граните!
Что сгубило Тебя? Недоступная любовь к этому рыжего франту? Или чувство вины перед семьёй за измену сердца? Или чёрная магия твоих врагов и завистников? Или на почве социального бездействия, Ты не умели ничем занять себя, кроме как любовью, в которой сгорела от её избытка?
Откуда в Тебе эта неземная тоска, откуда запредельные страдания, чуть ли не с заламыванием рук? Нужен был Тебе развод, да черт с ним! Дал бы я Тебе развод, на себя бы умышленно вину взял, лишь бы Ты была счастлива. Чего Тебе не хватало со мной? Ревновал? Да! Но не бил. Может, лучше бы бил, чтоб всю дурь из башки выбить? Нет. Не по-интеллигентски это. Не из такой я семьи. Не мещанин, неотесанный какой-нибудь.
Её литературой нисколько не мешал я ей заниматься. Дозволял вечеринки устраивать в моё отсутствие. Горничная говорит, бывало до 3 часов ночи гости у неё сидели.
Вот что! Мои частые отсутствия. Не занимался я женой. Посвятил бы ей все время, глядишь и счастлива была и удовлетворена. Работать надо было ей, как современные женщины. Идти в администраторы в театр или в контору. Работать! Да хоть бы и в редакции своих любимых журналов. Делом заниматься и делом жить, а не витать в облаках и не выдумывать себе муки.
Или вообще физически где-нибудь работать. Тогда вечером валишься с ног усталый разбитый, но морально счастливый и здоровый. С Толстого надо было пример брать. Отослать бы к нему в Ясную Поляну на излечение крестьянским трудом. Он бы из неё изгнал бы бесов, её обуревавших и гнетущих.
Лечение трудом, чего не гнушаются ни в Европе, ни в США. Безделие её убило. Декадансная хандра, этот модный наркотик.
Работать не хотела, ленилась. Жила лишь вдохновением, а без него скучала. Скука вылилась в тоску, тоска в страдание, депрессию, а та и задавила её, бедняжку.
Надо было заставить работать. Ведь если сам бы сидел подле неё бездельником, то что ждало бы нас? Нищета. Опустились бы или спились оба. Я работал, чтобы кормить семью, а она дурью маялась себе на беду. Нет, опять я несправедлив к ней и слишком жесток. Она так ранимая была, так обидчива. Слова ей грубого не скажи. Любую критику воспринимала, как оскорбление. А я отходчивый. Отругал её и мне легче, и уже через миг сам же лезу с извинениями. А она потом долго киснет в обиде, гниёт от моих злых эмоций. Сердце её не берег я.
Сердце её – сокровище бесценное и надо было уметь распорядиться им правильно. Дурак!
Ещё и физической этот её недуг. Дифтерит, грудная жаба и Базедова болезнь - так сказали врачи. Дифтерит, возможно, у неё был от детей. Кто-нибудь да постоянно из них болел. Но они переносили его легко, а вот она страдала. От антисанитарии города и продуктов, от этих вонючих и гниющих выгребных ям могла быть эта зараза тоже. Грудная жаба и Базедова болезнь – возможно, её семейная предрасположенность. Хотя ни отец, ни мать этим недугом не страдали. Отец у неё умер рано, в 54 года, но от разрыва сердца. А мать живехонька до сих пор! Девятый десяток уж пошёл! Но вот у Марии весь этот ком болезней принял страшную недолеченную форму, дал осложнения. Её изнурённость, усталость и разочарование жизнью, выгорание ослабили её организм. Частые роды усугубили пагубность. А толчком послужил мощный взрыв душевных расстройств, перенапряжение и разрыв нервов, что в условиях истощения моральных сил вызвало усугубление и стремительное развитие смертельной болезни. Я не доктор, но понял это из врачебных заявлений.
Последние дни её были ужасны. Она и до того уже долго мучилась болями в сердце и ночными кошмарами. А тут совсем стала задыхаться. Ей не хватало воздуха и страх удушения накатывал волнами на неё. Она, словно захлёбывалась. Дыхание её стало поверхностным, учащённым. Сердце то бешено билось, то замирало, перевозбуждение и лихорадка терзали её, всё тело её содрогалось в конвульсиях. Её всю трясло в поту. Её тошнило, рвало. Она ходила под себя. Она металась в кровати в бреду, как в клетке, и выла, сжав зубы, от дикой боли. Была в состоянии полного психического расстройства. Детей не выносила. Малейшим шум её раздражал. Поэтому пришлось увезти её в клинику и начать колоть наркотик. Никакие лекарства ей уже не помогали. Бедная девочка! За что ей такие мучения! Такой ад! За какие пригрешения?!
Не уберёг! Чёртова медицина! Не могла спасти!
Похоронив её, я похоронил с ней свою душу. Стал живым трупом, бесцельно живущим. Нет, конечно, дети тянули меня дальше жить, чтобы поднять их на ноги. Но огня уже не было. Всё было тускло, не жизненно, не радостно. Я мысленно вновь и вновь возвращаюсь к её трагедии и боюсь искать в ней следы своей вины.
Я хоть и не смыслю ничего в литературе, но ведь я помогал же ей во всём, чем мог помочь. Составлял юридически грамотные прокламации в журналы, отстаивая её авторские права, требуя полностью причитающиеся гонорары и борясь с клеветой. Я тоже жил её интересами по мере своих возможностей. А главное, всей душой я желал ей счастья и делал все для этого. А теперь, кого не спроси, кто знал её, намекают мне, что она была глубоко несчастна со мной.
Да, Матерь же Божья! Что же не так я делал в этой жизни, скажи?!!! Молю Тебя, открой
- Да, побесновался много, видимо, сокрушённый этот вдовец, места себе не находя, ни днем, ни ночью. Вот уж, бедолага! - сочувственно взгрустнул станционный начальник, закрывая записную книжку мёртвого пассажира. - Дети несовершеннолетние круглыми сиротками остались! Старшему двадцать один год, совершеннолетний, скоро произведут в обер-офицеры. Второму двадцать лет, студент - почти взрослый, через год уже совершеннолетним будет. Третьему восемнадцать, как-нибудь тоже выйдет сам в люди. А вот меньшим, кому 14 и 10 лет, как же без родителей теперь? В казённый пансион одна дорога, если родственников никого нет. Скорее всего в кадеты определят ребятишек. А опекуны уж хищно поживятся на имуществе этих бедных сироток, доведут его до выморочного состояния. Жалко мальцов. Теперь у них тёплого и безмятежного будущего впереди не будет, а грызться придётся за жизнь раньше срока. Эх, житуха ты треклятая! – крякнув, заключил эмоционально начальник станции и, достав из шинели с погонами и лычками коллежского секретаря носовой платок, смахнул скупую мужскую слезу.
Свидетельство о публикации №126090101982