Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Три свидания. Пятница Случевского

Поздно вечером в пятницу 20 ноября, когда уже отыгрались все концерты и спектакли в столичных театрах, в доходном доме № 7 домовладельца купца Каневского на Николаевской улице, на квартире у поэта Случевского, собралась третья по счёту «Пятница» или литературный клуб именитых и начинающих поэтов. Хозяин салона, гофмейстер двора, член Совета министров внутренних дел, тайный советник и главный редактор газеты «Правительственный вестник» Константин Константинович Случевский тепло приветствовал всех приходящих: как знаменитых, так и неизвестных авторов.
Шумно и любезно встречал именитых мужчин, чинно раздевающихся самостоятельно в передней или прибегающих к помощи юной и хорошенькой горничной в белом фартучке и отвешивающих ей без стеснения сальные шуточки. К ним хозяин кружка выходил навстречу, громко и радостно приветствуя, и, пожимая, долго тряс руку, рассыпаясь в придворных любезностях и хвалебных эпитетах дворцового этикета.  Если приходила дама одна или с кавалером, то дамам он непременно целовал ручку, или прикладываясь к бальным перчаткам, или лобызая перстни. Молодым людям и новичкам салона и самого литературного поприща, Случевский благосклонно улыбался.
Сюда по традициям, ещё привитым салоном Якова Полонского, почившего уже как с месяц, приходили и маститые авторы. Первым прибежал помощник Случевского по газете «Правительственный вестник» и его верная правая рука Аполлон Коринфский. Запыхавшись, он нёс под мышкой кипу книг и папок с бумагами.
- Аполлон Аполлонович, - с лёгким негодованием и укоризной покривился, глядя на него, хозяин квартиры. – Что это вы мне опять, на ночь глядя, понатащили?
- Добрый вечер, Константин Константинович! – поприветствовал Коринфский своего начальника. – Это вам посмотреть рецензии на книги в завтрашний номер. Я уже просмотрел и вам на полях пометочки оставил. Пометил карандашом.
- Уберите! – придирчиво отмахнулся Случевский. – Потом погляжу. Помогайте мне лучше гостей встречать. Сейчас повалят.
Коринфский быстро разделся и стал усердно причёсываться перед зеркалом.
- Перед кем это вы так решили покрасоваться сегодня? – удивился Случевский, оглядывая новый костюм своего помощника.
- Пытаюсь устраивать свою личную жизнь, да всё никак не выходит.
- Любовь, она, братец вы мой, штука тонкая. Как и Муза. Выбирает не каждого. Значит, вы у нас в женихах ходите? И давно, стало быть?
- Задумывался давно. А прилагать усилия начал недавно. Мне ведь скоро три месяца как тридцать лет исполнилось. Пора подумать и о потомстве. Книжки про детей пишу, а пора бы уж и самому детей своих заводить да нянчить.
- Нянчить – это, пусть их няньки нянчат, а вот насчёт женитьбы - это правильно, - похвалил его Случевский, но тут же, сощурившись, добавил. – Только вы, дорогой мой, не там ищите жену себе. В среде литераторов мало хороших женщин, пригодных для семьи. И на замужних женщин вы не поглядывайте. Не надо. Берите себе мещанку или даже крестьянку, как Казимир Баранцевич. Дворянин, а не побрезговал – женился на крестьянке. Вы, хоть и потомственный у нас дворянин, но история вашего рода всем известна и не так уж привлекательна для столичных барышень из благородного сословия. Хорошо бы, конечно, вам из купеческой среды себе невесту отхватить, вон, как Бальмонт. Глядишь, и финансовые дела бы свои поправили...
- Нет, Константин Константинович. Мы, Коринфские – однолюбы и по расчёту сердце нам не велит выбирать себе подругу.
- Как знаете, милый мой. Только надо по ровне пару себе искать.
- Поверьте мне, я не забываюсь, кто я. И не льщу себя надеждами на любовь петербургской красавицы. Хоть и влюблён уже безответно и давно.
- И безнадёжно?
- Увы.
- Так оставьте. Выкиньте из головы. Зачем сохнуть по несбыточной мечте?
- Вы правы, дорогой Константин Константинович.
- И парфюм смените, - принюхавшись, поморщился Случевский. - Кислый запах какой-то, разве не чувствуете?
- Заложен нос, не понимаю-с, - виновато улыбаясь, развёл руками Коринфский. - Говорили, что хороший, - конфузливо покраснел косматый Аполлон.
- Таким ароматом, братец, даму не очаруешь! Что это? «Свежее сено» от Сиу?
- Нет, одеколон, вот только запамятовал, то ли Брокар, то ли Бодло…, - Коринфский неуверенно достал пузырёк.
- Не Бодло, а быдло! – возразил Случевский. – Где покупали?
- На толкучке, у Апраксина двора…
- Вы на флакон поглядите! Ребёнку же ясно – подделка! В подвале каком-то разливали! Эх, дорогой вы мой! Женской заботы вам, действительно не хватает. И даже опеки. Неряха такой нерасторопный!
- Виноват-с, - глупо улыбнулся Коринфский. – На работе оно как-то всё не до этого.
- Надо вам отпуск дать – устроить свою личную жизнь. Надо! Замотал я вас в конец! – сокрушённо, покачал головой хозяин.
Тут разговор редакторов прервал приезд нового гостя. Это приехал на извозчике 50-ти летний граф Голенищев-Кутузов из рода потомков знаменитого фельдмаршала, лауреат 1894 года полной Пушкинской премии по литературе и получивших за то от Императорской Петербургской академии наук тысячу рублей. Граф возглавлял личную канцелярию императрицы-матери Марии Фёдоровны и был в курсе всех придворных новостей.
- Ах, Арсений Аркадьевич, дорогой! – приветствовал его поэт Случевский, выходя навстречу. – Вы, как всегда в авангарде, как и следует потомку легендарного полководца.
- Здравствуйте, дорогой Константин Константинович, - чуть конфузливо отмахнулся пришедший. - Что, разве никого ещё нету?
- Представьте себе, вы, как и в прошлый раз, в числе первых. Что слышно нового при дворе?
- А, всё одно и то же. Вы, чай, в своём Вестнике по боле нашего знаете свежих новостей.
- Как отпраздновали в субботу свой пятьдесят первый день рождения Её императорское величество Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна?
- Как всегда скромно. Но со вкусом.
- Наша красавица! Не налюбуюсь на её портрет в русском платье с диадемой и колье из пятьдесят одного бриллианта!
Пока хозяин с гостеприимным радушием провожал с комплиментами графа в гостиную, почти следом раздался звонок и в темноту прихожей ввалило сразу несколько вновь прибывших литераторов.
Это был 48-летний Иероним Ясинский, писатель, журналист, поэт, литературный критик и переводчик, драматург, издатель, редактор «Биржевых ведомостей».
- Иероним Иеронимович! – горячо приветствовал его Случевский. - Ну, что ваша «Биржёвка» нам ещё предвещает худого в декабре? И дальше будете нас пугать своим кризисом?
- И буду, Константин Константинович! - приветствовал его ответным крепким рукопожатием Ясинский. – Ежели правительство не желают ничего слышать о голоде, лютующем второй год в целом ряде губерний, и о падении экспорта зерна, что в купе с чрезмерными расходами нашими в Маньчжурии, неминуемо повлечёт за собой скорый спад производства и мощный экономический кризис, а то и обвал на биржах!
- Полноте, дорогой мой Онисим Иерянский, Фома Личинкин или Рыцарь зеркал, как вы себя любите величать псевдонимно в авторских приписках к своим творениям. Не пугайте на ночь глядя, прошу Вас! Хотя, не могу не согласиться с вами, что расходы на Желтороссию у нас нынче в самом деле неоправданно велики.
-А! Всё тот же «тараканий бунт» нашей расейской глупости и тупости! Одне невежество и темнота.
- Присаживайтесь, голубчик, - улыбнулся ему с маской солидарности любезности хозяин. – Давайте хоть сегодня не будем омрачать себе настроение, а отдадимся наслаждению изящной словесностью, подобно юным девам, впервые вкушающим запретный плод греховной плотской любви, тем более тем сегодня скандальных и пошлых, волнительных и прекрасных, чувственных и возбуждающих будет у нас предостаточно, ведь мы ждём к себе очень много новых и прелюбопытных авторов, молодых авторов и даже молодых женщин-авторов, о которых я вам писал и рекомендовал обратить внимание.
- Да-да, собственно за этим я и пришёл к вам сегодня, милостивый государь, - одобрительно согласился Ясинский.
Следующими была влюблённая княжеская чета Барятинских. Супруг, 24-летний князь Владимир Барятинский в мундире обер-офицера Гвардейского экипажа и его 27-летняя красавица-жена, знаменитая актриса Лидия Яворская в роскошном вечернем платье с глубоким декольте, с бриллиантовым ожерельем на атласной алебастровой шее, словно у статуи, с веером и в гостевой шляпке с экзотическими перьями.
- Батюшки! Ваше сиятельство, Владимир Владимирович! – театрально всплеснул руками поэт, встречая молодого именитого гостя. – Как себя чувствуют родители ваши, Их сиятельства князь Владимир Анатольевич и княгиня Надежда Александровна?
- Слава Богу, - по - молодому энергично и бодро отрапортовал пришедший.
- Под окнами стоит красавец-экипаж. Это ваша коляска?
- Да, отцовский выезд.
- Ох вороные, ну просто чудо кони!
- Ещё бы! Пражские кладрубы! – с гордостью заявил молодой князь.
- Моё почтение, госпожа княгиня! Ваша принцесса Грёза – восхитительна!
- Merci, – галантно поклонилась ему актриса.
 - Вы – прелесть! И Само совершенство! - Случевский галантно поцеловал даме ручку в высокой перчатке. – Прошу, проходите! И выбирайте себе места по удобнее. Предвкушайте волшебство и мистику высокой поэзии. Сегодня молодые поэтессы будут читать вам свои волшебные стихи о любви.
- Заманчиво и интригующе, господин поэт! – улыбнулся на гостеприимную любезность князь, входя в большую залу.
Следующим пришёл Фидлер, поволжский немец, переводчик, интервьюирующий литераторов и с германской щепетильностью записывающий любые добытые им сведения из их частной жизни. Он удостоился скромного, по своему рангу, приветствия и тихо и незаметно, стараясь не привлекать к себе много внимания, как корреспондент, проскользнув в залу, скромно сел в углу и затаился, чёрным паучком, поджидаю свою сенсационную жертву-добычу.
Далее уже повалила гурьба и места на вешалке для пальто, шуб и салопов совсем не было. Горничная стала уносить одежду вновь прибывших в шкап. Появился поэт Константин Фофанов, за которым плёлся оруженосцем или пажом поэт-фофанист Петя Порфиров, 28-летний холостяк-тихоня с потаёнными бурно-сексуальными вожделениями, нёсший под мышкой только что изданную отдельной книгой свою поэму «Первая любовь», которую Фофанов, медленно поднимаясь по парадной лестнице дома и кланяясь бородатому швейцару, как критик разбирал со своим учеником.
- Твоя муза, Петя, не имеет в себе ничего вычурно-растрёпанного, шального, оргиастического. Это, на мой взгляд, необыкновенно порядочная, чистая, несколько конфузливая и меланхолическая женщина с честною, ясною мыслью, простым языком и спокойными здравыми вкусами. Кто она? В жизни у неё есть прототип?
- Есть, - покраснел Порфиров. – Она сегодня заявлена в числе приглашённых.
- У—у-у! – протянул Фофанов. – Посмотрим-посмотрим.
- Прошу, господа, входите, протолкнул их в комнату взглядом без особых церемоний Случевский.
Фофанов, зайдя в зал, демонстративно оглядел собравшуюся публику и вместо приветствия провокационно заявил очередной свой ляп:
- Ну что, начесали челышки, саврасы? Капульчики свои понаприлизали, папильотки позавили?
Но все постарались не только не обратить внимания на его вульгарное приветствие, но даже и его самого не заметить.
Далее явился, словно вылезший из печной трубы ангел, философ Владимир Соловьёв со своей сестрой Поликсеной или Allegro, как она себя творчески называла. В гордом одиночестве пришёл и, по видимому, пешком молодой худощавый и румяный Иван Бунин. Из доходного дома Музури с Литейного проспекта пришла под ручку чета Мережковских. Зинаида Гиппиус была экстравагантна и вызывающе эпатажна. Когда она сняла с себя шубу, то оказалась одета в английский спортивный мужской костюм для катания на велосипеде. При этом она смело закурила ароматизированную сигарету в длинном мундштуке. Пришёл в пенсне с курчавой бородой меценат князь Урусов, приятельница Чехова хохотушка-веселушка, получившая уже признание в драматургии Татьяна Щепкина-Куперник. Пришла знаменитая переводчица-поэтесса Бой-Кот – Чюмина, отрешённая и усталая женщина с видом обделённой любви. Пришли вдвоём незаметный, тихий и тихо лысеющий, учитель Рождественского городского училища на Песках, в пенсне Фёдор Сологуб, и молодой, броский студент Московского университета Валерий Брюсов, энергичный и наблюдательный, смотрящий на все авторитеты с вызовом. Последний нёс под мышкой свои изданные первые сборники стихов «Chefs d’oeuvre» («Шедевры») 1895 года и «Me eum esse» («Это я», 1897).
Случевский с шутливым тоном обратился к Сологубу, заглядывая в его мутные то ли от хронического недосыпания, то ли одурманенные опиумом, глаза:
- Опять вы, Фёдор Кузьмич, как я погляжу, эротическими грёзами бредите. Не как не отойдёте от своих «Тяжёлых снов». В каком-то трансе декадентском или символистском постоянно пребываете. Мой друг, пора выходить из подполья и жизнь реальную вдыхать полной грудью.
- Да-м-да, - промычал в ответ Сологуб и уставился на хозяина с глупым видом человека, потерявшего или забывшего дома мысли.
Брюсов сунул свои сборники Случевскому, но тот не принял их, отстранив рукой.
- Потом, молодой человек. После. Когда я вас приглашу почитать нам что-нибудь из своего. Но навряд ли сегодня… Сегодня у нас аншлаг чтецов.
На что Брюсов хмыкнул и прошёл за Сологубом в зал, презрительно оглядывая собравшуюся публику.
Приехал князь Цертелев, философ и поэт, лауреат поощрительной Пушкинской премии 1893 года, почитающий и навязчиво агитирующий всем философию Шопенгауэра, интересующийся древнеарийским и буддийским миром. Как характеризовал его Голенищев-Кутузов, он был равнодушен к окружающей его русской современной жизни и вдохновлялся событиями и героями времён, давно минувших. Он скромно прошёл, поздоровавшись с хозяином, и сел рядом с Соловьёвыми. Пришёл Фёдор Вишневский, поэт под псевдонимом Черниговец, юморист и сатирик, генерал-майор в отставке, с чёрными фельдфебельскими усищами. Сел рядом с Цертелевым и стал бубнить ему что-то о своих переводах Шопенгауэра. Пришёл Пётр Васильевич Быков, пятидесятичетырёхлетний поэт, прозаик, критик, библиограф, ответственный редактор одного из называемых «толстыми» журнала «Русское богатство». Пришёл в костюме поэт Сергей Сафонов, тридцатиоднолетний черноусый красавец-актёр провинциальных театров, играющий Чацкого в летнем театре в саду Озерки в районе Суздальских озёр. Роскошные тёмные волосы его были красиво расчёсаны назад. Он громко оповестил о своём прибытии, театрально позируя хозяину в предчувствии присутствия на вечере молодых дам.
Скромно пришёл молодой тридцатиоднолетний писатель Алексей Будищев, с грустным внимательным взглядом. Он был скромно одет и хотел проскользнуть незамеченным «на камчатку» собрания, но Случевский его остановил и оконфузил витиеватой тирадой насчет поспешно сунутой ему в прихожей автором, изданной в прошлом году книги «Степные волки».
- Дорогой вы мой, Алексей Николаевич! Что за чудесные образы вы нам подарили в своей книжке «Степные волки»! Какие свежие, сочные краски жизни брызжут в ваших рассказах и очерках! Какие женские характеры высвечены! В самих «волках», а особенно в «Лгунье»! Я восхищён! Красота, искажённая печатью порока лжи! Убийство Лжи, но в гробу вид измученной жизнью девушки, а не Лжи. Вот это искажение женских черт пороком, задетое вами, просто пробирает до дрожи. Это как при исходе вампира из Люси Вестенра, героини в новом романе Брэма Стокера «Дракула». Вампира из мёртвой девушки изгоняют, вбивая ей в гробу осиновый кол в сердце, отрезая голову и набивая рот чесноком. И сразу же, вместо кровожадного монстра в гробу к покойной возвращается милое личико умершей невинной девушки. Вот сюжетец! Похлеще вашего отчаянного ревнивца с ножом будет. Не читали? Прекрасная книжка! У меня, кстати есть, подарок из Лондона, издательства «Constable», май 1897 года. Если хотите, дам почитать. Дух захватывает. Как и расследовательские статьи Уильяма Томаса Стеда в "Пэлл Мэлл Газетт" 1885 года, повлёкшие за собой скандал в Британском парламенте и принятие закона в защиту девочек, пресечение публичных домов и повышение возраста женского согласия на брак с 13 до 16 лет. А то ведь всяких извращенцев, маньяков и гомосексуалистов пруд пруди. Занятные, между прочим, статьи, поучительные. «Надругательство над девственницами", "Признания содержательницы борделя", "Как покупали и губили девушек"... Вот где, пожалуй, черпать можно и нужно человеческие трагедии. Вы думаете, у нас в России дела с детской проституцией обстоят иначе, чем в викторианской Британии? Ничего подобного! С нашей-то азиатчиной, у нас и похлеще истории случаются. Вот, что надо вскрывать писателю, какие язвы и пороки обличать!
- Да-с,- пробормотал смущённый Будищев, протискиваясь на задние ряды.
Пришли поэты Минский и Лихачёв. Первый, взъерошенный, как чёрт из табакерки, второй – благообразненький, седенький, аккуратный, словно университетский профессор или синодальный чиновник. Случевский к каждому из них нашёл ключ к сердцу, умастив похвалами их гордость и себялюбие.
Особняком пришёл поэт Льдов. Еврей из семьи выкрестов Розенблюмов. Аккуратный, сухопарый, крупноносый, раздувающий ноздри, словно настороженный дикий зверь.
- А вы, батенька, когда же нам новый свой сборник стихотворений подарите? – спросил его Случевский. – После «Памяти Лермонтова» уже семь лет ничего не издаёте.
- Пишу, многоуважаемый Константин Константинович! – парировал Льдов. – Видит Бог, пишу. Хочу назвать свой новый сборник - «Отзвуки души». Не готов ещё.
- Вдохновения вам, видимо не хватает, любезный. Но сегодня вы его у нас получите. Сегодня читают дамы.
- Да ну? – удивился Льдов. – Преисполнен горячим любопытством!
Одним из последних заявился в каракулевой шапке банкротный владелец «Северного вестника», печатавший в нём когда-то провокационные, скандальные политические и эротические стихи, еврей Волынский-Флексер. Он был малословен и хмур, видимо, озабочен делами раззорившегося журнала. А уже за ним, под занавес приветствия, под дружный ропот плохо скрытого негодования собравшейся публики, не одобряющей их видимую и вызывающую запретную близость, вместе пришли Бальмонт и Лохвицкая, и с ними ещё и Гайдебуров в придачу, на которого Мирра при этом бросала частые благосклонные и любопытные взоры. Этот тридцатидвухлетний Гайдебуров был высок, хоть и залыс, но с густой важной бородой и строен, физически красиво сложен. Он был редактором отцовской газеты «Неделя» и ежемесячного приложения к ней – журнала «Книжки Недели», а также автором некоторых декадентских стихов, которые публиковал под псевдонимом «Гарри».
***
Трёхэтажный дом Каневского на Николаевской улице с фасадными окнами в красивых готических витражах, был совсем близко от дома, где недавно ещё только поселились в Петербурге Жиберы на Стремянной улице. Идти было от дома Мирры недалеко, мимо колонн разномастных купеческих доходных домов и Троицкой церкви, стоявшей на углу. И Бальмонт предложил Мирре идти с ним под руку. Было холодно и Лохвицкая спрятала руки в муфту.
Вдвоём Гайдебуров и Бальмонт ее сопровождали на Пятницу. Сначала Мирра не хотела позволять этого Бальмонту после вчерашнего. Он с обеда уже ошивался возле её дома. Когда она его увидела сегодня, то ужаснулась. Оказывается, он подрался в трактире и его там сильно избили. Следы побоев были отчётливо видны на его глуповато улыбающемся лице. Из тревожно-участливых расспросов она узнала, что он не ночевал дома, бродил по ночному Петербурге пьяный и ушёл куда-то за восемь вёрст от дома, заблудился и только городовой помог ему найти извозчика и отправил домой. Жалость к нему победила её обиженную гордость, и она простила взбалмошного поэта и вновь, как ни в чем не бывало, обволокла своей заботой и почитанием.
Теперь он, подле своей богини, шёл трепетно и, чувствуя свою вину, заискивал перед ней.
- Вот шляешься чёрте где! – строжила она его, выговаривая ему, как мать непутёвому сыну, а он кивал головой и добродушно улыбался.
Они шли медленно, чувствуя, каждый по-своему, что вчерашний час неудавшегося объяснения всё равно не смог отдалить их души друг от друга, и каждый из них был теперь более бережнее и трепетнее друг к другу. Каждый из них словно забыл, что вчерашнее объяснение надломило их будущее, что их такие поэтически двусмысленные и романтические отношения, хрупкие, хрустальные, уже были грубо разбиты суровой действительностью от неизбежного её отказа от воплощения в жизнь его призывов реальных отношений. И хоть они этого так старательно не хотели сегодня принимать, это было суровой объективной реальностью каждого дня. И лишь в сумеречном романтическом свете не казалось таким ужасным. Это понимали оба и, хоть и не смотрели друг на друга в присутствии третьего, шли и глядели под ноги и говорили об отвлечённом, но наслаждались близостью милого сердцу собеседника.
Мозаические иконы на фасаде Троицкой церкви загадочно мерцали им при свете газовых фонарей своими причудливыми пёстрыми изразцами и гофрированными складками. Мрачные чугунные торшеры фонарей с литым орнаментом и декорированными в неогреческом стиле светильниками, словно ночные городовые, охраняли их от ночных грабителей на всём пути. Будто на бараньих папахах или накинутых на них башлыках дежурных часовых и подчасков, сияли на них в темноте петербуржского позднего вечера спустившиеся с неба звёзды. Такую мысль Константин Бальмонт подкинул Марии, и она залилась, словно когда-то забытым её девичьим смехом, как какая-нибудь пансионерка, невинная проказница и шалунья без догляда своей классной дамы.
Мирра была в костюме из крепдешиновой блузки с кружевами под старину, в скромном однотканном жакете и юбке, из-под которой нарядным причудом шелестели тёмно-фиолетовые оборки и рюши из тафты. На ней было плюшевое пальто с гипюровым воротником и накинутой поверх на плечи меховой вечерней пелериной. На голове её была тёмно-лиловая шляпа со страусовыми перьями и сиреневой вуалью.
Бальмонт был одет по-английски в пальто с меховым воротничком и цилиндр.
Подойдя к дому Каневского, Мирра, оглядывая верхние этажи, сказала.
- Какие загадочные витражи на окнах! Вы не находите, Василий Павлович? – обратилась она к Гайдебурову, которому тоже, по-видимому нравилась и понимая это, кокетливо не забывала заигрывать и с ним, а также позлить ревностью не отходящего от неё ни на шаг и вцепившегося в поданную ему ручку Бальмонта.
- Готический стиль, Мирра Александровна, - постарался быть интересным ей Гайдебуров своими познаниями. - Колдунья какая-то с волшебной палочкой. Из древнегерманских саг или из лирики Гейне.
- А по-моему, она чем-то похожа на меня. Вы не находите, господа?
- Возможно. Милая мордашка. Надо будет спросить у нашего жильца, кого домохозяин им тут изобразил, - ехидно усмехнулся Бальмонт, на что Мирра наигранно-обиженно дёрнула, пытаясь высвободить свою руку, а он умоляюще взглядом попросил её себе оставить и извинился за дерзость.
Они были последние, кто пришли на этот званый вечер, и Случевский поспешил открыть своё литературное собрание. Как бы опровергая все глупые толки, о том, что у него роман с замужней женщиной, Бальмонт сел не подле Лохвицкой, а с Брюсовым, который его радостно и прощающе за прошлые отвержения, приветствовал. А с Миррой сел Бунин.
- Ну, как дела, Старик? – спросил Бальмонта Брюсов. – Ты из Европы?
- А, брат моих мечтаний! Поэт и волхв! – приветствовал, обнимая его, Бальмонт. - Да, только что из Италии. Зиму будем с женой в Петербурге.
- Отлично! Развернёмся с тобой тут в салонах! Развеем скуку. А то эти дряхлые знаменитости нагоняют мне смертельную тоску.
- А ты какими судьбами здесь, на Пятнице? – спросил Бальмонт у Брюсова.
- Сологуб притащил, - ответил тот, оглядывая собравшихся поэтов.
- Ты же писал мне, что соберёшься в Питер не раньше декабря?
- Вот, смог раньше и приехал. И очень рад тебя снова видеть, брат! – расширил глаза от псевдосчастья Брюсов.
- Взаимно, - недоверчиво улыбнулся ему Бальмонт.
- Ну, что твоя колдунья, не утянула ещё тебя в свой колдовской омут? – с ядовитой поддёвкой ухмыльнулся Валерий.
- В омут русалки тянут, дорогой мой, - поморщился от глупого вопроса Константин. - А колдуньи привораживают. Плохо ты знаешь фольклор, братец, -снисходительно задел его самолюбие Бальмонт.
- Ну, не совсем ещё приворожила? -конфузливо дернувшись, поправил свою промашку Брюсов.
- Жив, как видишь, ещё,- усмехнулся Бальмонт. – А ты опять, значит, к акушерке Тетерниковой приехал? - подшутил над ним Бальмонт. - Что же она, принимала роды твоих новых стихов? Ты разродился, наконец-то, али как?
- Да, так…, - смущенно и кисло как-то улыбнулся Брюсов.
- Прочтешь что-нибудь сегодня? - удивился Бальмонт.
- Не-ет! - усмехнулся Брюсов, отрицательно качая головой.
- Смотри, хозяин этого не любит.
- Он у меня книжки даже не взял. Потом как-нибудь, в другой раз. Я же новичок. Осмотрюсь сначала.
- Здесь все новички, брат. Третий раз лишь собираемся.
- Ну, я и в литературе новичок. Не то, что ты – глыба. Вот только не пойму пока, из бронзы отлитая на века, или из гипса поспешно слепленная и начинающая уже сыпаться? – ответно подшутил над другом Брюсов.
Тон их беседы носил характер обоюдных уколов-укусов и каждый направлял своё жало в самую болевую точку соперника.
- Что, как Россия-матушка? – спросил своего старого друга Бальмонт.
-Второй год подряд неурожай. Голод во многих губерниях. Власти цензурой запрещают об этом говорить. И писать о голоде нигде не дают. Если кто осмелится хоть намекнуть об этом, сурово наказывается. Его объявляют врагом престола со всеми вытекающими. А сами официально заявляют, что обычный недород в некоторых местностях, а слухи о голодных смертях распускают террористы.
- Что, так всё печально?
- Не то слово, брат! Наш министр внутренних дел Горемыкин скрывает голод в Тульской губернии. А Толстой, не взирая на угрозы анафемы от обер-прокурора Святейшего синода Победоносцева и даже политического ареста, собирает помощь голодным крестьянам. Ни хлебов, ни овощей нынче не уродилось. Самарская, Уфимская губернии – страсть. Знаешь, что Горемыка тульскому губернатору Шлиппе сказал насчет голода? «Охота вам думать о корме для этих скотов»! А Шлиппе боится доказывать обратное, что всё плохо, что катастрофа неминуема, помня участь саратовского губернатора Косича, которого в 92-м году за то же самое, что пытался, помочь крестьянам с голодом и заявлял на всю страну о беде, лишили губернаторства, прозвав «вторым Пугачёвым». Крестьяне скоту крыши вместо кормов скормили. Скотину порезали, раз кормить нечем, а продать невозможно. В цене упала, а тёплая осень всю её погнила. Теперь цинга пошла. 35 фунтов хлеба на месяц пайка – продовольственная ссуда с возвратом. Ужас! Бр-р-р!!! В какой дикой стране живём! Перед Европой даже неудобно и стыдно!
В это время у Бунина с Лохвицкой завязался свой приветственный разговорчик.
- Миррочка, дорогая, поздравьте меня! – выпалил вечно румяный Бунин в другой конце комнаты.
- А что с вами, Ванечка, приключилось? – улыбнулась ему Лохвицкая. - Неужто вам Российская Академия наук присудила внеочередную полную Пушкинскую премию и уже успела выплатить положенную на то тысячу рублей? Хотя в этом году и не было объявлено о присуждении премии к 19 октября, к дню рождения Царскосельского лицея…
- Нет! Всё не то, - отмахнулся, как от назойливой мухи Бунин. – Хотя когда-нибудь пренепременно я получу свою премию, как и вы, и буду гордо щеголять своим премиальным статусом в литературных кругах обеих столиц.
- Я вижу, что вы сияете весь от счастья. Ну же! Делитесь! Что же с вами случилось?!
- Я женился!
- Неужели?! Как я рада за вас! Наконец-то! И на ком же?
- На дочери редактора одесского издания «Южное обозрение» Николая Цакни. Грека по национальности. Богатого грека. Его дочь — девятнадцатилетняя Анна — в сентябре стала моей официальной женой!
- Иван Алексеевич, дорогой, я поздравляю вас! И как она из себя?
- Она так похожа на Вас, Миррочка, и я так счастлив этим!
- Почему же? – удивилась, смутившись, Лохвицкая.
- Я так вдохновлён вашим обликом, что невольно искал в своей любимой похожие на Вас черты.
Говоря это, Бунин смотрел на неё с восхищением.
- Мне очень это лестно слышать, - улыбнулась ему, покраснев, Мирра. – Только вы меня идеализируете.
- Напрасно вы стесняетесь своей красоты! – страстно воскликнул влюблённый в неё поклонник. – Ваша красота изумительная! Она бесподобная! Она восхитительная!
Вы меня вгоняете в краску смущения, - застенчиво улыбалась Бунину Мирра. – И Вы счастливы вашим выбором? Или это брак по расчёту, как у вас это принято, у мужчин?
- Нет, что вы! Исключительно по любви! По велению страсти нежной! Хотя всё ж и расчётец кое-какой присутствует. Мне же надо на какие-то средства издавать свои вещи. Я не умею, как Бальмонт, искать и влюблять в свои тексты меценатов. Впрочем, вы зря здесь ёрничаете насчёт моей суженой. Она - красавица, девушка изумительно чистая и простая. После свадьбы мы сразу же отправились в путешествие на пароходе.
- Завидую я вам, белой завистью, - Мирра обволокла его томным мечтательным взглядом. – Вот мне бы хоть на миг вырваться из оков моей угрюмой повседневной обыденности. Кто бы меня взял с собой и унёс на край земли. Где тот герой?
- Помилуйте, - развёл руками Бунин. – Вы только кликнете, сразу желающих круизёров вокруг вас завьётся толпа, словно пчелиных трутней перед маткой во время брачного полёта.
- Да ну вас, пошляков! – смеясь, отмахнулась Лохвицкая.
Бунин прошёл по рядам, важно делясь своей новостью и получая поздравления. На правой руке его блестело новенькое обручальное кольцо. Правда, отойдя подальше от Лохвицкой, мужчинам он говорил о своём счастье иначе.
- Да ну их этих греков! Папашку её обтрясу, как липку, издам всё своё текущее, что написал и перевёл за эти годы, и брошу эту дикарку-гречанку. А пока на всю катушку буду упиваться её молодостью, одесским пляжем Ланжерон в бархатный сезон и к обеду превосходной форелью с белым вином и посещением одесской оперы.
- Да, батенька, - одобрительно откликались на его рассказ литераторы-мужчины и щурились в хитроватой усмешке сквозь усы, чтобы не видели дамы. – Эко вам выпала фартовая карта! Банкуйте!
А к Лохвицкой, которую покинул хвастунишка-Бунин, подошла Щепкина-Куперник, вся овеянная модными духами от Ралле. Духи источали романтический запах эфирного масла из цветков, иланг-иланга из азиатских тропиков, напоминающий бутон ароматов гиацинтов, нарциссов и жасмина.
- Мирра Александровна, милая! – улыбнулась она ей. – Я к вам от Лидии Борисовны… Княгини Барятинской. Видите, ту красавицу подле князя-офицера? Её воспевают в стихах и прозе. Говорят, что у неё глаза русалки, её сравнивают с картинами Боттичелли и статуями Кановы. У неё золотистые волосы, великолепные серо-голубые глаза, большой, но очень красивый рот, умеющий быть и нежным, и жестким. Она оживленна, всегда вся горит, любит и умеет кокетничать. Княгиня в восторге от ваших стихов. Даже, можно сказать, в экстазе. И просит меня передать вам своё приглашение непременно быть у неё на следующей неделе, в любой день, когда вы сможете. Она бы сама написала вам, но знаете, Театр Литературно-артистического кружка занимает всё её свободное время. Миррочка Александровна! Дорогая! Сделайте нам великое удовольствие, приезжайте к княгине на Лиговку, д. 5, в любой день, после 12 ч. Покажите, что Вы не «мелочная дама», а настоящий поэт, умеющий понять, что когда истинно хотят его видеть, то он не должен скупиться. В четверг у княгини будет оперная певица (сопрано) Елена Плачковская, солистка Мариинского театра. Будет петь партию Гориславы из оперы Глинки «Руслан и Людмила». Приезжайте! Почитаете нам что-нибудь из своей женской пронзительной и чувственной лирики. Что-нибудь своё знойное, эротическое! Какое только вы так ярко и неповторимо умеете писать. Мы очень вас хотим видеть. Отказы не принимаются!
- Ну, я, право, не знаю, - засмущалась Лохвицкая. – У меня теперь болеют дети…, - попыталась отказаться она.
- Но это же не помешало вам прийти сегодня на Пятницу? – ловко подловила её Щепкина-Куперник. – На часик-другой, не более. Иначе вы ужасно обидите княгиню. А она злопамятна. Обид не прощает.
- Ну, хорошо, я приду в четверг.
- Вот и отлично! – обрадовалась посредница. – А что вы нам сегодня прочтёте? Что-нибудь погорячее, по откровеннее. Эротику! По просьбе княгини.
- Прочту, подобающие приличному собранию, приличествующие стихи.
- Ай, я вас умоляю! – небрежно отмахнулась молодая поэтесса, сделав презрительную гримасу. – Все эти почтенные старички, знаете, как нас обсуждают в своём кругу? До панталон раздевают и более того. Скажу вам по секрету, они за этим сюда и приходят, чтобы услышать нечто такое, чего не прочтут в ободранной цензурой печати.
- У меня нет пошлых стихов.
- Прочтите чувственные. Такие, как только вы умеет писать. Убейте их всех откровенностью женской души! Ну, я пойду, с вашего позволения, к княгине, а то она меня уже заждалась. Чао.
И молодая женщина, кокетливо улыбаясь мужчинам, и шурша своим платьем, плавно отошла от Лохвицкой.
На другом конце залы сорокавосьмилетний поэт Ясинский, обросший, с проседью, словно дед-лесовик, растрёпанный, с белой, словно заиндевелой длинной, остроконечной бородой, лукаво смотрел вокруг себя своими дерзко-хитрыми глазами из-под чёрных бровей.
Сев, подле графа Голенищева-Кутузова и разглаживая свои усы, он сказал:
- Я сейчас прямиком из Мариинки сюда.
- Да? – из вежливости поддержать разговор, взглянул на него граф. – И что давали сегодня?
- «Раймонду» с Пьериной Леньяни. Ох, и бестия эта итальяночка, доложу я вам! Эти её фуэте, знаете ли, в глазах рябит. Задала жару. Такой каскад пируэтов, головокружительных, чудесных по точности, сверкаюших, словно грани бриллианта! Меня сразил и потряс. Да и не меня одного. Всех зрителей. Акробатка-виртуозка с аппетитными ножками.
- Ба! Да вы, однако, настоящий знаток и ценитель дамских прелестей, голубчик, - съязвил, услышавший его рассказ поэт Фофанов.
36-летний Фофанов, худой, остроносый, измождённый, со впалыми щеками, был одет в какую-то заношенную тёмную рабочую блузу из чертовой кожи - плотной хлопчатобумажной ткани с выделкой в рубчик, и в тужурку рабочего-металлиста, которую не снял, придя в клуб. Он смотрел на своего собеседника какими-то красными, воспалёнными и шальными глазами.
- А вы, однако, господин Фофан, многодетный наш гатчинский папаша, не ёрничайте тут, пожалуйста, - парируя, огрызнулся в его сторону Ясинский. Пить надо меньше и будете не хуже моего знаток.
На что Фофанов, закатив глаза, выпалил сумасбродно:
- А, все вы тут Дантесы! Кругом одни Дантесы! И ты – Дантес! И ты! Декаденты! Упадочники! Эстеты-имморалисты!
От него отвернулись, как от прокажённого.
Рядом сидевший редактор Волынский, подхватив, тему балета, от себя заметил:
- Эта Леньяни тяготеет к русской школе балета. Облекается вся в растительный туалет, так идущий только к русской женщине. Я тоже видел её на сцене. Вертится без тени усилия, открывает публике лицо с горящими глазами. Соглашусь, что её фуэте является настоящим чудом искусства нашего времени!
- Милостивые государи и государыни! – начал вечер Случевский, отвлекая всех от их междусобойных и междоусобных бесед. – Позвольте мне открыть очередное заседание нашего литературного клуба «Пятница». Это уже третье по счёту наше собрание, что становится у нас доброй традицией. И количество участников и гостей, посещающих нас, заставляет меня думать уже над тем, что надо бы уже нам подыскивать другое помещение для нашего клуба, более просторное, чем это. Кружок наш ширится. И это очень хорошо. Ну-с. Итак, милостивые дамы и господа! С вашего позволения, начнём Третью Пятницу.
Дорогие мои «пятничники»! Как известно, и мне не дадут солгать наши господа-редакторы, и к великому моему сожалению, толстые наши журналы не придают значения стихам и печатают их, так сказать, на «затычку». И хоть некоторые господа-критики, не будем называть их именами, позволяют себе такие оскорбительные заявления в адрес нас- поэтов, что, мол, у нас в русской литературе наблюдается сейчас период «стихобесия», воскресим же, о, други, традиции альманахов золотого века русской поэзии пушкинской поры!
Все переглянулись. А Случевский, загадочно улыбаясь, но как-то сквозь всех и никому, продолжал свою речь.
- Если первый наш вечер, состоявшийся 23 октября, мы посвятили целиком памяти усопшего накануне нашего идейного руководителя и ведуна литературы, нашего несравненного Якова Петровича Полонского. Кстати, будет сказано, какое сильное впечатление произвели на всех нас, стихи Владимира Соловьёва «На смерть Полонского». Досточтимый Владимир Сергеевич! Надеюсь, вы нас и впредь будете радовать своими шедеврами.
Соловьёв поклонился свой лохматой и немытой давно шевелюрой, юродиво улыбаясь.
-Да, да, непременно, - промяукал себе под нос эпатажный философ.
 Он был какой-то лохматый, неопрятный, седой не по годам, а точнее с выгоревшими и обесцветившимися от скипидара волосами, которым он обливал себя как одеколоном для санитарной гигиены и весь пропах едким токсичным запахом не то сгнившей хвои, не то гнилых мухоморов.
 Соловьёв сидел в отдалении от всех, избегая сближения. Рядом сидела только его сестра Allegro, про которую по Петербургу ползли слухи, что она живёт богемной жизнью столицы и водит романы с женщинами. Может быть, это было и неправдой, но держалась она на вечере подчёркнуто мужеподобно и была одета в брюки.
- Второй наш вечер в октябре, - продолжил Случевский, - мы посвятили 87-летию открытия Царскосельского лицея. В этом году приуроченная к этой дате Пушкинская премия не вручалась, поскольку вручается сейчас раз в два года. Но мы читали и слушали стихи прошлых её лауреатов. Вспоминали Аполлона Николаевича Майкова, Афанасия Афанасьевича Фета – наших ушедших корифеев-пушкинистов, Семёна Надсона, рано почившего талантливого юношу, умершего от чахотки, но наложившего отпечаток на поэзию всего молодого поколения. Слушали графа Арсения Аркадьевича Голенищева-Кутузова, он сегодня присутствует среди нас, поприветствуем его, и вашего покорного слугу, как лауреатов Пушкинской премии 94-го и 95-го годов. И нашу новую звёздочку, яркую, одаривающую нас бриллиантами своих стихотворных драгоценных россыпей, несравненную Мирру Лохвицкую, прошлогоднего лауреата половинной Пушкинской премии за блистательный сборник стихотворений 1896 года! За первый сборник – сразу премию. Это старт, ставящий ее в один ряд с самим Надсоном. Где у нас, Миррочка Александровна? – спросил Случевский подслеповато оглядывая залу.
Мирра, улыбаясь, поднялась с кресла и помахала ему рукой.
- Я здесь! – воскликнула она девичьим певучим голоском.
- А, вот вы у меня где! – обрадовался, увидев её, хозяин вечера. - Ваши стихи, многочтимая Мирра Александровна сверкают, как отшлифованные драгоценные камни, и поют, как звонкие золотые колокольчики! У вас самые, что ни на есть, пушкинские стихи! И они весьма подойдут нам в намечаемый нами Пушкинский сборник, приуроченный к столетнему юбилею нашего великого русского поэта. Но об этом я подробнее расскажу чуть позже.
А сегодня, в третью нашу встречу, мы с корифеями клуба посовещались и решили, что пора дать трибуну молодым авторам. Сегодня мы хотим услышать молодых поэтов и поэтесс, авторов новых и экспериментальных течений, которых у нас сегодня в нашей литературе в изобилии.
Случевский прервал свою речь, устремив взгляд на ропщущую в задних рядах Гиппиус.
- Вы с чем-то не согласны, госпожа Мережковская? Что-то хотели нам сказать?
Встала экстравагантная и накрашенная в чёрную помаду молодая женщина.
- Я говорю, что все мы здесь только поэты, не зависимо от пола. Так называется наша профессия. Наше древнее ремесло, к цеху которого мы все себя относим. Нет понятия поэтесса, поэтка. Вы же не называете женщину врача – врачиха. Вон, на Архиерейской, уж год, как женский медицинский институт открыли и готовят для больниц специалистов по профессии «врач женщин и детей».
- Ну, не знаю, мне нравится слово «поэтесса», - тихо заметила Бунину на ушко Лохвицкая. – По-моему это звучит красиво и глубоко.
- Не будем придираться к моим эпитетам, - продолжал Случевский. - Мы не ремесленники какие-нибудь, чтоб относить себя к какому-либо цеху и надевать на себя его нелепые фартуки. Мы поэты. Мы облачены в древнегреческий хитон или в древнеримскую тогу. Мы – триумфаторы поэтического слова и образа и над нами незрима аура или нимб из лаврового венка. Po;tesse или po;te заимствованы нами из французского, где po;te восходит к латинскому poeta, которое в свою очередь происходит от греческого poietes, образованного от глагола poiein — «делать, творить». Буквальное значение греческого слова — «творец». Так вот, поэты или пииты, как называли наших собратьев в прошлом веке, сегодня продекламируют свои стихи. Я благодарю всех авторов, посетивших нас сегодня. Но прежде чем дать нашим молодым творцам и нашим литературным феям, слово, я хотел бы всем, здесь собравшимся, напомнить, что через полгода будет отмечаться столетие со дня рождения «Солнца русской поэзии» - Александра Сергеевича Пушкина. Все мы с вами выросли на его стихах и сказках, вошли в литературу, увлечённые его выразительным метким словом, его богатой, яркой и звонкой рифмой, его стройной строфой. Так вот. Забегая вперёд, скажу, что, конечно же, будут готовиться юбилейные мероприятия, и государственные, и общественные. И нам с вами нужно подумать и предложить Академии наук свои оригинальные версии мероприятий. Подумайте над этим, дамы и господа и будьте оригинальны в своих будущих предложениях. И присылайте мне подборку ваших лучших стихотворений в новую антологию русской поэзии, приуроченную к столетнему юбилею нашего гения.
Ну а теперь, всё внимание к нашим молодым дарованиям. И первой я хочу дать слово Ольге Николаевне Чюминой, по мужу Михайловой, или Бой-Кот, как она себя называет, подписываясь под своими стихами в литературных журналах. Госпожа Бой-Кот пишет не только стихи. Вышли в свет её романы «На жизнь и на смерть» (1895), «За грехи отцов» (1896), а также сборник «На огонек рампы. Очерки и рассказы» (1898). Её стихи в переводе с «портрэтом» даже печатают в немецких и венгерских журналах. Слово Ольге Чюминой! Ольга Николавна, прошу Вас!
К большому круглому столу, за которым сидели корифеи литературы, вышла из дальних рядов стульев скромная маленькая 34-летняя женщина в каком-то не то крестьянском праздничном платке, не то в цыганской шали, в окаёмке растереблённой на множество язычков и небрежно накинутой на плечи блузы, мрачная и бледная с зеленоватой кожей, похожей на зелёную патину или коррозию бронзовых памятников, словно кикимора болот. По утвердившейся традиции клуба, Чюмина положила на стол перед Случевским свою вторую книгу стихов издания 1897 года. Закатив утомлённые электрическим светом глаза, она стала декламировать наизусть, лишь изредка подглядывая в грубые шершавые голубоватые альбомные листы.
- УМЕРШАЯ ЛЮБОВЬ.
Прошедшее съ его очарованьемъ            
Я пережить безумно жаждалъ вновь,            
И я приб;гъ къ чудеснымъ заклинаньямъ,            
Чтобъ воскресить погибшую любовь.
               
Тоской по ней душа моя томилась;            
Когда во тьм; зажглись огни св;тилъ --            
Я см;ло кругъ волшебный начертилъ,            
Я звалъ ее, и мн; она явилась. 
             
Въ сіянь; зв;здъ, таинственно св;тла,            
Она опять стояла предо мною,            
Осыпался в;нокъ ея чела,            
И ликъ дышалъ печалью неземною.
               
Восторга лучъ померкъ въ ея очахъ,            
Усталый взоръ былъ скорбью отуманенъ,            
И обликъ весь, въ мерцающихъ лучахъ,            
Казался чуждъ, загадоченъ и страненъ. 
             
И молвилъ я: -- "Я тотъ же, что и былъ,            
Былое все попрежнему -- со мною;            
Но гд; же твой восторга юный пылъ,            
Зач;мъ сюда явилась ты иною?   
            
"Гд; страстныя и горькія слова?            
Улыбокъ, слезъ и ласкъ очарованье?            
Въ груди твоей не пламень божества,            
Но смерти злой я чувствую дыханье".

 И молвила она: -- "Сюда пришла,            
Покорная лишь заклинаній чарамъ.            
Я умерла, поэтъ, я умерла,            
Убита я, но не однимъ ударомъ:
               
"Отъ мелочныхъ обидъ изнемогла,            
Отъ тягостныхъ вседневныхъ униженій,            
И мой в;нокъ осыпался съ чела,            
И замерли слова моихъ моленій. 
             
"Не пощаженъ былъ пламенный порывъ            
Ироніи стр;лою ледяною;            
Дары мои безплодно расточивъ,            
Отраву я купила ихъ ц;ною.      
         
"И н;жности, и ласкъ моихъ взам;нъ,            
Встр;чала я, отъ ужаса бл;дн;я,            
Презр;ніе, постыдный рядъ изм;нъ,--            
И съ прихотью ц;нилась наравн; я.   
            
"Я умерла, возврата къ жизни -- н;тъ,            
И въ плоть, и кровь облечь меня безсильный,            
Зач;мъ, покой смущая замогильный,            
Опять ко мн; взываешь ты, поэтъ?   
            
"Покорная лишь чарамъ заклинаній,            
Я призракомъ предстала зд;сь въ тиши:            
Не воскресить былыхъ очарованій,            
Какъ не вдохнуть въ умершую души!"
- Браво, Ольга Николаевна! – зарукоплескали ей возрастные поэты-мужчины, соловьями на перебой осыпая её лестными рецензиями.
- Восхитительно!
- Трогательно!
- Мило, очень мило. Прелестные стихи, - заметил и Случевский, остужая пыл восторженных словесных рукоплесканий. – Но почему так грустно?
- Такой я вижу теперешнюю жизнь, - развела руками поэтесса.
- Надо быть веселее. Вам всего более удаются весёлые стихи. Ваша восточная шаль добавляет вам к тому же какого-то поэтического дикарского шарма.
- Это казанский тастар, - зардела румянцем бледно-зелёная «кикимора» Чюмина. – От бабушки приданым был. Мой предок – татарский князь Джюма, - гордо заявила она, порываясь уйти с импровизированной сцены.
Но её ждал ещё, тоже ставший традиционным на Пятницах, критический разбор её творчества.
- Почему вы пишите свои лирические стихи от лица мужчины? – послышался вопрос из зала, который задал остро наблюдающий всё Фиглер. Все оглянулись.
- Я совершенно согласен с критиком Оболенским, который подчеркнул в вашем творчестве «неприятную подробность» — писать «даже лирические стихотворения от лица мужского пола»,- продолжал укалывать собеседницу своей острой манерой полемики немец-писака. - Ведь, конечно, вы думаете о себе не в мужском роде. Но это выглядит у вас так же странно, как если бы мужчина-поэт писал о себе в женском роде.
Чюмина, невольно пряча голову в плечи, осунулась, как выучившая плохо урок гимназистка, и нервически стала оправдываться:
- В том, что я пишу свою лирику от мужского имени — меня многие упрекают, но я делаю это потому, что в стихах моих нет ничего специально женского и вопрос о любви там почти отсутствует, а проявляется скорее частица «гражданской скорби». Ведь женщина не может даже работать спокойно, ее постоянно отрывают от дела.
- Ха! – встрепенулся весь взъерошенный с нахально выпученными глазами, словно он был пьян и кому-то хамил в конке, Мережковский. - Мужская маска ваших любовных стихов порядком уже надоела читающей публике.
- Да! – подхватила его нападки супруга Гиппиус, вставая с места и вытягивая руку вверх, словно с заявлением в Британском парламенте, чтобы на неё больше обратили внимание и выслушали, не перебивая. – Ваши стихи – мертворожденные, рифмы - устаревшие и даже в вашей прозе чувствуется одна лишь величественная пошлость! Не понимаю, за что вам платят деньги наши журналы. Так ведь, Аким Львович? – с последним обращением Гиппиус лукаво посмотрела на редактора «Северного вестника» Волынского.
- Да, Хаим Лейбович, подтвердите-ка нам! – ехидно вторил ей муж Мережковский, назвав Волынского его еврейским именем. – Интересно, что нам по этому поводу скажет наша глубокоуважаемая и достопочтенная петербургская «карикатура на Спинозу», наш "молодой мертвец, одаренный противоестественною жизнью»? Давно вас что-то не слышно. Мы уже, г-н Волынский, соскучиться успели по вашему «деревянно-цветистому языку», который везде и во всём проповедует нам своего «деревянно-мертвого талмудического бога».
Флексер-Волынский что-то промямлил на идише себе под нос, угодливо-извиняюще улыбаясь той манерой улыбки, которая веками погромов выработалась у его безземельного народа-изгоя.
А потом зло и ядовито высказал:
- Нет, позвольте, это вы, господин «литературный импотент», как гениально назвал вас критик Буренин, всё продолжаете молиться своему «деревянно-мёртвому богу», напыщенно пыжась в своём «двухвершковом величии».
Мережковский осёкся на полуслове, не найдя чем возразить. А Чюмину тем временем всю передёрнуло:
-А вы, Зинаида Николавна, - сказала она, тряся губой, и глаза её наливались тёмной тучей – сущий бездарь, стоящая ни чуть не выше! Выкидывайте свои фортели в другом месте! Антон Крайний! – она издевательски произнесла, передразнивая, один из мужских псевдонимов Гиппиус.
- Ну, сцепились кобры! И стоило нам, братец ты мой, идти сюда, в этот гадюшник, - тихо заметил на ухо Бальмонту Брюсов. – Может, пока не поздно, уйдём отседова?
- Нет, ты должен послушать Её! Чтобы наконец признать, что Она – великая поэтесса!
- Ладно, подождём ещё немного твою богиню. Но здесь становится неуютно. Я, признаться, лучше бы ушёл в кружок Чюминой на Мойку.
- Ещё успеется. Мирра просто доверяется всем этим аксакалам литературы, вот и идёт в их официальные старушечьи кружки.
- Хорошо. Заслушаем твою Сафо, - усмехнулся по-дружески Брюсов, похлопав Бальмонта по плечу. – А что этот Живодёрка всё вокруг неё трётся? – оглянувшись на Лохвицкую с Буниным, спросил Валерий у Константина.
- Не знаю! Прилепился, как банный лист к заднице! – усмехнулся Бальмонт.
- Дамы, давайте не будем ссориться! – примирительно повысил голос хозяин кружка.
- А что она первая задевает меня! – рассерженно воскликнула Чюмина. - Да, я живу на гонорарные ставки. Ну и что же? Я не стесняюсь этого заявить. Поэт Фофанов тоже. Да и вы, между прочим, господа Мережковские, - поэтесса в образе литературной кикиморы зло посмотрела на критикующую её супружескую пару, явно подтрунив над чересчур выпячиваемым Зинаидой мужеподобием. - Это наша профессия. Мне 40 копеек дают за стихотворную строку в «Русском слове», до 15 копеек за прозаическую. У нас с мужем в квартирке на Мойке, тесной, но уютной, тоже свой литературный кружок. Приходят наши добрые друзья, ярые защитники и защитницы модернизма. И хоть я и не люблю декадентства, но нахожу себя в поэзии вне всяких партий, модных течений и школ. А вы, господа Мережковские и иже с вами, хоть и тоже зовётесь модернистами, но пишите разные пошлости, навроде: «Без невинности нет половинности», «Я согбен под дугой коромыслица», «Мы бредем в беспричинной причинности», «Помогай нам, о мати бессмыслица». Ничем вы не лучше! На себя бы посмотрели.
- Ну, полноте, дорогая Ольга Николаевна! – Случевский встал и подойдя к ней, приобнял её. – Мы все здесь вас любим и с радостью ждем ещё и ещё в гости. А эти ядовитые нападки молодёжи скорее всего из зависти к вашему таланту!
И рукой показал ей садиться. Чюмину проводили на её место жидкими овациями. Она сидела рядом с Поликсеной Соловьевой, с которой была дружна и часто приглашала к себе на Мойку в её неформальный кружок.
Allegro приобняла её и приободрила: «Ты – молодчина! Обожгла эту змею – Гиппуську!» - и протянула Чюминой конфету.
- Ну что, все примирились и успокоились? - миролюбиво оглядел литературную публику Случевский. – Следующим на нашу вымышленную сцену я приглашаю Константина Бальмонта. Талантливого и неординарного автора с большим поэтическим кругозором и потенциалом. Константин Дмитриевич, прошу Вас!
- Во-как, братец! – удивился Брюсов. Давай, вжарь им!
Бальмонт, взволнованно-увлечённый пробирался сквозь ряды слушателей.
Откинув свою кудрявую шевелюру и разбросав по плечам роскошные пшеничные кольца волос, Константин стал читать
- «Песня без слов
Ландыши, лютики. Ласки любовные.
Ласточки лепет. Лобзанье лучей.
Лес зеленеющий. Луг расцветающий.
Светлый свободный журчащий ручей.
День догорает. Закат загорается.
Шёпотом, ропотом рощи полны.
Новый восторг воскресает для жителей
Сказочной светлой свободной страны.
Ветра вечернего вздох замирающий.
Полной Луны переменчивый лик.
Радость безумная. Грусть непонятная.
Миг невозможного. Счастия миг».

Мирра слушала своего кумира заворожённо. А Бунин, заметив на её лице выражение беспрекословной покорности поклонницы, ревниво решил подлить ложку дёгтя в эту слащавую бочку мёда.
- А Бальмонт-то сегодня у нас, взгляните, Мирра, в каком-то особенном ударе. Читает с такой самоупоённостью, словно облизывается!
- Подождите! Дайте послушать! – пресекла его издёвки Лохвицкая.
По ставшей уже традиции клуба, поэт тут же прочёл и второе своё стихотворение с отрывистой чеканностью:
- «Челн томленья.
Вечер. Взморье. Вздохи ветра.
Величавый возглас волн.
Близко буря. В берег бьется
Чуждый чарам черный челн.Чуждый чистым чарам счастья,
Челн томленья, челн тревог,
Бросил берег, бьется с бурей,
Ищет светлых снов чертог.Мчится взморьем, мчится морем,
Отдаваясь воле волн.
Месяц матовый взирает,
Месяц горькой грусти полн.Умер вечер. Ночь чернеет.
Ропщет море. Мрак растет.
Челн томленья тьмой охвачен.
Буря воет в бездне вод».
 
Пока он читал, Гиппиус всё время как-то сонно смотрела на него в лорнет и, когда он кончил и все еще молчали, медленно сказала:
– Первое стихотворение очень пошло, второе – непонятно.
Бальмонт налился кровью:
– Пренебрегаю вашей дерзостью, но желаю знать, на что именно не хватает вашего понимания?
– Я не понимаю, что это за челн и почему и каким таким чарам он чужд, - раздельно ответила Гиппиус.
Бальмонт стал подобен очковой змее:
– Поэт не изумился бы мещанке, обратившейся к нему за разъяснением его поэтического образа. Но к…
Тут же, защищая жену, вступил в словесный поединок и Мережковский, завопив на всю залу:
- Банально! Как это всё банально!
Бальмонт бросился с ним спорить.
-Что, по-вашему, такое банально, господин Мережковский?
- Неинтересная обыкновенность, — поясняла Зина Гиппиус, словно ядовитая змея, продолжала жалить Бальмонта.
- Может, тогда вы нам что-нибудь почитаете из своего не банального, многоуважаемый Дмитрий Сергеевич? – ехидно заметил Бальмонт.
На что Мережковский уклонился от чтения, говоря, что ничего наизусть не знает.
- Ну, уж увольте! – отчаянно развёл руками Константин и весь красный пошёл на своё место.
- Мило, очень мило, - словно не замечая остроты нападок на предыдущего чтеца, равнодушным по интонации голосом похвалил его выступление Случевский.
- Следующей я приглашаю к литературному столу Татьяну Львовну Щепкину-Куперник, - далее объявил торжественно хозяин вечера. - Танечка, прошу Вас!
К столу подошла 24-летняя пухленькая, смазливая девица с модной причёской «девушки Гибсона», как называли идеал женской красоты, созданный американским иллюстратором Чарльзом Дана Гибсоном. Её волосы были высоко зачёсаны и уложены в причёску шиньон «водопад локонов». Она была в длинном платье с корсетом, силуэт которого напоминал песочные часы, с огромными рукавами и кокетливой нижней юбкой "фру-фру". В своей манере поддерживать платье - двумя пальцами, деликатно, манерно, неестественно, поднимая его сбоку и подметая пыль с пола, она нарочито подчёркивала свой утончённый вкус и хрупкость своей женской природы. Это был характерный жест моды модерн. В соответствии с её идеалом, показанным в журналах мод, на подмостках театров и страницах бульварных романов, женщина конца 19 века должна была быть слабой и утонченной, но одновременно обладать цветущей кожей и живым румянцем. Каждая модница должна была постоянно делать вид, что лелеет какие-то туманные идеалы - это ей предписывала мода. Дома вечно слабая и мучимая частыми мигренями, такая женщина лишь в танце могла проявлять избыток сил. Импозантность была в то время одной из главных ролей женщины, которая стала рабыней моды. Она носила большие шляпы с изобилием перьев, бантов, птиц и цветов и должна была изучать мимику и жесты.
- Эта бывшая актриса московского театра Корша всех в Москве с ума свела, - шепнул про неё Мирре на ушко Бунин. - Говорят, она помирила художника Левитана с Чеховым.
- Ну прямо декадентская муза! – усмехнулась Лохвицкая. – Хоть сейчас с неё витражи в доходных домах расписывай!
Щепкина-Куперник передала Случевскому свою новую книгу стихотворений «Из женских писем», отпечатанную у Левенсона, и свои переводы стихотворных пьес Ростана в издательствах Суворина и Рассохина. Встав в театральную позу, она стала читать наизусть. Манера читать у неё была, как и вся она наигранно-театральной, на что большелобый лысый и дремлющий до того поэт Сологуб придвинулся к Брюсову и тихо сказал:
- Как у нас водится, все поэты наши читают и стихи, и прозу, как пономари.
- Что это вы, батенька, цитатами этого гада Буренина сыплете?! – возмутился ему Брюсов. Помните, что он про мою первую книжку написал, обозвав её презрительно тощей? Называл меня «кандидатом на испанский престол», сучий сын! Выхватил из моего «PRO DOMO SUO» в контексте фразу про «нестройный обоз» и этим-то эпитетом богато наградил всю мою поэзию. Стервятник!
Тем временем, набирая побольше воздуха в лёгкие, как ораторы на диафрагме, молодая поэтесса вещала.
« Говорят, я мила... Говорят, что мой взгляд
То голубит, то жжет, как огнем.
Звонкий смех мой весельем звучит, говорят...
Ты не любишь? Так что же мне в нем!

Говорят, небеса вдохновенье дарят
Часто музе капризной моей.
Моя жизнь для людей дорога, говорят...
Ты не любишь? Так что же мне в ней!»

- Браво! – залюбовались хорошенькими прелестями молодой поэтессы старички-литераторы.
Пока эйфория восторга старших не сменилась ядовитыми насмешками молодых поэтов, Татьяна Львовна вся собралась и выдала ещё одно ошеломительное стихотворение:
«Неурожай
Истощена земля: не в силах хлеба дать.
Напрасно к небу шлют моленья люди;
Несчастная - примолкла, точно мать,
Которая боится зарыдать,
Держа ребенка у иссохшей груди.
А он виновный без вины -
Страдает, плачет он, не зная,
За что его карает грудь родная..
Так плачет и народ моей страны.
С отчаяньем его рыданьям внемлю...
Повсюду слезы, слезы... Сколько их!..
Но, видно, мало слез людских,
Чтоб напоить сухую землю».
Это стихотворение было на злобу дня. Чюмина, прикусила губу и посмотрела на арбитра вечера – Случевского и на мэтров официальной поэтики, окружающих его за столом. На её лице застыл немой вопрос: «А что, разве можно и такое здесь читать?!» Она сама побоялась свои гражданские и политические стихи выплёскивать на головы этих лощёных, салонных писак.
А молодая девчонка ничего не побоялась, никакой цензуры и лихо отхлестала слух этих проправительственных чинуш злободневной гражданской поэзией. Свой горячий отклик на голод, разразившийся во многих губерниях Российской империи.
Старики ахнули, задохнулись в нахлынувшем возмущении и, наперебой осуждая, стали выливать свои словесные помои на покрасневшую, но счастливо улыбающуюся девушку. Она покраснела не от стыда, а от волнения и перевозбуждения. Зато молодые поэты и критики ей кричали: «Браво!». Брюсов записал что-то в своём дневнике. Гиппиус свистнула, как мальчишка-хулиган.
Случевский, оторопевший сам и потерявший на миг бразды правления, снова взяв инициативу в свои руки, поспешил успокоить раскачавшуюся публику.
- Дорогие друзья! Я думаю, здесь все комментарии излишни. Молодёжь наша рефлексирует по-своему на хлебный недород в отдельных местах нашего многострадального Отечества.
- Ну, прямо, как Горемыка запел официоз, - ехидно подшутил Брюсов Бальмонту.
- И давайте-ка пригласим к трибуне нашу соловья-разбойницу, которая так яро освистала тут сию невинную по неосознанию провокацию. Ведь вам всем известно, что тема неурожая запрещена у нас под страхом ареста и ссылки и посему не вынуждайте меня поступать по-плохому. Не будите лиха! У нас здесь не подпольный кружок, а официальное мероприятие. Мы имеем амбициозность наречь себя Поэтической академией! Так соответствуйте сему высокому имени. Ну же, Зинаида Николавна, продекламируйте нам что-нибудь своё этакое!
И пока Гиппиус пробиралась средь развалившихся на стульях и уже притомившихся литераторов, Случевский вслух продолжал её представлять аудитории.
- Зная за этим автором более прозу и блестящую публицистику, сегодня мы даём ей шанс открыть перед слушателями интимную сторону её лирической женской души.
Заинтригованные мужчины вперили в неё свои любопытные взгляды. Экстравагантная и импозантная Гиппиус вышла к столу Случевского.
- Во-первых, я не освистала предыдущего оратора, а таким способом выразила ей в некотором роде свою поддержку за последнее стихотворение, - сказала она, улыбаясь какой-то лисьей улыбкой.
- А теперь, если позволите, я прочту своё «Посвящение».
Гиппиус гордо встряхнула головой и оглядела собравшуюся публику свысока, так что страусиное перо её маленькой шапочки, более похожей на черный шерстяной баскский берет, колыхаясь, описало живописный эллипс.
- «ПОСВЯЩЕНИЕ.

Небеса унылы и низки,
Но я знаю — дух мой высок.
Мы с тобой так странно близки,

И каждый из нас одинок.


Беспощадна моя дорога,
Она меня к смерти ведет.
Но люблю я себя, как Бога, —
Любовь мою душу спасет.


Если я на пути устану,
Начну малодушно роптать,
Если я на себя восстану
И счастья осмелюсь желать, —


Не покинь меня без возврата
В туманные, трудные дни.
Умоляю, слабого брата
Утешь, пожалей, обмани.


Мы с тобою единственно близки,
Мы оба идем на восток.
Небеса злорадны и низки,
Но я верю — дух наш высок».

- Это богохульство! – вскричал князь Голенищев-Кутузов, вставая. – Кощунство! О чём вы утверждаете здесь, дамочка? Вы сравниваете себя с Богом?! Немыслимо!
За поэтессу сразу же бойко и горячо вступился её скандальный супруг. Поэт Фофанов принялся также шумно и дерзко критиковать стариков-литераторов за то, что они отстали от жизни и совсем не понимают символизма этих строк. На что кто-то из старших товарищей по перу, было не разобрать кто в общем гвалте, тут же выплеснул ковш гнойной желчи и в адрес уже самого Фофанова.
- Послушайте вы! Жертва аборта недомыслия! Сами вы больно много здесь понимаете!
И Волынский даже встал, вытянулся на носках и закричал, как маклер-перекупщик на бирже, махая последним номером своего журнала.
- Господа литераторы! Послушайте меня! Дайте мне слово!   О творчестве Зинаиды Гиппиус. Г-жа Гиппиус..., как в своих рассказах и повестях, так и в нечастой своей поэзии отличается склонностью к сочинению бессодержательного вздора для вздора. Она с усердием, достойным лучшего применения, разводит нам тут какие-то свои эпопеи о всё тех же изломанных героинях-модерн, которые стремятся "любить" каких-то золотушно-утонченных каплунов декадентства, тоже вечно стремящихся к разрешению проблемы пола. А проблема эта разрешается во всех произведениях г-жи Гиппиус, сколько помнится, очень однообразно. Героини ломаются, тают и млеют от амурных атак героев. Герои, пускающиеся в амурные атаки, напрягаются, пыхтят, изводятся от усилий одержать "победу" над героинями. Но в тот самый вожделенный момент, когда героям уже кажется, что вот-вот они сейчас вкусят плоды победы, героини грациозно виляют шлейфами пеплумов, окутывающих их дивный стан и плечи, и "уходят в себя", «любить бога в себе», отказавши героям в их исканиях и "устремлениях". Что стихи, что проза г-жи Гиппиус представляют собой легкомысленную и несносную беллетристическую болтовню!
Молодое же крыло литераторов хлопало в ладоши и улюлюкало. Из их лагеря неслись восторженные возгласы.
-Зинаида Прекрасная, молодец! – выкрикнул Брюсов и сжал кулак боевым одобряющим жестом.
- Зиночка, браво!
- Мадонна декаданса!
- Госпожа Сатанесса!
- Белая дьяволица! – вторили хором ей другие молодые поэты.
Случевский тщетно пытался угомонить возбужденную спорами публику. Его охрипший голос потонул в бушующем море шума и гама, в диком пожаре гвалта и прений, вспыхнувшем на подготовленной словесно-эмоциональной куче хвороста запальной лучиной гиппиусных стихов. Сидевший до этого смирно мордвин Коринфский чуть не подрался с евреем Волынским, затеяв под общий шум свой спор на тему русско-жидовских взаимоотношений в искусстве. Философ Соловьёв, до этого тоже спокойный и вялый, встал увещевать всех к благоразумию горнему, отчего запах скипидара, сопровождающий его по всюду, как его фирменный одеколон, обдал всех вокруг приторно-кислым запахом. Что-то похожее ощущалось оскоминой у всех и от его приторно-кислых пархатых идей. Князь Барятинский уже схватил Мережковского за ворот его пиджака, растрепав его жидкую прическу и вырвав клок волос из его достоевской бороды.
Только угрозами закрыть собрание Случевский кое-как угомонил разбушевавшуюся и позверевшую от оживления публику.
- Господа литераторы! Я никак не предполагал, что в вас столько гражданской злобы и желчи накоплено, что она струится из вас уже не только из ваших порою больных на фантазии и образы произведений, но и в реальной жизни не имеет другого выхода и применения, как только через конфликт и публичный скандал. Давайте сделаем перерыв. Выйдем, покурим, кто желает, выпьем кофе или ликёра, кому что угодно. Надо развеяться. И залу проветрить от горячих голов и споров. Прошу в других комнатах и на лестнице шумные споры не продолжать, иначе придется позвать швейцара, и он быстро особо неугомонных спустит с лестницы.
Большая часть собравшихся, последовала призыву хозяина и покинула литературную залу. Мирра осталась сидеть, о чём-то живо беседуя с Буниным.
Бальмонт зло задевали ухаживания за ней этого румяного хлыща.
- Валерий, - толкнул он в плечо Брюсова. – Пойдём в антракте перекинемся парой фраз изысканной словесности и любезности с госпожой Лохвицкой.
Брюсов недовольно буркнул.
- Может, хоть в антракте ты прекратишь молиться на свою богиню?
- Как раз самое время подойти к ней поближе в закулисье! К тому же надо уже наконец отодрать от её бедного тела этого клеща. Кстати, почему ты его назвал Живодёркой? – удивился Бальмонт.
- Так его прозвали у нас в Москве литераторы. Припечатали, не отмоется.
- А за что так они его?
- Живёт, вроде, где-то, рядом с живодёрней. Или за тощесть свою… Не знаю. Но хлёстко и метко припечатали! Там за словом в карман не полезут.
Поэты подошли к мирно воркующей, как голубки, парочке.
- Мирра Александровна, - отвлекая их от беседы, приветствовал поэтессу Бальмонт, словно того, что он провожал её сюда на квартиру Случевского, никому не было известно. – Мы тут с Валерием Брюсовым давно ждём вашего выступления, а его всё нет и нет. Неужели здесь совсем не ценят столь именитую поэтессу, признанную такими метрами литературы как ныне здравствующий и осекающий всякое литературное вольнодумство князь Голенищев-Кутузов, или известный в богемных кругах, куда простым смертным путь заказан, много обещающий, но ничего не выполняющий писатель, путешественник и журналист Василий Немирович-Данченко, а также покойный ныне бывший действительным членом Императорской Академии наук по Отделению русского языка и словесности мой тёзка Константин Бестужев-Рюмин, иже с ними критик и историк искусства Пётр Гнедич и поэт-философ Владимир Соловьёв, поговаривают, увидевший в египетской пустыне какую-то женскую богиню…
- Египетские боги! – прервал его с издёвкой Брюсов, произнеся это выражение, словно какое-нибудь модное ругательство.
Тем не менее Бальмонт ехидно продолжал, с издевкой устремляя свои злые, налитые обидой глаза на Марию.
- Так вот, где же выступление этой модной поэтессы, кульминации сего вечера, pardon, старых пердунов и каплунов литературы, поэтессы, чествуемой всю викторианскую эпоху и возносимую такими высоколобыми мужами, стихи которой уже девять лет печатаются на страницах наших самых модных и востребованных искушённой читательской публикой иллюстрированных журналах, таких как «Север», «Живописное обозрение», «Художник», «Труд», «Русское обозрение», «Книжки Недели», и ещё недавно радовавший нас, но уже закрытый, видимо, по причине еврейской редакции «Северный вестник»? Несправедливо! Почему такое дарование откладывают на потом, когда уже старческие умы не способны воспринимать тонкую эфирность молодых стихотворений? Несправедливо к литературной богине, привыкшей царствовать в атмосфере всеобщего почитания и влюблённости!
На шумный и столь витиеватый памфлет Бальмонта, задевающий самолюбие поэтессы Лохвицкой, из прокуренного кабинета хозяина стали подтягиваться и другие слушатели, и гости. Подошёл Сологуб, дружественно сочувствующий Мирре. Прилетел, как шмель и вонзился занозой в компанию вездесущий Фидлер, ищущий всяких богемных сенсаций и сплетен.
- Константин Дмитриевич, - спокойно и с достоинством гордо отвечала поэтесса, не дрогнув ни одним мускулом на своём лице. Только цвет её лица, только что бывший матовым и ровным, подобный цвету крымского яблока, заалел румянцем волнения. – Мне назначен Константином Константиновичем пятый нумер очереди.
- Ах, pardon! Merci! – как галантный кавалер в придворном этикете раскланялся, любезно улыбаясь Бальмонт. Но дьявольский огонёк горел в его глазах-угольках. – Позвольте, это который Константин Константинович, - усмехнулся, явно издеваясь, он. – Уж не Великий ли наш князь Константин Константинович, наш главный поэт Отечества «К. Р.»?
- Вы прекрасно знаете, что я имела ввиду Случевского, - холодно отвечала Лохвицкая, в недоумении изгибая правую бровь.
Бунина разозлила развязная манера поведения Бальмонта, по его мнению, оскорбляющая честь сидевшей с ним дамы из высшего общества, и он решил бросить обидчику перчатку.
- Господин бальмОнт! – нарочито он сделал ударение по-европейски, противопоставив его себе, русскому. – То, что вы только что приехали из-за границы и длительное время не были в России, не даёт вам права оскорблять венценосную семью Романовых, и в их лице всё русское, которое так любят опохабить господа европейцы, свободные ремесленники и голодранцы.
- Господин Живодёрка! – раздул ноздри, словно бык, готовящий наскок на тореро, Бальмонт. – Вы что же, хотите сказать, что вы ещё и почитаете нашего царька-батюшку?
- Как вы смеете так называть государя-императора?! – Бунин встал.
- Смею! – глаза в глаза стоял с ним Бальмонт и его аквамариновые зелёные глаза наливались кровью. – Потому что он - тряпка! Нашему царю уже 30 лет, а он всё ещё никак себя не проявил, не считая Ходынской давки.
- Вы бросаете вызов всему святому в этой стране?! Посягаете на царя?!
- Ваш царь - хорёк! Это не мой царь. Куда ему до железной хватки Петра! Жидковат.
Бальмонта несло. На самом деле он не вполне был согласен и с тем, что говорил, но, чтобы позлить этого хлыща, клеящего его даму сердца, он раскручивал эти провокации.
Последнюю фразу услышал сам Случевский, входя с корифеями в гостиную, и сразу же подошёл к двум словесным дуэлянтам.
- Молодой человек, вы слишком дерзки! – осадил он Бальмонта. - И, если не прекратите своих опрометчивых и дерзких заявлений, я буду вынужден выпроводить вас отсюда! И даже заявить, куда следует! Я всё-таки государственный чиновник особых поручений V класса, прошу это не забывать. Официальное лицо. Гофмейстер двора. Тайный советник. Уж тридцать лет отношение имею к Министерству внутренних дел, а там бывших, как сами понимаете, не бывает. Многие годы состоял членом совета министра внутренних дел, совета Главного управления по делам печати и знаю, откуда ноги растут у всякого политического беспутства. Сегодня волнодумец-нигилист, а завтра бомбист-террорист.
Бальмонт покраснел и отошел на место. Молча подсевший к нему Брюсов похлопал его по плечу.
- Экие ты им любезности выкинул, брат! Мощно! Аж дух захватило!
Наконец, кое-как успокоив буйную публику и рассадив всех по местам, хозяин клуба пригласил к выступлению Мирру Лохвицкую, объявив её с нежной улыбкой.
- И, наконец, дамы и господа, - загадочно заявил Случевский и голос его задрожал волнительными бархатными переливами, - я спешу пригласить на нашу импровизированную авансцену мною «сердечно чтимую поэтессу» Мирру Лохвицкую, лауреата половинной Пушкинской премии прошлого 1897 года за первый свой сборник «Стихотворения 1889-1895, издательство Москва, 1896 год. Это обворожительное волшебство чарующих звуков, ароматов грёз и вдохновений! Наша «маленькая фея» лирической весны! «Птичка-невеличка», как сразу прозвали её наши критики. Этот сборник имел мгновенный успех и весь тираж его распродан. Пушкинского, фетовского звонкого, солнечного стиля! В этом году она выпустила второй свой сборник «Стихотворения 1896—1898, издательство Москва, 1898 год. И он идёт сейчас в продаже бойко. Я надеюсь, Мирра Александровна, нам подарит по экземпляру с дарственным автографом?
Случевский поймал поэтессу взглядом, приглашая к столу. Лохвицкая вышла в свет гостиной рампы. Невысокого роста, изящная, с фарфорово-бледным лицом с удивительно южными яркими глазами, чей блеск и тёмная мгла ресниц, завораживали и притягивали взгляды, а густые каштановые волосы с золотистым отливом в прядях, ощущались каким-то очаровывающим публику нимбом.
- Конечно, Константин Константинович, - дрожа от нахлынувшего волнения своим певучим голосом, сказала она. – Я уже подготовила вам с дарственной надписью.
- Благодарю вас, моя дорогая! Вы совсем недавно переехали с семьёй в Петербург, и я надеюсь, что теперь мы будем видеть вас часто у нас на поэтических собраниях.
- Буду стараться к вам выбираться почаще, - улыбнулась Мирра.
- Ну, как Она тебе? – тоже волнующимся, дрогнувшим голосом спросил Брюсова Бальмонт.
- Ну, не знаю..., - почесал тот в затылке. – Обабилась с прошлого года. Округлилась.
- Дурак ты! – негодующе обругал его Константин. – Она свободно входит в свои училищные платья! - и приготовился внимательно слушать любимый голос.
Мария застенчиво глядела на публику. Скорее, чтобы смутить её и вызвать конфуз или скандал, откуда-то послышались провокационные предложения:
- Кольчатого змея!
- Змея давай!
Лохвицкая заалела румянцем. Рукою откинув волосы, выбившиеся локоны из собранной в пучок причёски, скромно и стеснительно она тихо сказала:
- Нет. Это непечатное стихотворение, которое я читаю только своим друзьям в неформальной обстановке. Здесь оно будет неприлично и неуместно.
Кто-то присвистнул разочарованно, кто-то усмехнулся.
Не обращая внимания на насмешки, Мирра стала читать перед публикой свои стихи наизусть. Негромко, даже тихо, сокровенно, словно желая поведать тайну и, как подтверждение её таланта и востребованности публики, аудитория намертво замолчала.
- В зале гробовая тишина, - шепнул Случевскому Голенищев-Кутузов.
- Арсений Аркадьевич, дорогой, тише же вы! Дайте послушать и насладиться! – умоляюще заткнул его хозяин клуба.
- Смотри! – шепнул Бальмонт Брюсову. – Я говорю тебе – это бриллиант в литературе!
Бунин, тревожно прислушивающийся теперь к их перешёптам и затаивший на Бальмонта обиду, тоже устремил на Лохвицкую скрытно-вожделенный влюблённый взгляд. Да, он сегодня хвастался перед Миррой, что женился на 19-летней девочке, дочери крымского купца, и лето провёл упоительно в путешествиях. Но теперь его взгляд, освобождённый от всяких условных масок, явно говорил, что он влюблён в эту поэтессу много глубже и сильнее, чем в законную супругу. Что он, худой и голодный до любви, остался в глубине сердца влюбчивым холостяком.
К Фидлеру наклонился Минский и, играя блудливой улыбочкой, тихо сказал:
- Когда Лохвицкая читает свои стихи, мне кажется, что читает она их с таким чувством, будто у неё вот-вот упадут панталоны.
Фидлер сладострастно подхихикнул пошлой шутке вульгарного поэта.
- Говорят, она любовница Бальмонта, - тихо шепнул, словно тайну, в ответ немец.
- Вы знаете, - продолжал Минский, лукаво улыбаясь, - этот Бальмонт – сущий сладострастный психопат! Несколько лет назад он выбросился из окна на улицу. Способен оговорить любого.
- Оу, - подсмаковал Фидлер. - Ничего себе! Но он утверждает, что она живёт с ним, уже давно.
- Гм… Маловероятно, - усомнился Минский. – Хотя, чем черт не шутит. Вы знаете, сколько женщин было у этого Бальмонта? Истинный Дон Жуан!
А Мирра декламировала свои стихи и мысль её уносилась в этот миг в свободный полёт за горизонт. А Бунину казалось, что её губки, словно колеблющиеся под тёплым ветерком цветочные лепестки.
«Я люблю тебя, как море любит солнечный восход,
Как нарцисс, к воде склоненный,
– блеск и холод сонных вод.
Я люблю тебя, как звезды любят месяц золотой,
Как поэт – свое созданье, вознесенное мечтой,
Я люблю тебя, как пламя – однодневки мотыльки,
От любви изнемогая, изнывая от тоски.
Я люблю тебя, как любит звонкий ветер камыши,
Я люблю тебя всей волей, всеми струнами души.
Я люблю тебя как любят неразгаданные сны:
Больше солнца, больше счастья, больше жизни и весны.»

 «В САРКОФАГЕ
Мне снилось – мы с тобой дремали в саркофаге,
Внимая, как прибой о камни бьет волну.
И наши имена горели в чудной саге
Двумя звездами, слитыми в одну.

Над нами шли века, сменялись поколенья,
Нас вихри замели в горячие пески;
Но наши имена, свободные от тленья,
Звучали в гимнах страсти и тоски.

И мимо смерть прошла. Лишь блеск ее воскрылий
Мы видели сквозь сон, смежив глаза свои.
И наши имена, струя дыханье лилий,
Цвели в преданьях сказочной любви».


И, оглядев публику, и покраснев, напоследок Лохвицкая решилась всё-таки прочитать и долгожданного «Кольчатого змея». Когда Мирра окончила читать, она наклонила голову в знак завершения. Читала она очень стеснительно, тихо, чем вызвала некоторые глумливые насмешки в мужской среде. А последнее стихотворение, своего "Змея", Лохвицкая прочла даже целомудренно, ни единым жестом, ни взглядом, ни интонациями голоса не возбуждая у слушающих её ни похоть, ни разврат. Но такая вольность стиха и откровенность его автора так поразили мужчин, что они взорвались разными бурными реакциями, активно жестикулируя. Они буквально принялись разрывать её на части своими вопросами.
- Скажите, что вы имели в виду?
- Что подразумеваете в этом Змее?
- А в его трепетном жале, простите, не мужской ли причинный орган выписан фривольным образом?
Мужская реакция восторгов и рукоплесканий на стихи Лохвицкой была, подобна взрыву разорвавшейся бомбы.
Тем не менее у Зиночки Гиппиус, после её насмешливых комплиментов в адрес зажатости её ровесницы Лохвицкой, по сравнению с её раскрепощённостью, что она успела обсудить с мужем, не упустив при этом ничего из декламируемого её конкуренткой, после этого прочтения перехватило дыхание, словно каким-то налетевшим ниоткуда неведомым спазмом. Она закусила губу и не смогла удержать и скрыть отчаянного выражения зависти. Бальмонт и даже Брюсов внимали декламирующей восхищённо и взорвались при окончании аплодисментами.
- Колдунья!
- Мощно!
-Грандиозно!
- Великолепно!
- Потрясающе!
Князь Голенищев-Кутузов нервно встал и, взволнованный и весь красный от возбуждения, в избытке противоречивых чувств, порывисто, словно задыхаясь, воскликнул:
- Мария Александровна! Ваши эти новые песни страсти не поддаются никакому критическому разбору! Вас явно искалечило декадентство! Вашу красивую, светлую чувственность из храма божественной красоты греховные соблазны утянули исключительно на алтарь любовных наслаждений. Это непозволительно для вас, милая моя! Вы же – приличная дама!
На что Волынский резко встал и протестующе громко выкрикнул в зал:
- Браво, Мирра! Брависсимо! В Вас горит кровь Суламифи! Вы необыкновенная! Вы особенная! Пылкая и откровенная! Искренняя и знойная! Удивительная!
Кто-то инкогнито процитировал Пушкина:
- «Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил».
Восторженные отклики из разных мест дружно перекрывали разрозненный ропот негодования. Но мужчины-поклонники старались выкрикивать свои восторги анонимно, пряча голову в плечи и краснея. Особенно весь красный был Петя Порфиров, на что его учитель Фофанов даже цыкнул, покачал головой.
- Петя-Петя! Твою ж мать, кобеляка! Вот, кто твоя муза. Какого ж рожна?!
- Константин Михайлович, - оправдывался конфузливо фофанист. – Я ж это, токма платонически…
- Токма платонически он! Фоблас хренов! Герой-любовник!
- Браво, Мирра! – снова гул восхвалений.
Старики-литераторы ошеломлены. С выпученными глазами, словно ополоумевшая скотина, они бодают головами и прицокивают, прищёлкивают многозначительно языком и твердят «Мирра-Мирра! Ай, да сукина дочь! Как завернула хлёстко! Красава!!!»
- Однако ж, - заявил Случевский, дождавшись, когда хоть немного стихнут непрекращающияся долго овации и возбужденные брожения умов и речевых откликов в её честь, - Мирра Александровна, голубушка вы моя! Это чересчур откровенно. Я ничего не понимаю. Откуда в вас столько страсти и огня! Вы продолжаете развивать в своём творчестве тему жрицы любви, темы «Песни песней», однако ж явно перегибаете и формы этой вашей новой песни принимают уродливые очертания.
- Почему же уродливые? – встал, заступаясь за Мирру, Сологуб. – Это ещё один изящный гимн символизма!
- Но что это за символика такая? – негодовал Случевский. – Ума не приложу. Боюсь даже предположить, о чём это вы тут нам прочитали. И хотелось бы лучше от вас самой узнать, что вы имели в виду под такими образами и их такими откровенными эпитетами?
Мирра смутилась, стыдливо потупив глаза.
- Это тоска, которая окольцовывает страданиями влюблённую, но одинокою женщину, тоска, которая сжимает её всю, отягчая душу думами, и истомой, влекущими обжигающие и удушающие запретные греховные соблазны.
- Душу ли? Мне кажется, девица рада отдаться этому чудовищу. Ну вы меня, конечно, поразили! Казалось бы, куда еще-то, но оказывается возможно и более, чем прежде. «На ветвях твоих прекрасных ног…» - чертовски красиво! Браво, Мирра Александровна! Ничего не скажешь! Кудесница знойных откровений, запретных тем и потаённых желаний! Браво!!!
И хоть похвала хозяина вечера была не сколько осуждающей, но более восторженной, тем не менее Мирра, втянув голову в плечи, как получившая плохую отметку, пошла к своему месту. Но не успела она до него дойти, как коршунами на бедную голубку налетели на неё восхищённые пятничники с просьбами переписать «Кольчатого змея» в свои альбомы.
А Фидлер тем временем подошёл к Бальмонту с Брюсовым. И вкрадчиво спросил.
- Ну как, господин Бальмонт, прошёл ваш вчерашний вечер у госпожи Лохвицкой?
- Ночь, вы хотите сказать? -со злым огоньком в глазах посмотрел на него Константин. - Да, я был у неё до утра! И знаете, чем мы с ней занимались?
- Упаси Боже, даже не догадываюсь,-  наигранно испугался такой откровенности немец.
- Любовью, господин переводчик! Мы сочетались с ней в любви. Отныне она моя, а я её! – самодовольно заявил Бальмонт.
- А как же муж госпожи Жибер? - осторожно спросил, получивший удовольствие от такой пикантной новости, Фидлер.
- А муж..., - потянул с ответом Бальмонт. - Объелся груш! А мужа не было. И больше не будет.
- Как так? - удивился немец.
- А вот так! Растворился, как мрак от солнца. Будем, как Солнце, Фидлер!
И Бальмонт похлопал его по плечу. - Вы ждёте сенсацию, так вот, что я вам скажу. Мирра Лохвицкая занималась со мной любовью четыре часа кряду, стыдливо прикрывая свою обнажённую грудь красным покрывалом! Она и я – ставим сладострастие превыше всего в мире! Мы с ней опьяняемся его красотой!
Оу- посмаковал Фидлер, вожделенно представив соитие с красавицей Лохвицкой.
-Да! – неистовствовал в разыгравшейся фантазии, в которую поверил в этот миг сам, Бальмонт. - Мы сделали с ней это много раз. И немыслимо. Каждый раз она сладострастно стонала и бурно фонтанировала в конце. Ну вы же не монах, понимаете, о чем я?
- О, да- простонал, сгораемый завистью и возбуждением, Фидлер.
Брюсов при этом, слушая придумываемый на ходу бред друга, но принимая его за чистую монету, с болезненным отчаянием и жгучей ревностью глядел на товарища восполившимися глазами
Немец засуетился собираться уходить
- Куда же вы, господин Фидлер?- подзадоривал его Бальмонт.
- Мне нужно ещё успеть в Союз взаимопомощи русских писателей, агитировать на юбилей Баранцевича.
- А как же пикантные подробности нашего с ней секса, как называют это занятие англичане?
- Непременно в другой раз. Очень интересно. Но мне, правда нужно уходить к сожалению, - извиняясь,  оправдывался Фидлер.
Чтобы как-то угомонить перевозбудившуюся публику, Случевский торжественно во всеуслышание объявил:
- Дамы и господа! Давайте сегодня, на нашей Пятнице поздравим наших участниц – прекрасных Зинаиду и Мирру с прошедшими днями рождения. У Зинаиды он был 8 ноября, у Мирры буквально вчера 19 ноября! Они ровесницы, обе благоухающие и цветущие розы нашей поэтической оранжереи!
Публика воодушевлённо зааплодировала.
Следующей на сцену Случевский позвал Поликсену Соловьёву. И взорам развеселившейся публики предстала дочь знаменитого историка и сестра скандального философа. Она была одета мужеподобно - в брюки. Поликсена жила в Петербурге уже с 1895 года и печатала отдельные свои стихи в «Русском богатстве», «Вестнике Европы», в «Мире божьем» и в «Журнале для всех».
Каким-то странно-гнусавым голосом она заунывно изрекла из недр своей поэтической фантазии:
- «Петербургская ночь.

Ночь на городъ уныло сползаетъ,
Все туманн;й и все холодн;й,
И мигаютъ далеко, далеко
Уходящія нити огней.

Я иду и больной, и усталый,
Весь въ сомн;нья свои погруженъ,
Безконечною, злою тревогой
Мой тоскующій умъ утомленъ.

А вокругъ безпокойные люди,
На мгновенье мелькнувъ предо мной,
Исчезаютъ въ холодномъ туман;,
Какъ вид;нія ночи больной».

«Среди красотъ ликующей природы
Я чувствую порой,
Что близко, близко счастіе трепещетъ
Незримо предо мной.

Когда звучатъ согласные нап;вы,
Я сердцемъ ихъ ловлю,
И кажется такъ близко и возможно
Все то, что я люблю.

Мн; чудится среди земныхъ тумановъ
Заря и день иной…
Еще лишь мигъ —;и я сорву зав;су,
— И в;чность предо мной».

Стихи никто не захотел обсуждать и гнусавая певунья серой мышкой проскользнула обратно к своему стулу. Тем не менее, её псевдоним кто-то из мужчин захотел обсудить.
- Почему вы подписываетесь Allegro?- спросил кто-то из зала. – Ведь это музыкальный термин, а не поэтический…
- Allegro – быстрый темп исполнения. Так я компенсирую в себе недостающую мне энергию, - скромно, но с достоинством отвечала мужеподобное существо с женским естеством.
- А безрифмица, а писанина от лица мужчины? Тоже предают вам недостающей энергии? – не отступал кто-то анономный.
Мужеподобное существо Allegro пожало плечами.
- И выглядите вы как-то мужеподобно…, - уже не таясь высказался лауреат полной Пушкинской премии Голенищев-Кутузов.
- Скорее андрогинно! – с чувством внутреннего достоинства отвечало андрогинное существо Allegro.
Вдруг, ни с того, ни с чего встал со своего места Фофанов, чтобы все обратили на него внимание. Худой, с одутловатым лицом, словно обрамленным рыжеватыми волосами. Он замахал какой-то своей рукописью.
- Вот, господа-приятели! – закричал он. – Вот настоящая поэзия! Я принёс вам почитать свою новую поэму! Вот, — говорил он, махая руками — вот 101 октава, 808 стихов! Октавы - это форма забытая. Я ее воскресил! Ведь если ничто не воскрешать, что бы было? А я воскресил! Позвольте прочту! – и поглядел на Случевского.
У того и в планах не было давать слово Фофанову, но, зная за ним всякие пошлые остроты и шутки, невозможные для общества петербургских дам, и боясь вызвать скандал или ещё того хуже, какую-нибудь вульгарную выходку, Случевский разрешающе кивнул ему головой, но, предостерегающе погрозил пальцем:
- Только, Константин Михалыч, помните о приличиях, ведь в зале дамы.
- Да-да! Пренепременно, сударь! – залихвастски сказанул Фофан.
Его усадили на диван и, набравшись терпения, приготовились слушать. Но это ж был бы не Фофан-скандалист, если бы и здесь он не отвесил сальную шуточку. Заметив, что к нему спиной стоит чугунная статуя Пушкина, Фофанов громко и пугающе рыкнул:
 — Что ж это, что ж это, — завопил он, — Пушкин ко мне что ли будет стоять жопой?!
При этом Лохвицкая, Чюмина и даже Allegro дёрнулись от возмущения неприличию. Но что же делать, если слово дали Фофану? Пушкина повернули задом к дамам, и Фофанов начал читать свои 101 октаву о бедном кантонисте, который переодевался девушкой.
Боясь скандала и нервных истерик психически неуравновешенного поэта, публика обсуждала его стихи полушёпотом и между собой, не доводя своих комментариев до самого автора
- 808 наивнейших стихов!
- Мы все просто убиты этой чушью!
- И весь вечер с ним убит.
- Пора бы уже и ужину быть…
- Боже мой! Неужели ж это он, тот самый Фофанов!
- Совершенно правы те, кто называют его „гальванизированным трупом". Он умер и давно!
В своём финале Фофанов тряхнул головой и встал на колени, подытожив эпический накал кульминации. Но аплодисментов не было.
- Мило, очень мило, - одобрительно мигнул Случевский. – Дамы и господа, у нас поступает предложение уже окончить поэтическую часть нашего вечера и перейти к гастрономической его части. Так сказать, закончим уже наше первое отделение и перейдём в столовую ужинать. 
Все встали с мест и принялись оживлённо общаться и разминать ноги после полуторачасового сиденья и слушания 101 фофановской октавы, заговаривать друг с другом.
Лохвицкая после Фофанова подошла к Брюсову и, словно не замечая Бальмонта, извинилась, что не нашла для Валерия Яковлевича свой 2-й том. Он усмехнулся в ответ с язвительным подтекстом, давно готовящий колкий удар по её самолюбию.
- Вы всё ещё варитесь в котле старой поэзии, Мария Александровна. Ваш второй том, хоть и хорош своей откровенной знойностью, тем не менее ничего не прибавляет к вашему прежнему поэтическому словарю. Согласен, уступаю,;многое в нём недурно. Но всё это только новые трафареты опять же старой поэзии. Всё те же боги Олимпа, те же Амуры, Псиши, Иовиши, только в новой одежде. Нет, не этого нужно сейчас, не этого. Лучше совсем не писать.
Мирра вспыхнула, не ожидав от него такой дерзости. Она немного растерялась и даже не знала, что ему сейчас ответить, пытаясь поспешно собраться с путающимися в голове мыслями, которые были вовсе не о нём, а Брюсов, уловив её слабость, стал настойчиво и безнаказанно развивать своё наступление.
- А что вы хотите? – театрально развёл он руками. - Старая литература себя изжила.  Она немощная. Она умирает. Солнце чистого искусства уже закатилось. И теперь новые поэты, какие уже пришли на смену вашим дряхлым и немощным старикам, брюзжащим всякий старческий вздор, будут решать, кого они из прежних авторитетов возьмут на свои знамёна в новый век русской поэзии. И там может не оказаться места даже для вас.
Лохвицкая раздражительно дёрнулась в нервной истерике. Ей казалось, что этот наглый, надменный и самодовольный тип, сидел перед ней и унижал её достоинство. И она вспыхнула, как спичка, от негодования.
- То есть, милостивый государь, мне ещё придётся спрашивать разрешения у вас, попасть или нет в новую поэзию?! А кто мне запретит войти туда, уж не вы ли? - молодая женщина гордо и с негодованием вскинула свои брови.
-  Я или кто-то другой, какая разница? - холодно отвечал ей Брюсов. - Новые поэты.
- Да брось ты, Брюс, чепуху молоть! - с сердцем воскликнул красный от возмущения Бальмонт. - Мария Александровна - молодой и маститый поэт. Она уже в числе новых поэтов!
- Это мы ещё посмотрим! - зло сопротивляясь авторитетам, выдавил из себя Брюсов.
- Сколько же в вас высокомерия и пренебрежения к окружающим, молодой человек! - ужаснулась его решимости Лохвицкая. - А не боитесь сами остаться за бортом новой поэзии? - презрительно усмехнулась она, глядя на сжавшуюся в напряжении, чтобы сдержать встречный удар, брюсовскую фигуру.
- Нет, - твёрдо ответил Брюсов.
- -И почему же? Откуда такая самоуверенность?
- Я создаю новое течение в нашей поэзии. По крупицам собираю. Оно сметёт все пережитки. Русский символизм.
- Так вы себя в его отцы-основатели записали? - удивлённо воскликнула Лохвицкая. - Что ж, молодой человек, вам гордыни не занимать! Но ведь это порок! Это грех! Только время покажет, кого из нас забудут скорее.
Мирра окатила его холодом своего превосходства.
- Не сомневайтесь, - с желчной издёвкой улыбнулся ей в ответ Брюсов.
Бальмонту было не по себе от такой внезапно их вспыхнувшей схватки. Он не знал, куда себя деть при их перепалке и когда они замолчали, дрожа от гнева друг к другу, поспешил их как-нибудь примирить своими нелепыми шутками. Но общая беседа поломалась. Лохвицкая вся горела в нервном огне женского возмущения и обиды. А Брюсов, как затравленный хищник, загнанный на охоте в тупик и обречённый на неминуемую гибель, но сумевший-таки достать и поразить свою цель, остаточно дрожал затухающим гневом своего последнего удара.
Мирра хмыкнула и гордо отошла от двух поэтов. Она демонстративно при этом не замечала Бальмонта, который всячески пытался обратить на себя её внимание.
- Напрасно ты её обидел, - задумавшись, медленно выговорил каждое слово Бальмонт.
- Я просто дал ей понять, что купаться в лучах прежней славы пошло сейчас, - ответил ему Брюсов.
- Ты неисправим. Несносный бунтарь. Ну разве можно обижать такую красавицу? – Бальмонт посмотрел на своего друга с укоризной.
- Это для её же пользы! – самоуверенно ответил упрямый Брюсов.
Константин махнул на него рукой, не желая дальше с ним спорить, и понимая, что ему не переубедить это каменное сердце. Но любопытство толкало его ещё расшевелить своего жёсткого друга.
- А зачем тебе её второй том? – спросил его Бальмонт тихо, оглядываясь по сторонам и убеждаясь, что Мирра отошла от них далеко и уже не может их слышать.
- Там есть портрет, - рассеянно ответил Брюсов.
- Ты что, увлёкся ею?
- Типун тебе на язык! – Брюсов открестился, выпятив на друга, словно охваченные базедовской болезнью глаза. - Она не в моём вкусе.
- Так зачем, скажи? – не унимался Бальмонт
- Хочу приворожить её для тебя, - ухмыльнулся ему в ответ Валерий.
- Ха! -усмехнулся и Бальмонт. -То же мне, чернокнижник выискался! Она сама, кого хочешь,  приворожит. Не играй с ней в колдовские игры. Поверь мне, ей это ремесло знакомо больше, чем тебе.
- Это ещё почему же? -с вызовом спросил Брюсов, тайно увлекающийся чернокнижничеством.
- Потому что она - ведьма! - просто и однозначно сказал Бальмонт. При этом глаза его излучали тусклый и грустный блеск.
Всё уже направились было в столовую, как философ Владимир Соловьёв вдруг обратил на себя всеобщее внимание.
- Господа! – заявил он, обратившись ко всей публике скопом, хотя в зале были и дамы. – Позвольте мне под занавес первого акта увлечь ваше внимание своей новой поэмой о Вечной Женственности или Ewige Weiblichkeit, как сказано в «Фаусте» у Гёте.
Случевский ему снисходительно улыбнулся:
- Вне пола, вне времени, наш виртуоз, наш «скипидарный» гений просит слова! Да не откажем его просьбе! Слово нашему пророку!
Все тут же покорно сели на места, как заворожённые и принялись слушать диковинные идеи непонятного им гения. Но, что он гений в своём роде, не сомневался никто из собравшихся. Даже он сам. Соловьёв благодарно улыбнулся и запредельно терзаемый какими-то высшими и неведомыми остальным мыслями, начал вещать.
- Та Божественная София, о которой я писал свои многочисленные философские трактаты, интерпретирована мной теперь в главный поэтический образ всего моего творчества, являющийся венцом его, явлённый мне, в моём мистическом опыте трижды в течение жизни. Многие из вас помнят, как в журнале «Вопросы философии и психологии» в 1892—1894 годах я напечатал пять статей, посвящённых смыслу Любви, где приоткрыл завесу тайны настоящей любви. Любви, которая не имеет никакого отношения к деторождению, а которая есть преодоление эгоизма, слияние любящего и любимого в одно нераздельное целое; которая есть, хоть и слабое, но воспроизведение отношений Христа и Церкви; которая есть образ вечного всеединства»!
Сейчас я вам хочу напомнить начало своей третьей статьи из этого цикла. Послушайте, наберитесь терпения и аппетита.
И Соловьев стал читать из журнала свою статью:
- «Смысл и достоинство любви как чувства состоит в том, что она заставляет нас действительно всем нашим существом признать за другим то безусловное центральное значение, которое, в силу эгоизма, мы ощущаем только в самих себе. Любовь важна не как одно из наших чувств, а как перенесение всего нашего жизненного интереса из себя в другое, как перестановка самого центра нашей личной жизни. Это свойственно всякой любви, но половой любви по преимуществу; она отличается от других родов любви и большей интенсивностью, более захватывающим характером, и возможностью более полной и всесторонней взаимности; только эта любовь может вести к действительному и неразрывному соединению двух жизней в одну, только про нее и в слове Божьем сказано: будут два в плоть едину, т. е. станут одним реальным существом.
Чувство требует такой полноты соединения, внутреннего и окончательного, но дальше этого субъективного требования и стремления дело обыкновенно не идет, да и то оказывается лишь преходящим. На деле вместо поэзии вечного и центрального соединения происходит лишь более или менее продолжительное, но все-таки временное, более или менее тесное, но все-таки внешнее, поверхностное сближение двух ограниченных существ в узких рамках житейской прозы. Предмет любви не сохраняет в действительности того безусловного значения, которое придается ему влюбленной мечтой. Для постороннего взгляда это ясно с самого начала; но невольный оттенок насмешки, неизбежно сопровождающий чужое отношение к влюбленным, оказывается лишь предварением их собственного разочарования. Разом или понемногу пафос любовного увлечения проходит, и хорошо еще, если проявившаяся в нем энергия альтруистических чувств не пропадает даром, а только, потерявши свою сосредоточенность и высокий подъем, переносится в раздробленном и разбавленном виде на детей, которые рождаются и воспитываются для повторения того же самого обмана. Я говорю «обман» – с точки зрения индивидуальной жизни и безусловного значения человеческой личности, вполне признавая необходимость и целесообразность деторождения и смены поколений для прогресса человечества в его собирательной жизни. Но собственно любовь тут ни при чем. Совпадение сильной любовной страсти с успешным деторождением есть только случайность, и притом довольно редкая; исторический и ежедневный опыт несомненно показывает, что дети могут быть удачно рождаемы, горячо любимы и прекрасно воспитываемы своими родителями, хотя бы эти последние никогда не были влюблены друг в друга. Следовательно, общественные и всемирные интересы человечества, связанные со сменой поколений, вовсе не требуют высшего пафоса любви. А между тем в жизни индивидуальной этот лучший ее расцвет оказывается пустоцветом. Первоначальная сила любви теряет здесь весь свой смысл, когда ее предмет с высоты безусловного центра увековеченной индивидуальности низводится на степень случайного и легкозаменимого средства для произведения нового, быть может немного лучшего, а быть может немного худшего, но во всяком случае относительного и преходящего поколения людей.
Итак, если смотреть только на то, что обыкновенно бывает, на фактический исход любви, то должно признать ее за мечту, временно овладевающую нашим существом и исчезающую, не перейдя ни в какое дело (так как деторождение не есть собственно дело любви). Но, признавая в силу очевидности, что идеальный смысл любви не осуществляется в действительности, должны ли мы признать его неосуществимым?
По самой природе человека, который в своем разумном сознании, нравственной свободе и способности к самосовершенствованию обладает бесконечными возможностями, мы не имеем права заранее считать для него неосуществимой какую бы то ни было задачу, если она не заключает в себе внутреннего логического противоречия или же несоответствия с общим смыслом вселенной и целесообразным ходом космического и исторического развития.
Было бы совершенно несправедливо отрицать осуществимость любви только на том основании, что она до сих пор никогда не была осуществлена: ведь в том же положении находилось некогда и многое другое, например, все науки и искусства, гражданское общество, управление силами природы. Даже и самое разумное сознание, прежде чем стать фактом в человеке, было только смутным и безуспешным стремлением в мире животных. Сколько геологических и биологических эпох прошло в неудачных попытках создать мозг, способный стать органом для воплощения разумной мысли. Любовь для человека есть пока то же, чем был разум для мира животного: она существует в своих зачатках или задатках, но еще не на самом деле. И если огромные мировые периоды – свидетели неосуществленного разума – не помешали ему наконец осуществиться, то тем более неосуществленность любви в течение немногих сравнительно тысячелетий, пережитых историческим человечеством, никак не дает права заключить что-нибудь против ее будущей реализации. Следует только хорошо помнить, что если действительность разумного сознания явилась в человеке, но не чрез человека, то реализация любви, как высшая ступень к собственной жизни самого человечества, должна произойти не только в нем, но и чрез него.
Задача любви состоит в том, чтобы оправдать на деле тот смысл любви, который сначала дан только в чувстве; требуется такое сочетание двух данных ограниченных существ, которое создало бы из них одну абсолютную идеальную личность. – Эта задача не только не заключает в себе никакого внутреннего противоречия и никакого несоответствия со всемирным смыслом, но она прямо дана нашей духовной природой, особенность которой состоит именно в том, что человек может, оставаясь самим собой, в своей собственной форме вместить абсолютное содержание, стать абсолютной личностью. Но чтобы наполниться абсолютным содержанием (которое на религиозном языке называется вечной жизнью или царствием Божьим), сама человеческая форма должна быть восстановлена в своей целости (интегрирована). В эмпирической действительности человека как такового вовсе нет – он существует лишь в определенной односторонности и ограниченности, как мужская и женская индивидуальность (и уже на этой основе развиваются все прочие различия). Но истинный человек в полноте своей идеальной личности, очевидно, не может быть только мужчиной или только женщиной, «а должен быть высшим единством обоих. Осуществить это единство, или создать истинного человека, как свободное единство мужского и женского начала, сохраняющих свою формальную обособленность, но преодолевших свою существенную рознь и распадение, – это и есть собственная ближайшая задача любви. Рассматривая те условия, которые требуются для ее действительного разрешения, мы убедимся, что только несоблюдение этих условий приводит любовь ко всегдашнему крушению и заставляет признавать ее иллюзией».
Соловьев прервал своё чтение. Читал он увлекательно, но сложность терминологии и обилие материала, конечно, утомили слушателей. Философ с усмешкой прищурился.
- Утомил я вас, братушки. Вижу. Ну, да ладно. Надеюсь, всколыхнул струны души. Хочу подытожить. Любовь между мужчиной и женщиной прекрасна. И чем она сильнее, тем она ближе к Богу и божественному слиянию двух начал в один – андрогин. Ищите свою настоящую половинку, не ради функциональности деторождения и соблюдения семейных или церковных норм морали и поведения, а ради вечной, божественной и бессмертной Любви! И вот, собственно, вашему вниманию, под занавес поэтического акта, любезно предоставленное мне слово господином Случевским. Недавно я написал поэму «Три свидания» о явлении в моей жизни Вечной Женственности, той самой любви, о которой я писал философические свои трактаты. Послушайте мой стих. Он не богатый формой, но пережитых чувств в нём льётся океан.
И седой философ, бледный, измождённый, худой, пропахший скипидаром, закатив глаза в духовной экстазе, стал читать, словно начал молиться.
- «…И в пурпуре небесного блистанья
Очами, полными лазурного огня,
Глядела ты, как первое сиянье
Всемирного и творческого дня.

Что есть, что было, что грядет вовеки —
Все обнял тут один недвижный взор…
Синеют подо мной моря и реки,
И дальний лес, и выси снежных гор.

Всё видел я, и всё одно лишь было —
Один лишь образ женской красоты…
Безмерное в его размер входило, —
Передо мной, во мне — одна лишь ты.

О лучезарная! тобой я не обманут:
Я всю тебя в пустыне увидал…
В душе моей те розы не завянут,
Куда бы ни умчал житейский вал.

Один лишь миг! Видение сокрылось —
И солнца шар всходил на небосклон.
В пустыне тишина. Душа молилась,
И не смолкал в ней благовестный звон...»
***
Ни Мирра, ни Бальмонт на ужин у Случевского не хотели остаться. Она не хотела, чтобы он её провожал и цеплялась за любого другого провожатого. Лохвицкая попросила Бунина её проводить, но тот вёл свои хитрые переговоры с собравшимися здесь издателями и редакторами насчёт будущих своих публикаций, и, рассчитывая под водочку упрочить свои договоренности с ними и закрепить результаты, Бунин вежливо отказался, но обещал, что навестит её на днях. Затем обратилась она было к Коринфскому, но в том взыграло, подогреваемое ревностью, воспалённое самолюбие, на какое только способен самый мелкий душою человек. Коринфский сослался на свою занятость, досадовал на то, что ему ещё сегодня надо проверять и редактировать тексты в завтрашний номер «Правительственного вестника». Лохвицкая поняла его отказ уязвлённой гордости и фыркнула недовольно в ответ. Позвала Гайдебурова. Тот, хоть и хотел ещё оставаться и пообщаться с господами-литераторами за поеданием окорока превосходной холодной телятины и запиванием её холодной водкой из запотевшего графина, не мог отказать даме и галантно согласился её проводить, но в то же время объявил всем присутствующим, что ещё вернётся. Это последнее эгоистично обидело Мирру, и она отказалась от его услуг. Бальмонт, выслеживающий её весь вечер, словно добычу орёл, бросил на нее странный взгляд и предложил проводить домой, но она с насмешкой отказалась:
- Не-ет!
И ей пришлось возвращаться одной. Отчаяние от безграничного одиночества и униженная, высмеянная гордость душили её по дороге, и ей не хватало воздуха. Она несла домой затаённую обиду и в кармане пальто не переданные ему стихи, чтобы сжечь их в печке до тла, как свою любовь. А Бальмонт вынужден был ещё на некоторое время задержаться, чтобы не давать повода к пересудам об одновременном уходе с ней.
Он, выпив стопку водки, прочёл едокам ещё одно своё непечатное стихотворение:
- - «СЛАДОСТРАСТИЕ

Манящий взор. Крутой изгиб бедра.
Волна кудрей. Раскинутые руки.
Я снова твой, как был твоим вчера,
Исполнен я ненасытимой муки.
Пусть нам несет полночная пора
Восторг любви, а не тоску разлуки!
Пусть слышатся немолчно до утра
Гортанные ликующие звуки!
Одной рукой сжимая грудь твою,
Другой тебе я шею обовью;
И с плачем, задыхаяся от счастья,
Ко мне прильнешь ты, как к земле листок,
И задрожишь от головы до ног
В вакхическом бесстыдстве сладострастья».

И под всеобщие возгласы опьянённого одобрения, увлекаемый заскучавшим на этом собрании Брюсовым, только тогда покинул литературный вечер.
На прощание Случевский им крикнул вдогонку в клубящуюся мглу тёмно-синего вечера:
- Господа поэты! Присылайте свои стихи к нашему Пушкинскому сборнику!
- Да-да, - неровным шагом покидая площадку лестницы, отвечал Бальмонт, опираясь всем своим телом на Брюсова.
- Куда ты меня тащишь? – спросил пьяный Бальмонт Брюсова, когда последний поймал живейного извозчика и они покатили по вечернему Петербургу в дрожках, вдыхая морозную свежесть и устремляя стеклом блещущие пьяные глаза в звёздное небо, распахнутое перед ними.
- На один ритуал. Мы посетили с тобой место, где совершаются литературные ритуалы, теперь я зову тебя на ритуал чёрной мессы.
- Ого! – удивился Бальмонт. – А для чего это?
- Хочу помочь тебе приворожить Её. Вижу, как ты страдаешь.
- Да я сам соблазню её в два счёта! – стоя на ногах и качаясь от быстрой езды, бахвалился пьяный Бальмонт, потеряв при этом из дрожек шарф и не заметив этого. – Мирра любит гречанку Сафо. А у той есть гимн Афродите, где поэтесса просит богиню влюбить в себя её возлюбленного. Вот и мы, давай, прибегнем к похожему поэтическому ритуалу. Давай обратимся к Афродите со своим гимном безответной любви!
- Здесь нужно средство посильнее, чем гимны Афродите, - скептически усмехнулся на его предложение Брюсов.
Бальмонта качало, как матроса на палубе в шторм, но он стойко держался на ногах и выкрикивал их дрожек прохожим свой пьяный бред.
- Как пела Сафо:
«Эрос вновь меня мучит истомчивый –
Горько сладостный, необоримый змей…»
- Нет, мы призовём другого Змея, - тихо сказал Брюсов.
- Что ты сказал, брат моих мечтаний? – спросил его Бальмонт.
- Я говорю, пусть же Мирру так мучит Эрос к Косте Бальмонту, на веки вечныя! Аминь! Пока она не отдаст всю себя ему на прелюбодеяние плотское для воплощения всех его и её наваждений чувственных и всех эротических грёз! Аминь! – издеваясь, выкрикивал в темноту вечера свой демонический декадентский молитвослов Брюсов. – А коли откажется от желания, горящего в ней, так пусть умрёт! Зажги в ней, о, Афродита, огонь желания углём неугасимым и не достанется она никому, кроме Бальмонта! Аминь! Как тебе такая молитва, брат? – с издёвкой спросил Бальмонта Брюсов.
- Насчёт смерти ты как-то чересчур, по-моему...
- Именно так! Любовь до гробовой доски. А ты, как хотел, братец? Или любовь или смерть! Третьему не дано! – категорично заявил разгорячённый Валерий.
- Третьему не дано…, - задумавшись, пробормотал Константин.
- Как я вижу, мой друг, - захватив произведённым им эффектным впечатлением внимание Бальмонта, продолжал наставительно влиять на его сознание Брюсов, - за истекший год, пока я тебя не видел, ты в конец потерял голову от этой чёртовой колдуньи. Она закабалила твоё вдохновение. Ты выжил из ума в безумной любви к ней, перестал быть на себя похож. И чтобы окончательно не дать ей тебя погубить, я, твой друг, берусь тебя спасти от её пагубного на тебя влияния.
- Ничего ты не понимаешь в наших с ней отношениях! – отмахивался от его навязчивости, как от назойливой мухи, Бальмонт. – Мы с ней переписываемся стихотворными посланиями, как Эдгар По с Сарой Уитмен!
Брюсов напряг все свои силы ехидства, издевательской чёрной критики над Лохвицкой, чтобы поколебать безграничную святость её в глазах безнадёжно больного ею поэта, и сказал увещевательно:
- Послушай меня, мой друг! Ты опьянён её красотой чрезмерно. Ты повсюду трещишь трели о ней, как соловей. Ничего не видишь и не слышишь вокруг себя, кроме неё. И только я, твой друг, твой настоящий, лучший и даже, может быть, единственный старый твой друг, остерегаю тебя всецело тонуть с головой в омуте этой чёрной любви! Не теряй голову, брат! Поверь мне, эта женщина не стоит её! Как писал Эдгар Аллан По в письме к одной из своих возлюбленных, к Энни или Ненси Ричмонд, за восемь месяцев до своей странной кончины в сорок лет, - «…впредь я избегаю чумного общества литературных женщин. Это бессердечная, противоестественная, ядовитая, бесчестная шайка, без какого-либо руководящего принципа, кроме безудержного самопочитания». Руководствуйся его принципом, брат, и будешь спасён от неминуемой гибели. Ты обманываешься насчёт Мирры, я тебя уверяю. Ты придумал её такой, какую полюбил. На самом деле она другая. И это может увидеть и понять только трезвый, холодный и критически настроенный по отношению к любви вообще человек, например, как я. Мирра – заурядная дама, по-женски коварная в расчетливости и прагматизме, как все обыкновенные женщины. Погляди, с кем она заводит дружбу. Прозри! Она дружит только с нужными для её возвышения людьми из мира богемы: с редакторами газет и журналов, с издателями, с продавцами книг, чтобы издавать и продавать свои книги, чтобы печататься. Она умышленно дружит и ищет знакомства с литераторами и критиками, приятельствует и даже флиртует с ними, дабы они тоже славили её имя. Будь она мужчина или незамужняя барышня, свободная от предрассудков морали света, она бы искала и дружбы спонсоров и меценатов. Но так как она приличная, благородная и уже семейная дама, то она избегает таких знакомств. Ведь, как известно, обычно меценаты имеют непристойные ожидания от своей помощи дамам. В лучшем случае они зовут их замуж. А спонсоры, как донаторы старой Европы, требуют прежде всего выгоды для себя: ждут барышей от продаж или заказывают и даже навязывают авторам свои сюжеты, что не приемлемо для истинного художника, который всегда по духу свободный. Твоя вымышленная богиня дружит со всякими окололитературными пройдохами и хлыщами, на вроде Фидлера, если они тоже служат росту её популярности, чтобы опять же – всего лишь успешней продаваться. А стоит кому-либо из них из неосторожности хоть чуть-чуть испортить её репутацию, даже только в её глазах, пусть даже и в пылу справедливой объективности, как вчерашний друг сразу же превращается у неё во врага, и она с лёгкостью ставит на нём крест и вычёркивает из своей жизни. Она такая, я тебя уверяю! В этом её свойстве я прозреваю в ней хищницу, хищного зверька своей расчетливой выгоды. Твоя литературная Мирра, которую ты наивно выдумал, это не мадам Жибер из реальной жизни. В этом вся суть, которую ты слепо не видишь и не желаешь принять, даже, если тебе говорят об этом другие. Конечно, реальных прагматичных и расчетливых мадам Жибер полно вокруг, но ты на них не глядишь. Они тебе не интересны. А выдуманной тобою Мирры больше нет. И тем она уникальна и единственна для тебя. Пусть так. Но не олицетворяй её, пожалуйста, эту свою богиню, с реальной мадам Жибер. Твой эфемерный кумир, твой женский идол гораздо милее и романтичнее, нежели настоящая мадам Жибер. Он плод твоего яркого поэтического воображения. Он только статуя, которую ты ваял в любви лунными ночами! Или дух, порождённый твоим вдохновением. Быть может, этот дух, эта явленная твоим вдохновением богиня, сможет вдохновить кого-нибудь когда-нибудь на великое светлое чувство по отношению к другому человеку. Так возрадуйся же, друг, хотя бы этому! В одном уже том твой любовный порыв как великий труд для всего человечества ненапрасен!
Бальмонт поник головой, слушая уничижающий доводами его любовь тяжеловесный гул брюсовского голоса.
Он не помнил, куда завёз его Брюсов в ту ночь. Место было мрачное и глухое. Чёрная комната, с занавешенными плотными чёрными шторами, зажжённые свечи и всякая сатанинская атрибутика пугала взгляд.
- А вдали, где белеют просторы,
Тишину нарушая, галдят
За опущенными чёрными шторами
Люди гадят, а гады людят, - рифмовался ему пьяный бред.
- Давай, записывай, Яковлевич! – мотал он головой, не находя слипающимися глазами своего друга. Ему дали выпить какого-то противного зелья, которое сильно ударило ему в голову. И он бубнил себе под нос, пуская пузыри. Рифмы и строфы кололись в его мозгу, тёрлись друг о друга с шероховатым скрежетом:
Я войду в неё, словно в море,
Обо всём на миг забывая.
С нею, павшим ангелам вторя,
Изгнанными будем из Рая…
Потом память куда-то провалилась. Помнил только Бальмонт, что Брюс с каким-то мрачным медиумом вызывали демонов плотской любви и похоти.
- Что вы хотите? - спросил Брюсова медиум.
Это был чёрный косматый старик, не то грек, не то еврей, в каком-то причудливом шутовском балахоне.
- Вызвать какого-нибудь демона-инкуба, чтобы он соблазнил замужнюю женщину в облике её мужа и желаемого, но не действительного любовника, - невозмутимо ответил Валерий, как будто речь шла о чём-то обыденном и повседневном. - Вот их имена: жены, мужа и любовника, - Брюсов протянул колдуну заранее заготовленные им записки.
- С какой целью? Зачем соблазнил? – удивился маг.
- Чтобы отвести её страсть к нему на демона. Он женатый человек, ему эта любовница не нужна. Она его погубит, если добьётся его. Так пусть она лучше погубит себя!
Брюсов смотрел на колдуна холодно и непреклонно с давно созревшей жестокой решимостью.
Медиум почесал за ухом.
- Вы знаете, что навлекать на другого зло -это очень энергетически затратно. Потребуется большая жертва от вас, как от заказчика.
- Что потребуется от меня? – нахмурился Брюсов. - Деньги? Само-собой! Или продать душу Дьяволу? – он искривил лицо в злой усмешке.
- Жертву не мне, но тому тёмному духу, которого вы хотите вызвать, - спокойно продолжал увещевать его медиум.
- Что ему нужно от меня? Что я могу ему дать? Я готов.
- Он заберёт у вас часть вашей жизненной силы. Например, укоротит жизнь. Вы готовы на такую жертву? – маг испытующе поглядел на заказчика чёрного обряда.
- Насколько укоротит? – поджал губу Брюсов.
- Ну, этого я не могу знать, - развёл руками старый колдун. - Насколько потянет приносимое женщине зло. Если, скажем, она умрёт от тоски, то и ваши дни будут сочтены. Если она что-то потеряет, то потерять что-то аналогично ценное должны и вы. Понимаете? Ничего безнаказанного не происходит в потустороннем мире. Там свои законы. Свой суд. Своя полиция и тюрьма.
- А если я при этом продам душу дьяволу и пожелаю, чтобы в земной жизни меня минуло за это какое бы то ни было наказание? – страстно посмотрел в чёрные глаза магу демонический поэт.
- Вы страшный человек! -ужаснулся ему колдун.
Кое-как сговорившись, они приступили к таинству ритуалов.
- Сначала мы закрепим её страсть к вашему другу. У меня есть для этого французское средневековое приворотное заклинание и древнегреческий любовный заговор. Что лучше подойдёт?
- Давайте используем оба! – страстно заявил Брюсов. – Я оплачу!
Колдун усмехнулся.
- У вас есть её фотокарточка? – спросил колдун.
Брюсов, зная, что у Бальмонта всегда с собой есть портрет Мирры, и что носит он эту фотокарточку во внутреннем кармане пиджака, достал снимок у мало что соображающего, одурманенного зельем поэта, и дрожащей рукой передал колдуну.
Тот посмотрел на портрет сощурившись.
- Красивая…, - пробормотал он. – И не жалко вам её обрекать на страдания? Ведь она создана для любви…
- Это ядовитый цветок и его нужно вырвать из нашей оранжереи, - хладнокровно заметил Брюсов.
- Что ж, воля ваша, сеньор, - ответил медиум. - Но и ответ перед Богом за это держать вам.
И принялся приготавливать обряд.
- Это заклинание, - сказал он, - лучше работает на растущую луну, а сегодня первая ночь ущербной луны. Но, если вы так желаете, мы исполним этот обряд сейчас.
На своём магическом алтаре он начертил гексаграмму. Взял шесть чёрных свечей и поставил по её углам. В самый центр шестиконечной звезды поместил фото Лохвицкой. Зажёг правой рукой по часовой стрелке начиная с восточной стороны все свечи.
- Как её имя? – взяв в руки перо и чернильницу, спросил Брюсова маг.
- Мирра Александровна Лохвицкая-Жибер, - поспешно, как школяр выученный урок, ответил ему Брюсов.
- Как вы сказали – Мирра? – удивился медиум. – Что это за имя, откуда оно у неё?
- Это её литературный творческий псевдоним. Её вообще-то зовут Мария, но все друзья и близкие называют Миррой. Так повелось ещё с её девичества.
- Интересно! - воскликнул маг. – Тем более, что греческое заклинание у меня будет обращено именно к мирре. Ну-с, продолжим…
На фотографии на груди молодой женщины он написал его имя «Мирра». Фото трижды окропил болотной водой, называя её имя и трижды произнёс, вознося фотокарточку над неровным пламенем чёрных засаленных свечей. Затем в кадильнице разжечь угли и бросил на них сухие измельченные розы и земляную корицу.
Бальмонт было приподнял, но тут же уронил голову на диван и сквозь сон, не понимая смысла, услышал, как в дрожании и копоти чёрных свечей зазвучал мерный звук голоса медиума:
- Fagot br;le le coeur, le corps, l';me, le sang, l'esprit, l'entendement N., par le feu, par le ciel, par la terre, par l'arc-en-ciel, par Mars, Mercure, V;nus, Jupiter, Fepp;, Fepp;, Fepp;, Elera, et au nom de tous les Diables, Fago, poss;de, br;le le coeur, le corps, l';me, le sang, l'esprit, l'entendement Mirra Alexandrovna Lokhvitskaya-Gibert , jusqu'; ce qu'il vienne accomplir tous mes d;sirs et volont;s. Va en foudre et en cendre, et en temp;te, Santos, Quisor, Carracos, Arn;, Tourne, qu'il ne puisse dormir, ni en place demeurer, ni faire, ni manger, ni rivi;re passer, ni ; cheval monter ; ni homme, ni femme, ni fille parler jusqu'; ce qu'il soit venu pour accomplir tous mes d;sires et volont;s.
(Фагот брюль ле к;р, ле кор, лам, ле санг, лэспри, лентендмент де (Мирра Александровна Лохвицкая-Жибер ), пар ле ф;, пар ле сиель, пар ла терр, пар ларкенсиель, пар Марс, Меркур, Венюз, Жупитер, феппэ, Феппэ, Феппэ, Элера, э о ном до ту лэ Диабль, Фаго, посэд, брюль ле к;р, ле кор, лам, ле санг, лэспри, лентендмент де ( имя ), жуска со киль виен аккомплир ту мэ дэзир э волонтэ. Ва он фудр э он сондр, э он томпет, Сантос, Куисор, Карракос, Арнэ, Турнэ, киль не пуис дормир, ни он плас дем;рэ, ни фэр, ни манжэ, ни ривьер пассэ, ни шеваль монтэ, ни ом ни фам ни фий парлер, жуска со киль суа веню пур аккомплир ту мэ дэзир э волонтэ.)
А Брюсов повторял за ним, переводя заклятие:
- Фагот жги сердце, тело, душу, кровь, дух, сознание Рабы (Мирры Александровны Лохвицкой-Жибер), огнем, небом, землей, радугой, Марсом, Меркурием, Венерой, Юпитером, Фэппэ, Фэппэ, Фэппэ, Элерой, во имя всех Демонов, Фаго, обладай, жги сердце, тело, душу, кровь, дух, сознание Рабы (Мирры Александровны Лохвицкой-Жибер) пока она не придет исполнить все мои желания и приказания. Иди молнией, пеплом, и в бури, Сантос, Куисор, Карракос, Арнэ, Турнэ, что бы она не могла спать и на месте стоять, и ничего делать, ни есть, ни реку перейти, ни на лошадь сесть, ни с мужчиной, ни с женщиной и с девочкой заговорить пока не явиться передо мной и не исполнит все мои желания и приказания. Да будет так! Да будет так! Да будет так!
Когда заклинание было прочитано, колдун взял одну из свечей гексаграммы из той стороны света, к которой стоял лицом, и капнув со свечи воском на голову на фото и область сердца, вонзил туда по одной игле. На каждой стороне света он капал свечой в новое место головы и сердца на фото и, вынув из проколотого иглы, втыкал их в каплю воска далее.
Всего сделал 8 проколов на фото. Затем свечи погасил, а фотографию передал взволнованному Брюсову.
- При обычном привороте фотокарточку затем кладут себе лицом вверх на кровать под матрац.
- И это всё? – разочарованно и нетерпеливо спросил Брюсов.
- По французскому обряду да. Но вы в конце обряда сожжёте эту карточку, раз желаете подменить любовь демоном. А теперь я, если вы того желаете, проведу сначала греческий старинный обряд приворота.
- Да, желаю! – настаивал поэт.
Старый медиум, чёрный и страшный, сам был, по-видимому, грек. Подготовившись, он принялся проводить и греческий любовный заговор. На импровизированной огне он воскурил на углях смирну и стал читать следующее приворотное заклинание:
- Ты, Мирра, ты горька, ты тяжка, ты при¬миряешь враждующих, ты возникаешь и принуждаешь к любви отвергающих Эроса. О, Мирра, все призывают тебя, и я призываю тебя же, пожирающая плоть и воспламеняющая сердце. Я не посылаю тебя в дальнюю Аравию, я не посылаю тебя в Вавилон, но посылаю тебя к Марии Александровне Лохвицкой-Жибер, чьей матерью была…, - колдун замялся и вопросительно посмотрел на заказчика приворота.
- Как звали или зовут её мать?
- Подождите, у меня всё записано, - сказал Брюсов и достал из кармана записную книжку, где заранее им, еще в Москве, были выписаны все данные про Мирру, которые он специально собирал из разговоров и переписки с Бальмонтом.
- Вот, нашёл! Варвара Александровна Лохвицкая, в девичестве фон Гойер!
- Чьей матерью была Варвара Александровна фон Гойер, - продолжил колдун, - чтобы ты помогла… А как зовут вашего героя-любовника?
- Бальмонт. Константин Дмитриевич Бальмонт! – выпалил Брюсов.
- Чтобы ты помогла Константину Дмитриевичу Бальмонту с ней, чтобы приворожила ее ко нему. Если сидит она, пусть не сидит, если болтает с кем-то, пусть не болтает, если смотрит на кого-то, пусть не смотрит, если приходит к кому-то, пусть не приходит, если прогули¬вается, пусть не прогуливается, если пьет, пусть не пьет, если ест, пусть не ест, если ласкает кого-то, пусть не ласкает, если услаждает себя каким-нибудь удовольствием, пусть не услаждает себя, если спит, пусть не спит, но пусть только о нём думает, пусть только его страстно желает, пусть только его любит, пусть исполнит все его желания. И проникай в нее не через глаза, не через ребро, не через ногти, не через пупок, не через члены, но через душу, и оставайся в сердце ее, и снедай лихорадкой чрево ее, и грудь, и печень, и дух, и кости, и разум, пока не придет к Константину Бальмонту Мирра Лохвицкая, любящая его, пока не будет испол¬нять все желания его, поскольку я связываю клятвой тебя, Мирра, тремя именами: Анохо; , Абрасакс; , Тро и именами, которым все подчиняются, и могущественнейшими Кормейот, Иао; , Сабаот; , Адонай; , чтобы исполнила мои приказания, Мирра. Вот я сжигаю тебя, и ты наполняешься силой, чтобы вскружила голову той, которую любит Константин Бальмонт, сжигай и выворачивай утробу ее, высасывай кровь ее, пока не придет к нему Мирра Лохвицкая, чьей матерью была Варвара Александровна фон Гойер. Я призываю тебя, владычица огня Фтан Аной, повинуйся мне, Божественная Единица, единородная манебиа баибаир хюриороу тадейн, Адонай Еру нуни миоонх хутиай Мармараюот, приворожи к Константину Бальмонту Мирру Лохвицкую, чьей матерью была Варвара Александровна фон Гойер, ныне, ныне, сейчас, сейчас, быстро, быстро.
- Откуда это у вас? – удивился Брюсов, спросив медиума.
- Греческий текст из египетского папируса, IV век н. э., - ответил старый колдун.
Когда ритуалы приворота были совершены, колдун приступил ко второй, более мрачной части своего таинства. Предстояло теперь вызвать демона-искусителя, который бы подменил женщине собой образ ею любимого. Колдун протянул оголённые руки к пламени вновь им зажжённых свечей и каким-то утробным голосом завыл:
- О, Ашмедай, великий искуситель, злой, сластолюбивый демон, совратитель замужних женщин, князь суккубов, повелеваю тебе призвать инкуба в сон к Мирре Александровне Лохвицкой-Жибер! Чтобы он явился к ней в образе её отсутствующего мужа. Как зовут её мужа? – спросил колдун Брюсова обычным голосом.
Евгений Жибер. Отчества не помню, но могу уточнить, если хотите.
- Можно и без отчества, - сказал колдун и продолжил страшным голосом свои заклинания:
- Евгения Жибер и недоступного ей любовника Константина Бальмонта и высосал из неё все жизненные силы, вступая с ней в плотские отношения во сне. И пусть будет так, чтоб она не смогла от него отделаться и пусть он иссушит её! Яви ей Огненного Змея, Волокиту, Летуна, Любостая, Любака и Налёта! Пусть он рассыпется искрами над трубой её дома, предстанет ей в облике красивого любовника или отсутствующего мужа! Обмани её обликом! Пусть этот инкуб внушит ей подменную страсть к себе, сделает её ненасытной и выпьет всю её молодость по капле! Да будет так! Да будет так! Да будет так!
Колдун посмотрел на Брюсова строго и властно ему повелел:
- А теперь возьмите фотокарточку этой женщины и поднесите к свечам!
Брюсов дрожащей рукой поднёс портрет Лохвицкой к пламени свечи и фотокарточка, ещё какое-то время сопротивляясь огню, потемнела и, наконец, запылала, сворачивая края и взметая вверх столп воинственного пламени. А пламя свечи, зажегшей её, что горело до этого неровным огнём, задрожало ещё более в багряном ореоле своего демонического нимба. Задёргалось, запрыгало, колеблемое чем-то, как от сквозняка, чёрные тени поползли по стенам, мрачные тени с кривыми ногами, свеча закоптила дымом и потухла в скрюченном огарке, напоминающем уродливую старушку со сморщенным лицом.
Под конец непонятной своей мессы колдун трижды возгласил:
 - О, Асмодей! Сделай так, чтобы Она, как её фотокарточка, сгорела в своей любви. Чтобы её любовь рвалась и металась пламенем, языки которого не достигала и не касались любимого, но жгли ей душу адским ненасытным огнём! О, Мирра! Бледная луна! Не достанься ты никому! Сгори в своём вареве неисчерпанной любви! Да будет истинна эта Чёрная месса! Сгори в любви, но не достанься Ему! Пусть так же, как эта свеча, истлеет твоя любовь! Да будет так! Да будет так! Да будет так!
…
Под утро они опохмелялись пивом. У Бальмонта болела голова. Он плохо соображал, где провел ночь. Чувствовалась разбитость во всём теле, словно из него вытянули все мужские силы тысячи ненасытных любовниц. Зато Брюсов был весь энергичный, преображенный.
- Прочти о половых губах, - просил он Бальмонта. – Мне так нравится это твоё стихотворение!
Бальмонт нехотя и устало продекламировал:
- Как жадно я люблю твои уста,
Не те, что видит всякий, но другие,
Те, скрытые, где красота;—;не та,
Для губ моих желанно-дорогие.
В них сладость неожиданных отрад,
В них больше тайн и больше неги влажной,
В них свежий, пряный, пьяный аромат,
Как в брызгах волн, как в песне волн протяжной.
Дремотная, в них вечно тает мгла,
Как в келье, в них и тесно и уютно,
И красота их ласково-тепла,
И сила их растет ежеминутно.
Их поцелуй непреходящ, как сон,
И гасну я, так жадно их целуя.
Еще! Еще! Я все не побежден…
А! Что за боль! А! Как тебя люблю я»!
- Прочтешь ей сам? Или пошлёшь почитать? – испытующе глядя на Бальмонта, спросил его Брюсов.
- Нет, tout est fini! Всё кончено, - равнодушно как-то, с потухшим взором сказал поэт и махнул обессиленной рукой.
КОНЕЦ


Рецензии