Три свидания. День рождения 19. 11. 1898

Сердце её замирало в груди от одной только мысли – Он в Петербурге. Он! Рыцарь её сердца. Её страстный поклонник. Её Лионель, как он себя называет в письмах к ней, завуалировав под образ героя поэмы Шелли «Розалинда и Елена». В письмах, которые она прячет от мужа. Тот, кто так легко и непринуждённо своим эпатажным образом смутил её, как институтку, ошеломил, увлёк, захватил разум и лишил покоя, покорил сердце и заставил его биться одним собой. Тот, кто обвенчался с ней, но только символически, в своих поэтических грёзах, сказав ей в своём переводе из Шелли:
«У нас будут обряды, которые свяжут нашу веру,
Но нашей церковью будет звёздная ночь,
Нашим алтарём — покрытая травой земля,
А нашим священником — шепчущий ветер».
Теперь этот роковой зеленоглазый символист-декадент, жгучий молодой Дон Кихот со своей женой, «черноглазой ланью», как он её называет. Фи! Эта смуглая купчиха Андреева, ставшая соперницей ей, поэтессе, не затмит собою их с Бальмонтом страсть и не станет преградой двум пылким, отчаянно-нежным сердцам, полюбившим друг в друге солнце их согревающей души поэзии и настоящей высокой любви.
Мария прикусила губу, глядя в окно в ноябрьское петербургское утро. Год его не было на горизонте. Он мотался по Европе и вот теперь прибыл в столицу Российской империи.
В августе наконец-то вышел в Петербурге третий сборник его стихов – «Тишина», а ещё ранее, в феврале, её второй московский сборник, где вместо слов и писем переплелась их поэтическая страстная перекличка, словно в цветущем саду благоуханий любовные трели соловья и отвечающей ему во мгле тёплых сумерек самки.
В его новый сборник «Тишина» влюбилась вся читающая молодёжь обеих столиц. И даже гордая Мирра, обиженная его прошлогодним отказом, перечитала его на сто раз, выучив наизусть, и уже успела затереть до дыр особенно на её взгляд поэтически красивые его строфы, сверкающие блеском перелива красок, ярких образов и причудливым узором экзотического созвучия рифм. Она теперь, как юные курсистки молилась на него, этого рыцаря литературы и была в эти дни на пределе своего возбуждения, чувствуя слабость духа сопротивляться его безумному и неудержимому напору. Его поэтической ласке она поддалась уже давно, впустив в себя обжигающий хмель его опьяняющей поэзии, подобно тому как вода озера пропускает в себя лучи солнца.
Как он обжёг её глазами летом в Крыму! О, Боже! Муж вывез всё-таки, не смотря на угрозы, её с детьми на море, подчёркивая свой новый статус заведующего пожарным отделением «Саламандры» и свой перевод с весны в штат Правления Товарищества в Санкт-Петербург. А тут вдруг и Бальмонт на курорте со своей черноглазой жердью. Действительно, непривлекательной особой с грустным взглядом старой девы. О, его чувственные взгляды! О, соблазняющий ручей его комплиментов, которых он сыпал ей щедро, расточая, словно алмазы! Какими эпитетами он её только не назвал на курорте в случайных беседах, пока не слышал муж. «Чувственная пантера», «Влюблённый ангел», «Пленительная мечта», «Влюблённая колдунья», «Русская Сафо», а однажды сказал, что сонет «Мэри» из сборники «В безбрежности», оказывается тоже посвящён ей и томно продекламировал из него, целуя руку:
- «Я вечной Красоты в тебе познал родник,
Мечта художника, безмолвная камея».
Ну как тут не растаешь?! Тут любая разомлеет. О, скользящие по её телу его глубокие страстные взгляды, под ничего не оберегающее лёгкое платье. Он, словно тёплый шаловливый ветерок, проникал в самое сокровенное, в женское запретное. Боже! Неописуемая дрожь, будоражащая кровь, охватывала её при мысли о нём. И о, стыд! Ей было блаженно приятно его вожделение! Он был героем её грёз. Он одурманивал её невообразимой, непостижимой своей глубиной. С лёгкой красивой походкой галантного мерзавца, он крался, как барс на охоте, по её сердцу и всегда овладевал своей добычей – бедной её душой, затравленной, трепетной ланью, которой не скрыться никуда от него, бегущей от его соблазнов в тёмные чащи придуманного ею мира.
Ей пришлось познакомить его с мужем, в Крыму на курорте. Супруг повёл себя с Ним, как всегда и со всеми её друзьями-литераторами, сдержанно и надменно, окатил Его холодным презрением. Насмешливая улыбка скользнула ядовитой змеёй по супружеским тонким холодным губам. А Он, как фонтан, брызжущий перламутром своих идей, восторгов и увлечений, наверно, даже и не заметил этого.
Она – Маша Жибер по мужу или Мирра Лохвицкая, как знает её вся Москва и Петербург теперь по её стихам и пьесам. А Он – Костя Бальмонт по жизни. Но он такой один. Единственный и неповторимый.
Да, она замужем и ей сегодня 29 лет! И у неё трое детей. Да, да. Да! И он тоже женат. Вот только ребенок у него вновь родился мёртвым там, заграницей, и жена его, еле выкарабкалась сама из жуткого сепсиса.
Ну и что, что Мирра замужем? Мужа опять нет и надолго. Он вновь блистает своим отсутствием. А Бальмонт есть и он приглашён в числе других гостей-литераторов к ней на праздничный ужин. Детей она отправит с няней к матери и будет встречать, вооружённая чарами и во всей красе своего небожителя, полубога, которому страстные посвящает свои стихи-молитвы.
«Наивная!» - холодом суровой для неё и безнадёжной реальности пытается остудить своё волнение, свой трепет страстная женщина. «Он приехал пожинать урожай своей славы, собирать дань почестей с поклонников и поклонниц. А ты всего лишь, как и прежде, почитательница его божественного таланта».
Мария вздыхала, грустно сутуля плечи, при этой мысли. Но в то же время женская гордость, упрямая и твёрдая, вставала на её защиту. «Но разве только почитательница? Ты не менее его талантлива», - говорил ей внутренний голос. «Тебе дали Пушкинскую премию уже за первый сборник, а ему нет. Кто более весом и значим из вас в литературе? Кто талантливее? Кто ввёл в моду и блестяще использует четырехстопный хорей с мужскими окончаниями или четырехстопный ямб с цезурным наращением? Ты, а не он»!
Но любовь укрощала гордость и сердце вновь пылало огнём испепеляющей страсти. Оно то замирало, то вновь скакало вихрем, давило грудь, буйствовало аритмией ночных кошмаров.
Сегодня 19 ноября. Её день рождения. Утро начинать, как всегда с детской. Три мальчика, три её птенчика 5, 4 и 2-х лет. Миша, Женя и Володя смотрят на тебя невыразимо-ангельски, тянут к тебе ручки, дарят, как цветами, улыбками. Тут же в детской с ними няня. «Нянюшка», как они её ласково называют. Так же, помнится, и она, маша, звала свою няню в детстве.
«Так. Сегодня принимать гостей», - мысли роятся в её голове. «Но сначала родных. Маме, Коле и Лене не забыть подарить по сборнику», - давно записано у неё в тетради. Записано, но всё не исполнено. Так редко теперь видит она близких, так отдалились они все друг от друга в заботах и будничной суете, затянувшей их жизни, словно серое непроглядное петербургское небо тёмными тучами неизвестности, в которой редкие праздники, словно луч южного солнца, редким проблеском озаряли сгущающийся мраком горизонт жизни. Маме теперь 64, Коле 31, как и мужу и Ему… О, Боги! Поменьше думать о Нём! Но это невозможно. Все мысли, все помыслы бегут к нему, стекают быстрыми неудержимыми ручьями в реку любви к нему. Но она умеет строить плотины на той реке. Она выдержит и это испытание – его присутствие на дне рождения. Помоги Боже! Матушка Пресвятая Богородица, Дева Мария, помоги выдержать мне этот приём»! – молит она небеса. Мысли вихрем носятся в её бедовой, не убранной ещё в причёску голове. «Послать скорее кухарку с горничной по магазинам. А, может, и на рынок. Сегодня четверг… Чистый четверг. Быстро сделать уборку и к вечеру успеть вымыться самой. Эх! Хорошо бы сейчас в баньку, как в детстве! В деревне на Волыни. А что, тихвинская ведь тоже, наверно, будет родня, по дядиной линии. На сколько персон сегодня готовить? Коля – штабс-капитан 105-го Оренбургского пехотного полка, приедет из Вильно. Лене 24. Она всё не замужем и живёт с мамой. И мы с Евгением и детьми осенью переехали в Питер из Москвы в Московскую часть города, на Стремянную улицу, д. 4, в кв. 7. Четырёхэтажный дом двадцати двух летней давности постройки, архитектора Садовникова. Так, кажется, говорил муж. Доходный дом. Снимаем 7 квартиру. Внизу извозчичий трактир «Одесса». Ужасное место. Почему Евгений быбрал его, не пойму. Я просила в другом месте, на Фонтанке, поближе к маме… Зато по Стремянной прямой путь до улицы Николаевской, где завтра в трёхэтажном доме домовладельца Марка Исаевича Каневского я во второй раз уже предстану литературной богеме, приглашена на пятницу к Случевскому!»
Мария смотрит в окно и мысли дальше бегут и скачут в её голове. «С утра, как с вечера, погода дрянная! Типичная для Питера. Небо заволокнуто низкими серыми тучами. Дождя, слава Богу, нет. Лёгкий плюс, с небольшим. Но холодно, сыро, промозгло. Затянувшаяся осень, как эта моя безумная и безнадёжная любовь… Прямо, как у Пушкина в «Евгении Онегине» долгая осень:
«В тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе.
Зимы ждала, ждала природа.
Снег выпал только в январе».

За окном серый, пасмурный день. Сумрачный, ветреный и сырой. Земля переполнена влагой и дышит сыростью. На озябших и, словно продрогших от стылой влаги, деревьях набухают почки, ошибочно предчувствуя приближение весны. Небольшой снег, выпавший накануне с дождём, почти везде растаял, и, невывезенная местами опавшая листва, собранная в кучи, кисла и прела. Тонкий лёд, местами схвативший уже вяло текущие воды Мойки, Фонтанки, Екатерининского и Обводного каналов, потемнел, как в марте, стал рыхло-зернистый. Запоздалая осень томила своей вялой угрюмостью. Сумрак был такой низкий и густой, что весь день во всех комнатах придётся не выключать электрический свет.
«Уходит моя молодость», - глядя в полумрак улицы, тоскливо подумала Мирра. «Во мрак уходит вся моя жизнь… Послать что ли кухарку на рынок?»
- Куда, хозяйка, пожелаете? – смотрит в лицо хитрый крестьянский взгляд с утайкой. – Мы сами рязанцы. В столице первую зиму. Мало, что знаем, - оправдывается нерасторопная сезонная крестьянка.
Нанял же муж прислугу на Никольском рынке на трудовой бирже!
- Голубушка, - говорит ей Мирра. – Я сама здесь плохо ориентируюсь. Хоть и родилась здесь и до тринадцати лет жила, и потом, после учёбы и до замужества ещё четыре года. На Сенной, кажется, матушка посылали за продуктами.
- Здесь рядом, госпожа, Ямской рынок есть. Мясной. На нём, говорят, свежее мясо и лучшее в Петербурге. Хранят в цинковых койках, чтоб не пропало. Погода-то, вона какая! Теплынь до сих пор стоит.
- Говорят… Кто говорит хоть? – посмотрела на неё с укоризной Мирра, пытаясь принять хоть немного вид доброй, разбирающейся во всём хозяйки.
- Ямщики сказывали. Их тут много внизу у трактира собирается.
- А ты бы с ними поменьше трепалась милая! А сходить – сходи. Проверь. Ещё возьми «ваньку» или на конке лучше и сгоняй к молочницам за молоком с финских хуторов. Я уже это, от дворовых коров, пить не могу. И детей тоже воротит. И на Фонтанку на яичный склад заедь, будь добра. Сегодня у нас много гостей будет. А знаешь, бери-ка ты Груню с собой, горничную, да вместе с ней на Круглый покличьте «ваньку». Шиканём сегодня!
- На Круглый? – удивилась кухарка. – Так там же одне аристократы провянтуются, дорого!
- Ничего, Дуня! Один раз можно. Они называют меня «царицей русского стиха». Сегодня я угощу их по-царски! Скорее! Не медли. Ещё приготовлять всё! Список я тебе тут написала, вырвала из агенды,  страничку. Из прежней жизни из маленького своего бального карне, - усмехнулась печально женщина. - Да ты, пади, читать-то, дурёха, не умеешь? В Москве у меня грамотная была прислуга. На словах тогда запоминай.
И молодая хозяйка принялась загибать свои изящные пальчики, перечисляя блюда, какие хотела видеть к столу, и стояла с кухаркой на кухне, озабоченная и ещё всколоченная, и в одном халате. Взяв деньги мужа, хранившиеся в его кабинете в незакрытом для неё секретере, она щедро дала служанке светло-коричневый кредитный билет в сто рублей с изображением императрицы Екатерины II и горсть серебра с пяти-, десяти- и пятнадцатикопеечными монетами.
- Возьми, дорогая. Да торгуйся бойчее! Маклаки это любят.
- Барыня! – ахнула домработница. – Так вам же Евгений Эрнестович этих денег до Рождества оставили и велели экономно жить до его приезда! А вы мне теперича цельную «катеньку» отдаёте, почитай, всё, что у вас на месяц отложено. А как же вы собираетесь до праздников жить-харчевать с тремя ребятишками?
Мария на миг задумалась. Вот, что значило быть ночами безумной в своих грёзах, скованной безбрежностью тайны сладострастия, а днём полусонной. Совсем оторвалась от реальной жизни.
- Ничего! Проживём как-нибудь, Дуняшка! – весело отвечала мадам Жибер. Мне ещё годовой гонорар за продажу моих сборников полагается. Как-нибудь скоротаем срок, обманем нужду. Ну же! Скорее! Езжайте! Ещё уйма дел! А у нас не прибрано и в гардеробе моём бардак! Да вина ещё надо взять! Как же я забыла совсем! Публика соберётся у меня пьющая. К Елисеевым что ли вам заехать в магазин? Или куда? Даже не знаю, где и брать! – растерялась молодая женщина и в отчаянии прикусила верхнюю губу.
- Да, зачем к Елисеевым-то, барыня? У них втридорога всё. Одно разорение! – воскликнула её кухарка. - У меня крёстный служит в ренсковом погребе у Шмитта на Семенцах. Там хранцузские вина лучшего качества!
- Хорошо, - успокоилась Мария. Вот и возьмите там. Гостей будет 9-10 человек. Так, чтоб всем хватило.
- Не беспокойся, матушка! Всё сделаем! – кивнула ей сердобольная кухарка.
Выпроводив наконец служанок на рынок, молодая дама села за маленький спальный будуар и принялась наводить свой туалет. Сбросила халат и выставила себя на строгое своё предосудительное обозрение перед зеркалом. Она была в легком безрукавном Chemilette. Это легкое и изящное белье изготавливалось из тонкого хлопка, льна, шелка и украшалось кружевом и лентами. Предназначалось оно для теплого времени года.
- Ведьма! – довольная, любуясь собой и не найдя в себе изъяна, сказала Мария. – Ну, господин поэт, держитесь! Эта ведьма вам сегодня вскружит голову и украдёт покой. Навсегда!
Вчера в Гостином дворе Мария купила себе модное бельё и сегодня, после утреннего умывания, решила его примерить, чтобы надеть вечером и чувствовать себя желанной и неотразимой. Предстать перед своим кумиром наедине в неглиже и даже без всего – она допускала такой сценарий сегодняшнего вечера с продолжением. Но в то же время материнская чуткость осуждала такие её безумные сладострастные грёзы. Будуар погрузил её в повседневные хлопоты туалета, но только день особый, торжественный отпечаток налагал на все эти процедуры прихорашивания. Прибор для умывания. Таз и кувшин. Ароматическая подушечка, валик для создания причёски. Батистовое бельё: сорочка и панталоны коклюшного кружева. Туалетный столик с выдвижным биде из красного дерева. На ноги чёрные чулки фильдекосовые. Щипцы для завивания ресниц и туалетный флакон. Помнится, год назад, он дарил ей парижские духи. Теперь приходилось довольствоваться мужниным, более скромным подарком. Платье с рукавами led o mutton – широкими сверху и узкими от локтя и до запястья. Три наряда сегодня нужно одеть. Для близких чайное платье без корсета. Днём для гостей дневное платье с высоким стоячим воротником на косточках, исполненным из кружева, узкой талией, буффонированными рукавами и с длинной расклешенной, тянущейся шлейфом юбкой. А вечером для него – вечернее палевое платье, свободное, открытое, лёгкое, многослойное с полупрозрачной газовой накладкой, с пышными короткими рукавами-фонариками и большим овальным декольте с корсажной брошью. Днём съездить по записи в парикмахерскую к своему французу-куафёру, завить волосы, как в прошлом году, в сложный пучок на затылке или сделать какую-нибудь новую модную причёску «а-ля Помпадур» или в стиле Людовика Шестнадцатого? Её прежняя любимая причёска на древнегреческий манер с кудрявой чёлкой и с завитыми щипцами локонами и накрученными прядями на разогретой на газовой горелке плойке уже давно вышла из моды.
Шляпку со страусовыми перьями с вуалью одеть или нет? На улицу ток с завязками и визитную шляпу. Понадобится ли? В Александринке 143-й сезон. Какой сегодня репертуар? Опять Комиссаржевская будет? А в Мариинке? «Раймонда»?
Что составляло мир её нового домашнего хозяйства. Это был скучный и унылый быт, который заедал тоской и рутиной. Муж получает официальное годовое жалованье в три тысячи шестьсот рублей, чтобы содержать семью. Как полковник в армии или начальник почтово-телеграфного округа. Плюс его коммерческие премии от прибылей общества и доходы в банке дают ему ещё около двух тысяч рублей в год. Их пятикомнатная квартира с арендой в три тысячи рублей в год (не самая дорогая цена, между прочим), оставляла им впятером, после расчёта с прислугой, жить в месяц на сто пятьдесят рублей. Тёмная передняя в три квадратных сажени с вешалкой и зеркалом. Гостиная или зала в десять квадратных саженей. Кабинет мужа, спальня, детская и кухня в шесть квадратных саженей каждая. И комната для прислуги в восемь квадратных саженей. Из передней сразу попадаешь в залу. Она же и столовая. В детской ютятся все дети с няней. Кухарка спит на кухне. Есть водопровод и ватерклозет. Полы в парадных комнатах – паркет, в других – окрашенная масляной охрой доска. Лавочник открыл кредит. Молочница носит молоко. Прачке сдают бельё. Ватерклозет около кухни. Прислуга пользуется отхожими местами на чёрной лестнице. Ванны нет. Прислуга, разносчики, дворники ходят по чёрной лестнице, крутой, тёмной, сырой и грязной. Дворник носит дрова. В подвале при доме прачечная. Пол там плиточный. От пара полутемно при слабом электрическом освещении. Стирают бедные прачки-крестьянки, разопревшие от пара, но не здоровым румянцем, а с бледностью чахоточной и измождением от нехватки свежего воздуха, стирают в деревянных лоханках. Воду кипятят в чугунных водогрейных котлах. Есть ещё бак для полоскания белья. Свой ледник в южной части двора. Там, где общий погреб с ледниками всех жильцов дома. Там, где хранятся запасы провизии в заморозке, скоропортящиеся продукты и мясо. Лёд для него вырубают в Неве. Нечистоты спускаются по междуэтажным кирпичным трубам в выгребную яму. Старый выгреб, сделанный из барочного леса, был даже не обмазан глиной, как того предписывало Обязательное постановление 1884 года. Нечистоты свободно впитывались в почву, усугубляя и без того плачевную санитарно-эпидемиологическую обстановку. Город задыхался от миазмов, поднимающихся из выгребных ям. Золотари не поспевали удалять экскременты, вычерпывая нечистоты по нескольку раз в год из выгребных ям специальными черпаками. Для дезинфекции выгребные и помойные ямы поливались карболкой, хлоркой или едкой известью. Дождевая канализация стала использоваться для спуска нечистот и эпидемиями охватывались целые районы столицы. Помойные ямы были выполнены в виде избушек с открывающейся дверкой, или как лари с крышкой. Мусорщики увозили основной бытовой мусор. А кости и стекло – тряпичники. Мусор свозили на свалки на реке Карповка у Галерной гавани, у Забалканского проспекта. То место называлось Горячее поле. Потому что мусор прел, разлагаясь, над полем всегда стоял зловонный и густой туман. Летом свалки сжигались в санитарных целях. Там по окрестности были самые дешёвые квартиры в наём.
Что такое ещё был Санкт-Петербург образца 1898 года? Представьте себе 60 тысяч лошадей только в личном владении! Корову имела каждая шестая семья. Большинство молочных лавок Питера продавало плохое молоко от коров, стоявших в полутёмных и непроветриваемых стойлах на задних дворах. На каждом заднем дворе своя конюшня, коровник, курятник. Во дворе колодец с поилкой для скота. Каретный сарай. Окна во двор? Нет, Ну, слава Богу!
- Как, Машенька, устроились на новом месте? – назойливые вопросы родни. Старая 88-летняя Надежда Фелициановна фон Гойер со своей дочерью и тёткой Мирры Александрой Александровной осматривают квартиру на новоселье.
- Вонь ужасная, не продохнуть, бабушка Надя! – жалуется ей Мирра. - Стойла воняют, выгребные и помойные ямы – ещё хуже! Воздух плох. Форточки нет возможности проветривать.
Бабушка качает головой.
Дворники, швейцары, водопроводники – жалованье получают от домовладельца. Полотёры, трубочисты, золотари, маляры – за выполненную работу разовую оплату. Младший дворник, мужчина молодой, здоровый, крестьянин, приехавший на заработки, разносит дрова по квартирам. Зимой тротуары чистит под скребок и с посыпкой песком. Снег сгребает широкой лопатой-движкой в кучи, валы вдоль тротуаров. В реки и каналы снег не сбрасывается, отвозится на свалки. Дворники живут артельно в дворницкой. У каждого семья в деревне, ждёт от кормильца посылки. Дворник оказывает барам-жильцам мелкие услуги подработки. Кому поднять корзины с выстиранным бельём на чердак сушиться, кому спустить в подвал в прачечную. Чаевые на Рождество, Пасху, именины получает от квартирантов закреплённый за квартирой дворник. У Марии этих именин за год – почитай 17 штук! Знала она с детства все свои дни ангела и перечень их выделен был мужем в отрывном календаре:
18 января — преподобные схимонахиня Мария и схимонах Кирилл, родители преподобного Сергия Радонежского. 
26 января — преподобная Мария, супруга преподобного Ксенофонта. 
12 февраля — преподобная Мария, именовавшаяся Марином.
20 марта — мученица Мария.
1 апреля — преподобная Мария Египетская
4 мая — равноапостольная мироносица Мария Магдалина (перенесение мощей в Царьград).
23 мая — праведная Мария Клеопова, мироносица. 
29 мая — праведная Мария дева и праведная Мария Устюжская. 
2 июня — мученица Мария. 
4 июня — праведная Мария, сестра праведного Лазаря Четверодневного. 
19 июня — праведная Мария, матерь Иосиева. 
12 июля — мученица Голиндуха, во Святом Крещении Мария († 591). 
22 июля — равноапостольная мироносица Мария Магдалина (I в.). 
9 августа — мученица Мария Патрикия († 730). 
11 августа — праведная Мария Синклитикия. 
15 сентября — преподобная Мария Егисская. 
29 октября — праведная Мария, племянница преподобного Аврамия, затворника. 
Младший дворник маячит по двору в белом фартуке. Дежурный дворник с бляхой и свистком, дежурит у ворот, следит за порядком не пускает во двор шарманщиков и назойливых торгашей-разносчиков. На ночь запирает ворота, сидит в подворотне, ждёт запоздалых жильцов. За отмыкание ворот с запоздальцев – его дополнительный доход. Карьера дворника проста. От младшего дворника до дежурного, а если внешность подходящая, благообразная окладистая борода, то и в швейцары можно. А те убирают парадную лестницу доходного дома и дежурят на ней. Хозяин даёт им ливрею, фуражку с золотым позументом.
Водопроводный рабочий имел жалованья 35 рублей в месяц. У него квартирка и мастерская. Он живет с семьей в подвале на заднем дворе. Швейцар с семьей живет в швейцарской, под парадной лестницей. Старшие дворники живут с семьёй, младшие артелью в подвальных помещениях.
Парадные помещения квартиры идут анфиладой вдоль уличного фасада. Люстры из папье-маше, искусственная имитация бронзы. Полотёры натирают паркетные полы в зале 2-3 раза в год. Отопление от печи с фигурными изразцами. Печь круглая, на две комнаты в межкомнатной стене. Горничная в белом фартуке. Спальни и детские окнами во двор.
«Вдоль дворового фасада,
Где стоит тяжёлый дух
И туман витает смрада…», - насвистывают мрачные мысли.
Личные комнаты невысокие, малые окна невысоко от пола. В них дощатый пол. С мужем спят порознь. Она в спальне на кровати. Он в кабинете на оттоманке. На кухне печь-плита, за ней спальное место кухарки. Примус и чайник. Приходящая прачка. Прислуга питается в кухмистерских.
Тряпичник – скупка и перепродажа одежды, в основном татары, что у Сенного рынка держат площадку. Они же обходят дома или трутся на толкучках. Торговки красным товаром – кружевом, выходки из Ярославской губернии. Пассажи.
У мужа вклад на текущем счёте в банке «Лионский кредит» под 3% в год.
Евгений Жибер как-то сказал жене:
- Я не рантье, иначе бы вложил деньги в ценные бумаги, в акции железных дорог или в облигации банка.
Она далека от всех этих деловых и хозяйственных понятий и условий реальной жизни. Она их боится и держится от них в стороне.
Мария идёт в детскую. Нежно улыбаясь детям, ласкает каждого, трогает лобик. Няня докладывает ей, как себя чувствуют больные дети. Третьего дня был врач и прописал лекарства. Лечение началось, и температура спала, но сопли, кашель чихание, вялость ещё угнетают её сыновей. Мальчики что-то увлечённо рисуют, показывая маме свои достижения. Кощунственно и преступно думать сегодня не об их здоровье, а своём праве на счастье! И даже отправить их сегодня, больных, к бабушке – дикое кощунство. Ей стыдно и больно на сердце, что так она предаёт их. Предаёт своим, словно украденным у них счастьем. Но она ничего не может с собою поделать. Словно язычница, она кружится в ярком платье своего праздничного настроения и, оказавшись в христианском монастыре окружающей её действительности, глядит по сторонам чопорной, осуждающей её и серой обыденной жизни пьяными, шальными глазами и не понимает такую жизнь.
Электрический звонок в дверь отвлекает её, она спешит узнать, кто там. Ранняя гостья – тётка по линии матери, Софья Александровна, урожденная фон Гойер, в замужестве Давыдова, маститая кружевница-общественница, устроительница школ пряденья, тканья и вышивания, автор «Альбома узоров русских кружев» и «Руководства для преподавания рукоделий в школах». В 1892 году она опубликовала фундаментальный свой труд «Русское кружево и русские кружевницы», удостоенный Академией наук Макарьевской премии. В следующем году её книгу перевели на французский язык. Тётушка была гордостью семьи фон Гойер. Она представляла российское кружево на международных выставках в 1889 году — на Международном промышленном конгрессе в Париже, в 1893 году — на Конгрессе женского труда в Чикаго. С 1893 года состояла председателем Общества поощрения женского ремесленного образования.
И теперь эта пятидесятишестилетняя, активная и не старая на вид ещё женщина с родственными, узнаваемыми чертами лица, в какой-то нелепой шапочке, украшенной искусственными цветами глядит на свою племянницу Машу томным укоризненным взглядом с низкими бровями осуждения. Хмурится, что-то прицокивает и качает головой.
- Ц-тс-ц-тс! Ой, Машка! Бесстыдница ты! И не стыдно тебе мужа своего позорить, родню такими окаянными стихами? Над тобой же потешаются все, глумятся в прессе. Ой, бесстыжая! А ты им порнографию свою, нате. Словно голая вся перед ними пляшешь. Тебе уж двадцать девять лет, родимая, исполняется, а всё хвостом крутишь и чужих мужчин сманиваешь, завлекаешь своими песнями. Вертихвостка ты, вот кто! – сказала всё это тётка имениннице незлобливо, а больше придирчиво-ворчливо, и всё ж-таки целуя в лоб. - Ну, с днём рождения тебя! Здоровья - самое главное! Детишкам тоже не болеть. Мужа любить почитать да добра на новом месте жительства наживать! – и перекрестила её.
- На, вон, возьми, подарок мой тебе, - тётушка протянула ей белый кружевной платок. – Накинешь перед гостями вечером на голые свои плечи. Елецкое кружево. В Париже на выставке произвело настоящий фурор. А! Погляди, какая красота! – пожилая женщина вынула платок и разгладила его плетёный рисунок. Ничем не хуже венецианских кружев! Что хмуришь красивые свои брови? – глядя на хозяйку, спросила важная гостья. - Не нравится тебе мой подарочек?
- Нет, что вы, тётушка, дорогая, он замечательный, - извиняюще улыбнулась Лохвицкая.
- А что опять не так? С мужем опять не в ладах? Или с детками что-то плохое?
- Нет, что вы! – отмахнулась хозяйка. – С мужем всё в порядке. Детишки вот болеют, но кризис уже миновал.
- А что опять тебя донимает? В чём хандра?
- Погода мерзкая. Зимы хочется, - поёжилась плечами Мирра.
- А, знала куда мужа везти. В Петербург! Сырость и слякоть вечная. Сама же рвалась сюда!
- Что-то больно вонючий стал город. Задымлённый весь, прокажённый смрадом.
- Ну, голубушка, чего ты хочешь? Город растёт, ширится. Промышленность дымит, чадит котлами, трубами. Зато вся цивилизация здесь. Все собрания, всё общество. Даже твои литераторы и те, тут обитают. Одно слово – столица. По ближе ко двору, к престолу все и лепятся. Что не так? Что качаешь головой? Спросишь где лучше сейчас? Известно где – где нас нет. В Одессе, милая, вот где было хорошо, когда мы с твоей матушкой и остальными братьями и сёстрами там жили, а папенька наш был чиновником поручений Новороссийского генерал-губернатора. Мамаша твоя, Варетта, меня на восемь лет старше, в ту пору была уже шестнадцатилетняя девица на выданье. А я, восьмилетка, блаженствовала ещё в детских грёзах, витала в облаках. В детстве было хорошо. Вот, где, милая!
Потерзала вопросами житейскими Софья Александровна Марию, пожурила, поковыряла душу, про детей спросила, гостинец им передала и укатила дальше по своим общественным делам.
Словно заранее сговорившись, следом приехала тихвинская родня по линии отца. Вторая жена покойного дяди Иосифа, тётушка Елизавета Тимофеевна с двумя своими взрослыми детьми, кузиной Марией, 32-летней замужней дамой по фамилии Картавцева, которая была крестницей покойного отца Мирры, и 28-летним её кузеном Львом Иосифовичем, кто был поручителем по невесте на свадьбе Мирры.
Посудачили по-родственному. Мирра расхвалила перед ними трёх своих сыновей. Лев похвастался своими двумя: Николашей и Гешей. Супругу его тоже звали Марией – Марией Тимофеевной, поэтому разговор семейный за чаем пошёл о трёх Мариях. Надарили подарков, раскланялись и тоже уехали. А Мирра записала в черновой тетради своих стихов после этих визитов невольно возникшие в голове такие строчки:
«Жизнь есть – раннее вставание,
Умыванье, одевание.
Туалета долгий сбор
И с кухаркой праздный спор.

Неизбежность чаепития,
Неприятностей открытия,
Из окна тоскливый вид,
Старой тетушки визит.

Жизнь есть скука ожидания,
Кашель, насморк и чихания,
Ряд вопросов и ответ -
Там-де лучше, где нас нет».

В обед приехала мама с младшей незамужней сестрой Еленой. Целуются в обе щёки, обнимаются. На голову Марии вновь сыплются поздравления вперемежку с упрёками, словно зерно на свадьбе молодожёнам. Пышечка Лена глядит ласковым участливым взглядом, гладит за плечо. Моложавая и одетая по последней моде шестидесятичетырёхлетняя Варвара Александровна со своими подкрашенными минорными бровями, устало садится на диван и грузно выдыхает.
- Фух, дорогуша! Давай-ка посиди со мной, побалуй мать своим вниманием. Что ты там опять на вечер себе выдумала? Опять вертеп у себя собирать? Этих безбожников окаянных! Один разврат у вас нынче на уме.
- Ну, мама! – надула губки в гримасу упрёка, как капризный ребёнок, Мария.
- Что мама? Я уже, чай, сорок лет, как мама! И все ваши выдумки знаю. Все из себя чувственные зело стали, утончённые. А мы и без этой вашей чувственности любились и детей рожали не меньше вашего. Да здоровее детки- то были в обычной любви, а не в этой вашей, утончённой. Ты бы лучше мужа ждала, да хорошенько готовилась, и сочеталась бы с ним в любви, а не пирушки свои устраивать. Глядишь, ещё ребёночка бы зачали, да помирились в конец.
- Мама! Мы и не ссорились вовсе!
- Не ссорились, - передразнила дочь Варвара Александровна. - Евгений Эрнестович старается, работает за двоих. Мотается, как волк, за деньгами. Всё в семью. А эта… Вижу всё по глазам твоим шальным! Ждёшь-норовишь, как бы скорее бабушке детей своих спровадить да пуститься во все тяжкие! Что, не так разе? Глаза бы мои на тебя не глядели! Да деток жалко. И в кого ты у меня такая коза-попрыгунья уродилась? А твой этот, рыжий таракан, будет?
- Да…
- Ну конечно! – придирчиво воскликнула мать. - Куда же без него! Что опять из-за границы ради тебя прискакал?
- Мама, он с женой приехал. Насовсем.
- И откуда ты опять все-то о нём знаешь?! Списались? Или был уже здесь, стервец?!
- Мама, об этом уже все литераторы знают,- покраснев, сказала Мария.
- Вот что ты ему пишешь? – придиралась мать. – Стихи ему свои посвящаешь. Зачем? Ты не пиши ему и всё! Ни в какую! Пусть он изгаляется всяко-разно, сочиняет свою ересь, а ты не отвечай ему и всё! Несмышлёнка ты моя глупенькая! И не будет тогда он больше петушиться, да тебя подстрекать на свои безобразия. Сразу нос отворотит. Они такие, эти кобели-красавчики, только и ждут внимания к себе. Нарциссы самовлюбленные! Вот скажи ты мне, пошто ты ему отвечаешь? Да ещё стихами! Да ещё тем же размером! Зачем перекличку ведёшь?!
- Мама, тебе не понять, - стеснительно улыбнулась именинница. – Это у нас такой поединок. Вызов, что называется.
- Вызов! Вот то-то и дело, что «вызов», соблазн! Сама его и приманиваешь, вызываешь, и душу себе травишь несбыточными мечтами!
- Ничего я себе не травлю, - как-то неуверенно попыталась отрицать материно утверждение Мирра, что собственно более ту утвердило в своём убеждении.
Мария обиженно насупилась от несправедливости материнских укоров. А мать, словно и не замечая этого, что чересчур строжит на самом деле дочь, но, про себя считая, что это впрок, для пользы дела, свою продолжала развивать тему.
- Аполлона Аполлоновича-то хоть пригласила? –примиренчески спросила мать.
- Да, он тоже будет, - поспешно подтвердила Мирра.
- Ну этот хоть разбавит ваше бесовство. Не даст, пади, в шабаш превращать день рождения. И не гляди на меня так, дорогуша! Я же тебе только добра желаю. Ты что мне, на старость лет готовишь позор и унижение? Ведь знаешь же сама прекрасно судьбу мадам Бовари и Анны Карениной! В нашем роду таких змеюк не было! Я тебя растила на примере Татьяны Лариной у Пушкина. Вспомни мой материнский наказ тебе? Верность – главное достоинство женщины. Помни, что Бог осуждает измены страшной карой!
- Я знаю это мама и своему мужу верна, - смиренно наклонила перед матерью голову дочь, безропотно принимая её несправедливые обвинения.
- Только разве до ваших голов достучишься, молодых-то? Вы же нас, стариков, и не слушаете вовсе. Всё по-своему сделать норовите. Ну да Бог с вами. Вам жить. Ваша жизнь для нас сложная, непонятная. Куда мир катится? Ну и ну! Ну да ладно. С мужем – это ваши дела. Я туда не лезу. Сами разбирайтесь. А я вот что спросить у тебя хочу, Маша. Надежда мне пишет больно жалостливые письма. Тоскует по нам. Домой возвратно просится. Дюже крепко мучает её, болезную, зятец наш, бывший тихвинский судебный следователь Бучинский. Что свёкор сердит с нею, Петро Фёдорович, а этот пуще змей оказался, строгий деспот. Окопался там в своих Рыках, злыдень. Обзавелись они на пару со свёкром мельницами, сукновальней, корчмой с восьмьюстами сорока десятинами своей земли. Развели барство. Ничего, кроме своих прибылей не замечают. А Надёжа наша у них будто в плену: вокруг забор один, и лишь через щель ходит смотреть, бедная, речку Ослянку, и за ней там что: огороды, сарайчики, амбары всякие. Никто не разделяет её радости, нет ни одной души, которая бы откликнулась. Пишет мне Наденька, что гибнет там, словно в заточении, её романтическая натура и поэтическая душа.
- Да Боже ты мой! – возмущённо воскликнула Мирра. – Какая у неё поэтическая душа, мама! Это хитрая лиса Вертля-вертлёй, как и была с детства! Кишмиш, она и есть Кишмиш! Выскочила замуж вперёд меня, чтобы похвастаться, подразнить меня в старых девках. И что вышло? Куда смотрела? Кого выбирала? А теперь поздно уже? Чего она вздумала? Что скулит? Сбежать хочет от мужа? И детей троих бросить?
- Ну ты скажешь? – возмутилась мать. – Навестить просится. Скучает, мол. Пишет, что хочет печататься, а ты ей, якобы до сих пор воспрещаешь.
- Ничего я ей не запрещаю! – обиделась Мария. - Я просто просила её ещё до замужества, чтобы она стихов не писала, ну или не подписывалась хотя бы Лохвицкой, как я. Во-первых, поэзия - это не её амплуа, во вторых, вот и Лена не даст мне соврать, договорились мы все втроём, и дали клятву не нарушать благоговения. В поэзии нашу фамилию Лохвицких прославить должна одна я, как самая к ней способная.
- Уй, ты Господи! Клятвенницы вы мои.
- Ты меня упрекаешь, что я не семейная, семьёй не дорожу, - продолжала расстроенная Мирра.
Её возмущала несправедливость материнской оценки своих дочерей.
- А я только семьёй и живу. Я, можно сказать, самая целомудренная замужняя женщина Петербурга. Никуда не хожу, ночую дома, не пью, не курю, не нюхаю никакой наркотической дряни. И детей своих ни за что не оставлю, даже на литературную славу не променяю. А эта особа с лёгкостью готова своих детей бросить из-за строгости мужа. Подумаешь! Кто из них, из мужей-то, не деспот сейчас, мама? Мой тоже не белый, не пушистый! Постоянно мне сцены ревности устраивает, было бы за что. А ты его слушаешь, а не меня. Будто он тебе сын, а не я родная дочь!
На глазах у Мирры проступили слёзы.
- Ну-ну, маленькая моя! – обняла её мама и поцеловала в лоб, поглаживая и успокаивая. – Дура я старая, в сердцах сказала, а ты уж и близко к сердцу опять приняла. Мнительная ты у меня через край. Суеверная какая-то. Ты что, на маму обиделась! Брось! Прекращай дуться, птенчик мой! Вот жалко мне вас, дурёх моих непутёвых. Что ты маешься, что Надька вон. А ты, Ленка, смотри, как оно в замужних-то ходить. Все рвёшься от меня уйти, замуж выскочить поскорее. Там не только любовь, замужем, там и страдания сколько! Бедные мои девочки! Доченьки мои!
Мать тоже умилённо расплакалась, обнимая обеих своих дочерей, так как Елена, словно котёнок тоже протиснулась приласкаться к ней на диван. Всплакнув, мать достала носовой платок, громко трижды высморкалась в него и оглядела комнату уже деловито.
- Ну что, детвора, хворает? У Миши горло? Скарлатина? Нет? Ну, слава Богу! А что сказал доктор? Что у них? Опять вспышка «русского гриппа»? – засыпала она вопросами хозяйку.
- Да, нет. Обычный.
- А маленький как? Без температуры переносит? Умничка! Сильно не укутывай их сейчас в дорогу, Маша. На дворе теплынь стоит по-весеннему. Всё в тумане.
Мария наклонилась к ней и зашептала слова благодарности за то, что бабушка забирает детей на вечер.
- Ладно и не благодари! Внучков-то мне тоже повидать хочется. Потискать! Побалую их ватрушками да котлетками. А то вы, молодёжь, посдурели все, вегетарианцами из себя стали ни с того ни с чего. Что за дурацкая мода? Из Европы пришла или из Америки? Повально всякую чушь перенимают.
О, эти милые семейные встречи и беседы, в которых и слёзы текут, и радость сердце согревает. Всё в них есть: и тревоги, и заботы, и любовь, и обиды, и шутки, и смех заливной.
Но вот и вечер. Ранний вечер петербургский. Загорается иллюминациями витрин и фонарей сумеречный город. Конки, извозчики спешат, развозят кто деловой разночинно-купеческий, кто богатый праздный люд, на вечерние приёмы и встречи. Конские ноздри раздувает паром, а губы трепетом ржания, дёрганные удилами мундштука. Кучера в тулупах и телогрейках гиканьем и свистом отпугивают зевак, молодёжь игриво-визгливая на улицах сыплет остротами.
В квартире Жиберов стали собираться гости. Это было уже не провинциальное сборище разночинных чудаков всех мастей, а столичная богема и поэтому Мария волновалась, первый раз принимая у себя в новой квартире таких гостей. По переезду в сентябре в Санкт-Петербург с летней дачи, Мария в столице ещё толком никого не знала, общаясь только с Коринфским. А тот позвал её в только что открывшийся литературный кружок так называемых пятниц у поэта Случевского.
18 октября умер старый поэт Полонский, у которого с шестидесятых годов собиралась литературно-музыкальная богема столицы. В память о нём поэт Случевский организовал свои пятницы и провёл первую через пять дней после кончины друга. Его литературный кружок «Пятница» возник 23 октября 1898 года. Об этом Мария ещё не знала. Коринфский, будучи другом и помощником Случевского, позвал её на вторую пятницу 30 октября. Не только позвал, но и заехал за ней перед ужином, а потом проводил домой. Вот там-то на второй Пятнице Случевского Мирру Лохвицкую и приняла впервые столичная богема. Мирра прочитала искушённой публике два своих новых стихотворения, которые публика эта приняла восторженно и в один голос заявила что она, Лохвицкая – поэтесса pur sang (чистокровная, перевод с фр.), в отличие от Чюминой — нервами и наяву переживает каждое свое стихотворение.
Фидлер рукоплескал больше всех и назойливо прилепился к ней с просьбой о заполнении своего альбома. Только попросил для альбома какое-нибудь стихотворение по острее, эротическое и лучше не печатное, назвав прочитанные ею стихи почему-то «из разряда неврастенических», когда отвёл её в сторону от нескромных ушей в перерыве на Пятнице.
- Почему неврастенические? – насторожилась, неприятно оскорбившись в душе, Мария.
- Ну, понимаете, - заёрзал, словесно оправдываясь, скользкий тип Фидлер, - Поскольку вы так сладострастно, воспеваете супружеские достоинства вашего мужа… И так выражаете эти чувства…
На его просьбу о каком-нибудь своём остром эротическом стихотворении Мирра сначала смутилась. Но, предполагая в Фидлере очень важную персону для своего продвижения в среде столичной богемы, решилась пригласить его в гости на чай в воскресенье 1 ноября. И Фидлер заявился, смакуя детали интерьера, как кот обнюхал и обтёр собой все углы. Брал у неё интервью, рассматривал портреты мужа, нахваливая его.
- Да, Мирра Александровна, - сказал Фидлер, важно прохаживаясь по её квартире. - Судя по портретам вашего супруга, он вполне заслуживает тех похвал, которыми вы его осыпаете в своих стихах.
Мирра нахмурилась от неприятности его шутки, но терпеливо продолжала своё гостеприимство.
- Понимаете, Фёдор Фёдорович, у меня много врагов и очень мало друзей. Надеюсь, вы станете моим другом и будете защищать меня от нападок клеветы, обрушивающейся на меня в прессе? Эта клевета так расстраивает мою бедную маму и родственников мужа, которые верят всему, что про меня пишут, и настраивают против меня моего мужа. Надо мной смеются, потому что моя лирика эротична, существует множество эпиграмм на мои стихи.
 – А вы считаете ваш второй том стихотворений лучше первого?
Мария задумалась.
– Понимаете, во втором моём томе, конечно, большое количество эротики. Да, он знойный. Но я не стыжусь его. Хотя, конечно, на Пушкинскую премию я бы не подала его. Ведь это просто неприлично!
- Да, забавная самооценка! – ухмыльнулся, смакуя сенсацию, Фидлер.
- Вот, почитайте, что про мой второй том написали в марте в журнале «Мир Божий».
Мирра достала из шкафа папку для бумаг, где были собраны вырезки из газет и журналов, касающихся её имени. Порывшись в ней, она достала вырванную журнальную страницу, на которой было написано следующее:
«М. А. Лохвицкая (Жиберъ). Стихотворенія. T. II. 1896--1898 гг. Москва. Неудержимая, кипучая страсть г-жи Лохвицкой отличается, между прочимъ, р;дкой плодовитостью. Не дальше, какъ годъ тому назадъ, мы им;ли честь (нельзя сказать "и удовольствіе") обратить вниманіе нашихъ читателей на р;дкій въ наши дни любовно-пылкій жаръ этой поэтессы. Черезъ годъ -- новый сборникъ все такихъ-же бурно-пламенныхъ воззваній къ "нему", призывовъ, воплей, слезъ, рыданій, истеричнаго см;ха и страсти, страсти безъ конца! Можно сказать, что страсть сжигаетъ нашу московскую Сафо, но, къ счастью, ни мало не зажигаетъ читателя. Вначал;, встр;тивъ на первыхъ страницахъ "Гимнъ возлюбленному", читатель чувствуетъ себя н;сколько сконфуженнымъ откровенностью поэтессы и способомъ ея выраженій:
   
   Тороплюсь сорвать запястья,
   Ожерелье отстегнутъ...
   Неизв;даннаго счастья
   Жаждетъ трепетная грудь.
   
   По ч;мъ дальше, т;мъ больше встр;чая "разверстыхъ, страстныхъ объятій", "трепещущихъ устъ" и проч., читатель начинаетъ испытывать приступы неудержимаго см;ха. "Экъ ее разбираетъ!" -- хочется сказать, закрывая книгу, преисполненную самой обнаженной, нич;мъ не прикрытой чувственности, пошлости и грубости. Физическая, лучше сказать -- физіологическая любовь, восп;ваемая на вс; лады, вотъ единственная нота, звучащая во всемъ сборник;, единственное содержаніе поэзіи г-жи Лохвицкой, есіи только это выраженіе прим;нимо къ такимъ стихамъ, наприм;ръ:
   
   Я жажду наслажденій знойныхъ
   Во тьм; потушенныхъ св;чей,
   Ут;хъ блаженно-безпокойныхъ,
   Изъ вздоховъ сотканныхъ ночей.
             Я жажду знойныхъ наслажденій,
             Незд;шнихъ ласкъ, безсмертныхъ словъ,
             Неописуемыхъ вид;ній,
             Неповторяемыхъ часовъ.
   Я наслажденій знойныхъ жажду,
   Я жду божественнаго сна,
   Зову, ищу, сгораю, стражду,
   Проходитъ жизнь,-- и я одна!
   
   Очень прискорбное обстоятельство,-- можемъ зам;тить ; parts,-- но едва ли хоть искра поэзіи теплится "во тьм; потушенныхъ св;чей".
"Міръ Божій", No 3, 1898»
 
Фидлер быстро и жадно прочитал статью глазами и развёл руками.
- Ну, Мирра Александровна, дорогая моя! – сказал он. – Вы же должны понимать, что, когда вы печатаете столь откровенные стихи, выносите их на публику, они не могут не вызвать и в том числе возмущение у благонамеренной и степенной общественности, которой чужды эллинские восторги вакханалий. Той части публики, набожной, религиозной, монашествующей и налагающей на себя по любому поводу нравственную епитимью.
- Да, пожалуй, вы правы, Фёдор Фёдорович, - задумчиво произнесла Лохвицкая. – Впредь нужно мне быть сдержаннее, осторожнее с публичным словом. Оно может травмировать, калечить ранимые души, чуткие к восприятию обжигающих красок жизни.
Фидлер помялся в нерешительности, но любопытство взяло в нём верх и он спросил:
- Скажите. Вот вы пишите всё про эротику. Извиняюсь за нескромный вопрос. Вам что, этого не хватает в жизни?
Мирра посмотрела на него недобрым глазом. Он тут же ретировался в извиняющейся полуулыбке.
- Возможно, я задел этим неосторожным вопросом больные струны вашей души, но всё же и вы поймите меня, Мирра Александровна. Ваша эротическая тематика вызывает не только недоумение, но и провоцирует читателя откликаться на ваш чувственный призыв.
- Я, Фёдор Фёдорович, - с вызовом гордо отвечала Лохвицкая, выпрямившись и вытянув свою шею, - пишу о любви. И я не разделяю её на платоническую и эротическую. Для меня она единая, как цветок со множеством лепестков – оттенков её проявлений. Вам, должно быть, известно, что древние греки различали семь видов любви. Семь! Агапэ, филия, эрос, сторге, людус, прагма, мания. Любви много не бывает, Фёдор Фёдорович. Её всегда не хватает.
- Теперь и я вынужден с вами согласиться, - усмехнулся немец.
***
И вот наступил долгожданный вечер её двадцати девятилетия. Она хочет быть для Него в этот день во всеоружии дамского обольщения, оформив свой вечерний туалет.
Мирра раскрыла шкаф и остановилась в раздумье перед выбором - какое надеть платье. Перед ней висело и красовалось новое нарядное и дорогое платье, подаренное ей мужем ко дню рождения и предназначенное для этого выхода. Но именно его почему-то и не хотелось ей надевать сегодня перед Ним в этот вечер. Не тот был душевный настрой. На глаза ей попалось другое, скромное платье, купленное ей матерью ещё к окончанию училища. Мама, давно не видя свою дочь-пансионерку, ошиблась тогда немного в размерах. Но теперь это платье должно было быть ей в пору. Платье было новым, ненадеванным, только устаревшим, опоздавшим с модой на десять лет. «Если Он любит меня - примет и такой», - подумала молодая женщина и остановила свой выбор на этом своё забытом девичьем платье. К тому же ещё ускромниться - было и какое-то подспудное веление души, особенно после укоров матери и тётушек в её безоглядной греховной и жадной влюблённости в Бальмонта, в которой она эгоистично забывала временами всё на свете, словно падая в пропасть забвения, в безвозвратную чёрную адскую тьму с красными разводами своей неутолённой страсти.
Лохвицкая боялась измены, как самого страшного греха, боялась участи Анны Карениной, словно смертельной болезни. Она ясно понимала, что, если уйдёт от мужа к любовнику, да ещё и с детьми, то Он рано или поздно, увлекшись новой музой, разлюбит её и оставит. И тогда её ждёт позор, нищета и смерть. И на что будут обречены её бедные дети? Нет, дети должны быть с отцом для их обеспеченного будущего. А без них она тем более не уйдёт к Нему. Мирра ощущала чутьём самки и глубоким материнским чувством, что Бальмонт не предназначен для семьи. Ни Семьи, ни Бога в нём нет. А есть Поэт. Но именно поэта и любила она в нем, не животным инстинктом, а божественной своей душой. Хоть и чувствовала, что поэт в нём скорее тёмный, скорее демон, чем Пророк. И от того душа её страдала ещё более, чем только бы от одной неразделенной любви или чувства вины перед семьёй и Богом. Был у неё ещё когда-то и такой душевный порыв - направить Его своей любовью на путь истинный. Но оба они, одурённые страстью, скорее заблудятся в ошибочном и порочном чувстве и пропадут в дьявольской бездне, чем сможет она ему помочь в просветлении его тёмной тяги к ней.
Теперь же нужно было ей умело сочетать в себе и кокетку, которую Он так любит в каждой женщине, и замужнюю пуританку, поведения которой требует от неё долг перед мужем и роднёй.
И вот с острым осознанием в себе двойственности своей натуры в вечной борьбе между собой тела и души поочерёдно надеты ею в каком-то ритуале, с загаданными тайными мыслями, словно прочитанными над ними колдовскими заклятиями чулки, панталоны и сорочка, корсет, нижняя юбка с воланами, полностью скрывающая ноги, из лёгкого, отделанного кружевом и лентами полотна, льняная кофточка на корсет corset cover, вторая нижняя юбка из более плотного полотна и сверху вечернее платье. Корсет она надела летний из хлопчатобумажной сетки, чтоб через сеточку тело дамы "дышало". Он был отделан машинным кружевом и шелковой лентой и изготовлен в Германии в 1897 году.
И вот в квартире Жиберов стали собираться гости.
Первым пришёл Фидлер с женой. Фридрих Фидлер, был немецкий переводчик, ведущий свой альбом с автографами замечательных лиц, в который он просил вписать авторов понравившиеся ему их стихи. Пришёл Коринфский. Он волновался, был свеже одет, но надушён тем не менее каким-то невкусно пахнущим дешёвым парфюмом. Возможно, тот был просрочен и отдавал каким-то спиртовым ароматом, или сюртук Коринфского, был давно не чищен и пропах, должно быть, пОтом и ещё, бог знает, чем, и портил теперь весь оттенок запаха своим поганеньким душком. Он подарил конфеты и новые книги, красиво обёрнутые и перетянутые лентой. Она позволила ему в первый раз поцеловать себя в щёчку при поздравлении. Коринфский покраснел и смутился, но губами приложился не символично, а сочно.
- Вот целовальщик! - усмехнулась жена Фидлера. Ещё засос поставишь чужой жене!
Пришла без мужа, хоть Мирра их звала вдвоём, Ольга Чюмина, поэтесса, перевод которой из Коппе о «Дон Жуане» год назад Мирра обсуждала с Бальмонтом и Брюсовым в Москве. Именинница написала ей пригласительное письмо, выказав предлогом к знакомству восхищение её творчеством и была не совсем уверена, что та придёт. Но Чюмина пришла, похожая лицом на мопса.
Пришёл поэт Минский со своей гражданской женой Изабеллой Вилькиной, привлекательной, темпераментной и романтической особой не слишком строгого поведения по отношению к мужчинам. Оба они были евреи. Мария изначально думала, что эта Белла – его законная жена, но, когда ей объяснили, что Николай Виленкин, он же завсегдатай «Северного вестника» Минский, выдумавший свою теорию мэонизма (от греческого «не сущий»), провозглашающую, что самое главное для человека — «небытие», «вне жизненная правда», «вне существующее и непостижимое», живёт с ней незаконно, а его официальная супруга писательница Юлия Яковлева с псевдонимом Безродная, осталась одна одинёшенька, брошенная этим женолюбом наедине со своим унылым псевдонимом, когда Марии всё это объяснили, ей стало как-то неловко за таких компрометирующих её гостей. Чюмина, любительница посплетничать, разверещала ей, как сорока, что и Минский, и его Белла имеют романы на стороне и считают это современным веянием и даже не скрывают этого.
«Ничего себе нравы у них тут, в Петербурге!» - подумала Мирра. «А я боюсь стихотворение вольное написать, чтобы не дай бог никто не заподозрил моего чувства к Бальмонту».
Последними пришли Бальмонт и Сологуб. Молчаливый Сологуб был похож на евнуха из гарема, как его называл в течении всего вечера, должно быть дразня за скромность, Минский, который, в свою очередь, вёл себя весьма развязно – отпускал, не стесняясь перед дамами, сальные шуточки. А Бальмонт был как всегда неотразим для неё. Когда он появился на пороге, она бежала из кухни с блюдцами к чаю, сама ухаживая за гостями и спровадив из дома горничную, чтобы та ничего не разболтала лишнего мужу по возвращению из командировки. Мирра, как только увидала Константина, вся покраснела и выронила блюдца. Они с шумом и треском разбились.
- Это к счастью! – весело и находчиво сказал Он, поцеловав ей ручку и ни один мускул не дрогнул на его лице при этом, в то время, как она дрожала вся под открытым вечерним платьем с накинутым на голые плечи кружевным платком.
Он заявился с шикарным букетом ниццких розовых роз и флаконом духов от Ралле «Искушение», и, конечно, очаровал всех присутствующих. Был как всегда, с заграничным шиком и лоском одет, надушен и подстрижен.
Когда все уселись за столом и всем были разложены в тарелки вкусные Миррины блюда, посыпались тосты за здоровье и счастье именинницы. Мужчины, стоя, говорили какие-то витиеватые тирады, слагали импровизированные гимны в честь Мирры. Дамы, просто шушукались с ней по-свойски, как старые подружки, и чёкались без конца, так что Мария подумала, что может и не хватить ренского вина.
Не обошлось правда и без упрёка. Поэт Минский поддел самолюбие хозяйки таким вопросом.
- Достопочтимая хозяюшка, а чего это у вас на столе среди разносолов так мало мясных блюд поставлено? Всё больше рыбные?
На что Мария смиренно ему ответила:
- Так ведь пост, батюшка. С воскресенья Филиппов Рождественский пост. Для атеистов и иудеев скоромное только подано. И сегодня к тому же четверг – рыбный день.
Лохвицкая, которую порхающую в хлопотах, усадили уже наконец за стол, хлопая ресницами, боялась взглянуть в сторону Бальмонта, который, в расстёгнутом сюртуке сел специально напротив неё и не сводил с ней глаз. Разговор пока крутился на разные темы прелюдий больших бесед, как это обычно бывает в малознакомом между собой обществе. Неожиданно, перебивая кого-то на полуслове, Бальмонт громко сказал, что предлагает выпить за «Русскую Сафо». Он встал из-за стола и поднял наполненный бокал, намереваясь подойти к Мирре и чокнувшись, выпить с ней рядом.
- Посмотрите, какая замечательная погода за окном! – оптимистично сказал он. – На улице, словно март, весна! Набухают почки. Это я привёз такое тепло в Петербург специально из Италии. Согрел город своей любовью! В подарок имениннице! И хочу пожелать ей всегда такого же весеннего влюблённого настроения!
На что Мирра фыркнула и сказала:
- Это не весна! Это затянувшаяся мёртвая осень. Разве вы не видите, что природа, бедная, умерла, но всё ещё никак не похоронена. Всё ждёт своего зимнего погребения.
Все в недоумении поглядели на именинницу, удивившись её такому пессимистическому настрою. Однако Бальмонт не растерялся и продолжал.
- Хорошо! Это даже очень модный тост, в духе декадентства! Друзья, давайте выпьем за мёртвую осень, чтобы её, наконец, погребла, укутала в пушистое белое, нежное снежное одеяло русская румяная от морозца красавица-зима!
Все подхихикнули и чёкнулись дружно, оставив Марию наедине со своими мыслями в хмуром выражении лица.
Бальмонт, не смотря на её хмурый к нему вид, специально обошёл гостей и, приблизившись к ней, стукнул с надсадным звоном свой бокал об её хрусталь.
- Мирра Александровна! – пытался он её расшевелить с лукавой улыбкой. – Что-то я не вижу среди ваших гостей господина Флексера. Почему вы его не пригласили сюда, если хотите укреплять деловые знакомства с литературным обществом Петербурга? Ведь я так вижу, что большинство гостей, собравшихся тут, приглашены вами по принципу деловой полезности, а не искренней дружбы.
- Вы ошибаетесь, Милостивый Государь, - надсадно-язвительным тоном попыталась с усмешкой ответить ему своим вызовом внутренне вся содрогающаяся от его издевательского тона Мария. – Здесь все мои друзья. Самые близкие. И вы в том числе. Уж не думаете ли вы, что я и вас пригласила сюда исходя из деловых видов?
- А каких же иначе? – с наивным видом посмотрел на неё с детской непосредственной улыбкой Бальмонт. – Только деловые отношения. Ничего личного.
Возникла заминка. Мария не знала, что сказать, а он, как назло не отходил от неё и впился в ее глаза, словно комар или назойливый бычий слепень.
На выручку ей пришёл Коринфский.
- В наших редакторский кругах ходят слухи, что журнал «Северный вестник» испытывает последнее время очень серьёзные материальные затруднения и даже будет скоро закрыт. Так что Волынский – банкрот как редактор, - гордо заявил он.
Гордо, скорее всего потому, что подчеркнул свою редакторскую значимость и успешность в журнале «Север».
- Да его цензура разодрала, - смачно закусывая и чавкая с набитым ртом прокомментировал Минский.
Мирра опомнилась, словно из забытья и добавила, далее играя безразличие к Бальмонту.
- Что до меня, так я испытываю физическое отвращение к этому Волынскому! Не понимаю, как он может нравится другим женщинам: Гуревич и Мережковской, например?!
Сказав эти слова, Мирра нечаянно посмотрела на Коринфского и тут же смутилась от того, что почувствовала, как унизила этого бескорыстно влюблённого в неё человека, хоть и страшного с преданным, словно собачьим служебным сердцем. Оскорбила его таким неосторожным намёком.
- И тем не менее это не помешало вам прислать ему вашего ошеломляющего «Кольчатого змея», - лукаво посмотрел на именинницу Минский. – Миррочка Александровна! Голубушка вы наша, прочите нам ради Бога этот ваш шедевр чувственности и страсти! – наигранно взмолил он её, молитвенно прикладывая руки в ладони. – Ну, пожалуйста! Мы все вас очень об этом просим!
- Да, просим, просим! – подскачил, как ужаленный и Фидлер. – Мирра Александровна и мне его прислала пять дней назад. Это ваше непристойное стихотворение высшего уровня! Просто восхитительно! Прочтите, я вас очень прошу!
- Просим! Просим – послышалось со всех сторон от стола.
Лохвицкая смутилась от неожиданности.
- А что это за «Кольчатый змей»? – спросила, оглядывая всех, Чюмина. – Я ничего не слышала.
- Я читал его Ясинскому и Лихачеву, - продолжал Фидлер. – Это «Саламбо» Флобера! Потрясающая вещь!
- Кольчатый змей? – заинтересованно посмотрел на Мирру и Бальмонт. – Я тоже ничего не слышал. Миррочка, прочтите нам, ради Бога! Не томите ожиданием!
Его тон, с которым он вёл беседу с ней сегодня, совершенно не понравился Мирре. Он, словно высмеивал её или упрекал в чём-то и был ядовито-насмешлив тоном. Она посмотрела на него с вызовом.
- Хорошо, я прочту, - громко сказала она в душевном волнении. – Только сначала, я хочу его прочитать в женском кругу. И приглашаю дам для этого к себе в кабинет.
Чюмина и жена Фидлерра встали, приблизившись к имениннице.
- Бэлла, - проибнял пытающуюся встать Изабеллу Минский. – Оставь, не ходи. Тебе это развратит, моя дорогая. Ударит в голову, как вину. Что я тогда с тобой буду делать. Ты же пойдёшь тогда по рукам как девушка для радости!
Уже опьянённые мужчины, кроме Коринфского сладострастно ухмыльнулись. Аполлон сидел мрачнее тучи на этом гульбище развратных похотливых шуток и пьяных вульгарных поэтов. Он стеснялся своего присутствия здесь, но ещё более ему было жалко Мирру и он не хотел оставлять её наедине с этими пошляками.
- Пусти! – смеясь, воскликнула Бэлла, вырываясь из лапающих её рук Минского. – Я тоже хочу послушать!
- И ты сходи, Федя. Надо! Пойди, узнай, чего они там будут шушукаться! – толкнул Бальмонт в шутку Сологуба, который похлопал глуповато-услужливыми глазами и, не понимая, чего от него хотят тоже проследовал за женщинами в кабинет под дружный хохот остального мужского собрания.
- Мужчины, не скучайте! – сказала Мирра и посмотрела на Коринфского нежным взглядом, так уделив ему свой знак внимания.
Коринфский молча вздохнул, бросив на уходящую Лохвицкую ответно заботливо-влюблённый взгляд.
Бальмонт предложил мужчинам какой-то весёлый тост и разлил всем вина. Корнифский отказался пить, аргументируя, что без хозяйки он не пьет.
- Как знаешь, нам больше достанется! – хмыкнул на него Бальмонт. – Отличная крымская мадера. Хотя этикетка приклеена, якобы португальская, из Мадейры. Подделка, но неплохая. Я пивал такие в Крыму.
Через какое-то время женщины весёлые и раззадоренные вернулись обратно в гостиную.
- Наш женский всеобщий вердикт – прочитать «Змея» мужчинам! – торжественно заявила Чюмина, а именинницы в стеснении опустила глаза.
- Дорогу имениннице! Просим, Мирра Александровна! – загорланил пьяный Минский, аплодируя.
Мирра, немного сконфузившись, вышла на указанное ей для декламации место. Все наполнили свои бокалы и жадно прислушались. У Чюминой лукаво блестели глаза от предвосхищения мужской реакции. Бальмонт замер, как собака на охоте, прислушиваясь к каждому звуку её голоса. Мирра приготовилась и скромно начала читать:
- «КОЛЬЧАТЫЙ ЗМЕЙ
Ты сегодня так долго ласкаешь меня,
О, мой кольчатый змей.
Ты не видишь? Предвестница яркого дня
Расцветила узоры по келье моей.
Сквозь узорные стекла алеет туман,
Мы с тобой как виденья полуденных стран.
О, мой кольчатый змей.
Я слабею под тяжестью влажной твоей,
Ты погубишь меня.
Разгораются очи твои зеленей
Ты не слышишь? Приспешники скучного дня
В наши двери стучат все сильней и сильней,
О, мой гибкий, мой цепкий, мой кольчатый змей,
Ты погубишь меня!
Мне так больно, так страшно. О, дай мне вздохнуть,
Мой чешуйчатый змей!
Ты кольцом окружаешь усталую грудь,
Обвиваешься крепко вкруг шеи моей,
Я бледнею, я таю, как воск от огня.
Ты сжимаешь, ты жалишь, ты душишь меня,
Мой чешуйчатый змей!
*
Тише! Спи! Под шум и свист метели
Мы с тобой сплелись в стальной клубок.
Мне тепло в пуху твоей постели,
Мне уютно в мягкой колыбели
На ветвях твоих прекрасных ног.
Я сомкну серебряные звенья,
Сжав тебя в объятьях ледяных.
В сладком тренье дам тебе забвенье
И сменится вечностью мгновенье,
Вечностью бессмертных ласк моих.
Жизнь и смерть! С концом свиты начала.
Посмотри – ласкаясь и шутя,
Я вонзаю трепетное жало
Глубже, глубже… Что ж ты замолчала,
Ты уснула? – Бедное дитя!»

Бальмонт был совершенно опьянён услышанным. Он напился вином и чувством, и стонал, когда Лохвицкая декламировала. Он пялился на нее как загипнотизированный.
- Браво! Богиня! – крикнул он под конец и чуть не опрокинул со стола приборы, зацепив скатерть, когда попытался неуклюже встать. Его силой оставили сидеть, сидевшие подле него соседи. Но он упрямо сопротивлялся и всё-таки встал, требуя, чтобы и ему дали слово для его запрещенного цензурой стихотворения.
Все поддались его неукротимому пьяному напору.
- «БЕСКОНЕЧНОСТЬ» - выкрикнул он название стихотворения.

- Мы с тобой сплетемся в забытьи:
- Ты, как нимфа, лежа на диване,
- Я — прижав к тебе уста мои,
- На коленях, в чувственном тумане.
-
- Спущены тяжелые драпри,
- Из угла нам светят канделябры,
- Я увижу волны, блеск зари,
- Рыб морских чуть дышащие жабры.
-
- Белых ног, прижавшихся к щекам,
- Красоту и негу без предела,
- Отданное стиснутым рукам,
- Судорожно бьющееся тело.
-
- Раковины мягкий мрак любя,
- Дальних глаз твоих ища глазами,
- Буду жечь, впивать, вбирать в себя
- Жадными несытными губами.
-
- Солнце встанет, свет его умрет.
- Что нам Солнце — разума угрозы?
- Тот, кто любит, влажный мед сберет
- С венчика раскрытой, скрытой розы.»

Пока он читал, тоже пьяный Минский ни с того, ни с чего стал вдруг во время чтения шумно стал говорить своей Белле про «восхитительный» талант Федора Сологуба и не смущался при этом возгласам, требующим от него тишины. Наконец, сама Белла цыкнула на него и заткнула.
- Оу! – воскликнули мужчины, кроме Коринфского, когда Бальмонт кончил читать, и поглядели на реакцию женщин. Все дамы, кроме хозяйки, будучи уже тоже пьяненькими, разомлели от услышанного. Кровь заиграла у них румянцем на щеках, а у некоторых и на шее, и на оголённой части груди.
Тут Бальмонта потянуло тошнить и Фидлер с Коринфским потащили его в ванную комнату освежиться. Они окунули его несколько раз в чан с ледяной водой. Он орал что-то, нёс всякий бред, но сопротивлялся вяло, так как ему было плохо. На Мирру же такое поведение Бальмонта оказало очень печальное воздействие. Такое развязно-вульгарное к себе отношение со стороны Бальмонта, было так неожиданно для неё, так оскорбило её, что она была не просто рассержена на него, а разъярена внутри и ждала минуты, чтобы наедине высказать ему всё то, что она думает теперь о нём.
Бальмонту стало по легче и Коринфский перестал его окунать и ушёл к гостям, а Фидлер, держал его и пытался в таком его виде, когда развязан рот, что-нибудь выпытать пощекотливее и сенсационнее. Бальмонт, мокрый в одной жилетке, сюртук его сняли сушиться, мочил волосы и плевался в раковину, бормоча:
- Что вас интересует? Мои отношения с Лохвицкой? Да она живёт со мной уже давно! Хотите знать подробности, приходите ко мне, как буду трезв, я всё вам расскажу – и протянул немцу свою новенькую визитку с петербургским адресом.
- А вы позволите мне переписать ваше стихотворение ко себе в альбом? – увещевательно заискивал перед ним Фидлер.
- Конечно! У меня полно таких! Когда-нибудь издам целым сборником и посвящу Ей! – пьяный Бальмонт посмотрел глазами в другую комнату, намекая на именинницу.
-Оу! Столь пикантные подробности. Весьма и весьма любопытно, - просмаковал в предвкушении Фидлер.
- Да, - мотнул головой, мало соображающий Бальмонт. – Вы не смотрите на неё, что она такая скромница из себя. Знаете, какая она в любви? Артистка сладострастия! Впрочем, я тоже ставлю сладострастие превыше всего в мире и опьяняюсь его «красотой».
- Значит, мы с вами договорились, господин Бальмонт? – нетерпеливо спросил Фидлер. – Когда я смогу посетить вас по указанному адресу на Малой Итальянской, 41?
- Слушай, друг, давай потом, как-нибудь! – чуть трезвея, напряг свой мозг Бальмонт. – Я скоро поеду в Москву. Меня не будет некоторое время. Потом, как-нибудь, после Нового года приезжай.
- Хорошо, но вы уж известите меня письмом, - вкрадчиво пробормотал Фидлер.
- Пренепременно, друг! – приобнял его Бальмонт и похлопал по плечу. – Пойдём к ней! А то ведь заждалась, родимая.
- Вы считаете, что вам уже легче?
- Мне? Да я еще столько же сейчас выпью. Пошли же! Эй и нам ещё вина! – крикнул Бальмонт, увлекая за собой Фидлера в гостиную.
Но Фидлер, приведя его к гостям, сам поспешил подсесть к имениннице, которая о чём-то разговаривала с румяной и разгорячённой от лёгкого опьянения Чюминой.
- Вы позволите на минутку украсть у вас именинницу, госпожа Чюмина? – вкрадчиво улыбаясь, сказал немец.
И когда они остались наедине, попросил Мирру дать ему списать ещё какие-нибудь знойные стихи непристойного содержания, если таковые имеются. Мирра подала ему тетрадь, а сама пристально следила за Бальмонтом. А немец также пристально и скрупулёзно выписывал себе в блокнот следующие стихи, внутренне сотрясаясь от сенсации и вожделения:

1.
«На бледных цветах анемона
Пурпуровый отблеск погас. —
То были не вздохи, а стоны
В вечерний томительный час.

И смех, и зубов скрежетанье,
И струн оборвавшихся звон
В блаженном сливались рыданьи,
И ночь промелькнула, как сон.

Миндальной струей повилики
Насытился воздух сырой.
То были не стоны, а крики
Предутренней сладкой порой».

2.
«Нет, мне не надо краденого счастья,
Одну лишь ночь, молю, мне подари.
Хочу я длить забавы сладострастья
С заката дня до утренней поры.

Мне чужд восторг мгновений торопливых,
Дай мне одну, но сказочную ночь,
Чтоб в вихре ласк, бесстыдных и стыдливых,
От пресыщенья изнемочь».

Вечер подходил к концу. Пьяное гульбище разбредалось. Первым откланялся Фидлер и уехал с женой, единственный, не теряя в этот вечер чувства меры и времени. Бальмонт в одном сюртуке проводил его до улицы и расцеловал, расточая восторженные комплименты.
- Вас не удивляет, что день рождения Лохвицкой празднуется без ее мужа? - напоследок спросил его Фидлер. – Уже почти три часа ночи, а его так никто и не видел?
- Это нормально у них в семье, - махнул ему рукой Бальмонт. – К тому же на эту ночь я ангажировал её.
- Оу! – усмехнулся пикантному намёку немец, а поэт ещё раз его расцеловал и пошёл в дом.
Дальше все вышли провожать Минских и Чюмина попросилась уехать с ними. Их посадили в карету с фонарём и они покатились по улице в туманно-белую дымку ночи. Коринфский не хотел уходит и Сологуб тоже сидел и глупо мигал глазами. Мирра поила оставшихся мужчин чаем. Но так же как и Бальмонт, он сейчас больше всего хотела остаться с ним наедине и объясниться. А поэты как назло болтали без умолку и время катилось к утру, а их всё никак нельзя было выпроводить на улицу. И даже Бальмонт, как будто не понимая её желания, поддерживал с ними беседу, запивая уже десятой, наверно кружкой чая.
- Может, хватит, уже чая? – спросила его Мирра. – А то в ватерклозет не набегаешься?
- Да, господа, - понял её намёк и шумно поднялся из-за стола Бальмонт. – Нам уже пора.
- Мирра Александровна, - начал тут что-то мямлить Коринфский, но Константин сгрёб его в охапку и потащил к выходу.
- Завтра на Пятнице выскажешь, братец Аполлон! Мирре уже хочется отдохнуть от нас. Пошли-пошли! Федя и ты что сидишь! Айда, вставай!
- Я что? – невозмутимо сказал Сологуб. – Я готов. Я, как все.
- До свидания, господа, - устало улыбнулась всем хозяйка, дождавшись, когда они наконец напялят на себя шляпы, шапки и пальто. Сологуба качало. Ему нахлобучили на глаза его шляпу и потащили за дверь.
Мирра осталась одна. Но дверь она не закрыла. Сердце бешено взметнулось в неудержимый скач. Что же будет дальше? Она была готова в эту минуту к любому продолжению событий. Всё зависело от Него. Его что-то долго не было. Минут через тридцать Бальмонт вернулся, уже вполне трезвый, умывшийся где-то грязным снегом.
- Божечки! – всплеснула она руками, глядя на него. – Ты ж всё лицо себе извазёкал. Пойдём, умою тебя, горе моё!
Он с виноватой полуулыбкой посмотрел на неё. – Миррочка! – воскликнул он нежно. – наконец-то мы одни! Мне так много нужно тебе высказать!
- Пошли, лицо умоем! – любовно глядя на него, властно потащила его в ванну молодая женщина.
Она сама заботливо налила воды в таз и сама вымыла ему лицо, а потом, как ребёнку вытерла свежим полотенцем.
- Кулёма моя! – твердила, словно сынишке.
Затем, потушив в гостиной верхний свет, зажгла уютный торшер и села на диван.
- А дети у тебя где сегодня? – спросил её Бальмонт, садясь почему-то не с ней, хоть она и ждала этого, а напротив. – Я хотел увидеть сегодня всех твоих богатырей.
- В четыре часа ночи? – спросила она его, улыбаясь.
Она сидела на диване в вечернем платье. Была умопомрачительно хороша и желанна, но в то же время космически недоступна, как ему в этот миг казалось, словно планета, недосягаемая пути проносящегося мимо метеора. От отчаяния он готов был грызть ногти – дурацкая привычка шуйского детства, или выть на почти полную, только начавшую убывать луну, которая под ветром вырвалась из млечного тумана, распустила свои ажурные белые пряди, серебря подоконник и мерцая в длинных и тяжёлых шторах.
- Скоро, в декабре, будет полное лунное затмение, как утверждает нам календарь. Голова идёт кругом. Мирра, я давно хотел тебе сказать, - взволнованно запнулся в потоке давно приготовляемых слов поэт. Простых, казалось бы, слов признания в любви. Но как тяжело их было сказать сейчас, именно здесь, перед ней, глядя в карие её глубокие глаза, или даже не глядя. Но мысленно чувствуя всю её, трепетную и желанную, такую близкую и далёкую одновременно.
- Я знаю, Костя, - остановила его лепет Мария. – Не надо, ничего не говори.
- Я люблю тебя! – застыдившись своей робости, выпалил поэт.
- У нас ничего не может быть с тобой. Ты это знаешь.
- Но почему? Я готов всё бросить, всё оставить, забыть, и жизнь начать заново с тобой!
- Ты уже бросил первую свою жену. Теперь вторую бросать? Так никакого счастья не будет.
- Мне не нужно никакого счастья без тебя! – отчаянно простонал он.
- Ты не мальчик давно. И я не девочка. Я не буду бросать семью, детей. И мужа я не брошу. Он подарил мне счастье, которого ты мне не можешь дать. Вот ты возьмёшь меня без денег и с тремя детьми в жены? Нет. Что и следовало доказать. А любовницей твоей я быть не хочу! Мне этого мало. Я хочу быть с любимым день и ночь, понимаешь и навсегда! Ты мне этого дать не в силах. Так зачем же мне оставлять мужа, к тому же любимого, несмотря ни на что. Я вас обоих люблю. Была бы моя воля, и власть, как у моей героини, царицы Савской, я б вас обоих сделала бы своими мужьями. Устроила бы себе мужской гарем.
- Ты амазонка, однако! – восхищённо сказал Бальмонт.
- Я – женщина и – только…, - грустно улыбнулась Лохвицкая.
– Но я буду любит тебя вечно! – страстно заявил поэт.
- А жену ты свою как любишь, больше меня? – испытующе и ревниво поглядела на него влюблённая женщина.
- Жена это другое…, - уклонился он от прямого ответа.
- Нет, всё то же, голубчик! Или богатая жена – так, для денег, чтобы прикрыть голый зад, а я - для развлечений?! Нет уж, милый мой, коль выбрал её, так и тяни эту лямку, ходок несчастный!
И тут в порыве отчаянной страсти она добавила. Возглас её вырвался из глубины груди, прямо из сердца.
- Не видел разве, что я тебя люблю, зачем сходился с ней?
- Так от тебя ведь не дождаться ласки, а с нею хоть что-то есть, - виновато улыбнулся ей Бальмонт.
- И тебе довольно этого «хоть что-то»?! – разочарованно воскликнула она.
- Это безумие! – попытался перевести разговор с обороны к собственным нападкам Константин. - К чему тебе такой муж?! Он – почти импотент. Он не может, пусть даже хотя бы в силу отсутствия времени дать тебе физической любви столько, сколько нужно тебе, в силу твоего южного темперамента. Твоё физическое влечение к нему и твою потребность в сексе, он называет болезнью – истерией! Он готов тебя отдать докторам-садистам, чтобы они или удалили твои яичники или лечили тебя, мастурбацией водным массажем. Или того хуже, как поступали в средневековье – отдать тебя в монастырь, чтобы священники изгоняли из тебя бесов отчиткой, как из одержимой кликуши!
- Да как ты смеешь так говорить о моём муже! – рассердилась Мирра и впервые пожалела, что у неё не было секретов от этого человека, и они всегда при встречах и в переписке обсуждали легко и непринуждённо самые сокровенные интимные тайны и проблемы своих отношений в семьях. Бальмонт любил похваляться своими многочисленными успехами у женщин, рассказывая ей в письмах о многочисленных оргазмах с Андреевой, в которых он, с его слов, возносился к Богу и внимал божественным откровениям.
– Мой муж, по сравнению с тобой, орёл! – с обиженным чувством собственного достоинства, раздражённо заявила она. - А ты всего лишь мотылёк перед ним!
Летай себе по розам и фиалкам,
Сбирай свой мед с душистых лепестков!
Сама Мирра понимала горечь его слов. Она не испытывала того наслаждения от близости с мужем, о котором слышала от других женщин, поведывающих ей свои интимные тайны. Их соития с мужем были непродолжительны, поспешны, суетливы, словно спаривания птиц в полёте. Уставший после работы или командировки муж, даже очень соскучившийся от длительной с ней разлуки, выплёскивал свою бурю на неё, истомлённую жаждой любви, быстро и бурно, но скоро иссякал, обмякал на ней, засыпая. А она пальчиком после него доделывала сама своё удовольствие, стыдясь греховности своей мастурбации. Ей было стыдно сейчас признаться в этом Бальмонту, хотя он уже и не раз вытаскивал из неё в задушевных беседах такие интимные откровения. Она тоже мечтала о ночи любви, а не о кратковременных вспышках плотской страсти. Но ночи любви у неё не было. Муж не мог более трёх раз возбудиться на спаривание, ещё молодым, а сейчас его хватало только на один раз. Он хвастался ей, что до знакомства с ней, ещё студентом однажды с проституткой у него было пять раз за полтора часа любовного марафона, а в другой раз четыре раза за два часа близости. Но таким половым гигантом или богатырём он уже после свадьбы быть не мог. И Мирра усмиряла, умерщвляла свои желания, подавляла свою плоть. Но в стихах эта сексуальная неудовлетворённость расцветала буйным цветом, сияла проникновенной, выстраданной женской лирикой. Но, конечно, изменить мужу она себе никогда не позволит. И дело не в муже. А дело в ней.
- Но почему, Мирра, дорогая! – умолял её сейчас хотя бы раз в жизни отдаться ему Бальмонт. – Ты же сама пишешь, что для вдохновения хоть один миг запретной любви всегда выбирает твоя литературная Героиня. Ну это же ты настоящая! Вспомни свою поэму «У моря»?! Вспомни множество других твоих отчаянно смелых стихов! Вспомни стихи своего второго, знойного сборника! Почему же ты в жизни не такая?! Трусиха! Ты обманываешь молодых девушек своими стихами! Сама их учишь быть смелыми в любви, преодолевать преграды, а сама в кусты! Твои поклонницы думают, что ты порыв любви и страсти ставишь выше всего, а ты…
- Пойми, не могу я даже раз пустить тебя…, - тихо и конфузливо сказала женщина, не глядя на него и опустив от стыда глаза.
- Почему?! – настырно вперил он в неё свой проникающий взгляд.
- Как я дальше буду с этим жить?
Он не понял смысла её вопроса.
- Тьфу ты чёрт! – ругнулся Бальмонт. – Да смой и забудь! И выкинь из головы, если не хочешь черпать из того сокровища новое вдохновение!
- Ты не рожал детей, ты только бросал их. Тебе этого не понять! – она подняла на него свои огромные глаза-звёзды. Они сияли величественной мудростью. – В субботу большой христианский праздник – «Введение во Храм Пресвятой Богородицы». Но ты же в церковь не ходишь, - она с упрёком посмотрела на него. - Во время празднества церковные служители облачаются в голубые одеяния. Образ «Введение во Храм Пресвятой Богородицы» украшен гирляндами цветов, а рядом на подсвечниках верующие зажигают свечи. Это напоминание о чистоте Девы и тех свечах, с которыми Ее вели к иерусалимскому храму.
- Тогда не пиши больше о страсти, если ты такая целомудренная! – ехидно заметил отвергнутый горе-любовник, находящийся в состоянии глупого безответного адюльтера.
- Не могу. Это моя песня. Это то последнее, что у меня есть вместо счастья. Мой мир мечтаний.
- Ты сама не хочешь себя сделать счастливой, - обиженно заявил Бальмонт. – Тебе нравится страдать и быть несчастной. Ты даже сборник свой посвятила Любви и Страданию – «AMORI ET DOLORI SACRUM». Ты старомодная какая-то в любви, отсталая, впрочем, как и в жизни, носишь, вон, платья десятилетней давности. И не боишься быть высмеянной ярыми радикальными модницами, не стыдишься этого. И в том твой особый и неповторимый шарм.
- Я просто донашиваю своё девичье приданое, - обиделась на такой его чёрный комплимент Мирра.
- Ну, если ты смогла сохранить фигуру, раз входишь в дозамужние платье, честь и хвала тебе. А что же муж, не может купить тебе модный фасон, что же не даёт обновить гардероб любимой жене?
- Я и так сижу на его шее, как четвёртый ребёнок, как приживалка. Он один работает, как вол, без выходных.  Света белого не видит.
- Если ты мне сейчас сама не дашь, я не знаю, что я с тобой сделаю! – вдруг полу шутя, но с явно звенящими нотами отчаяния и страсти, громко сказал Бальмонт. - Я насильно овладею тобой!
Лохвицкая вся застыла, явно будучи в шоке от услышанного. Она не ожидала от своего пусть порывистого и неуравновешенного и игривого друга такой глубины страсти, доходящей до маниакального состояния безумия. Это была грань, за которой уже были не шутки. В таком состоянии этот человек был способен на всё, на такие крайности, что становилось страшно. Такой неудовлетворенный фанатик мог и убить её, подобно тому, как она слышала или где-то читала в прессе, как какой-то офицер убил чужую жену, будучи безумно в неё влюблён.
Она так беспомощно сжалась, что Константину снова стало жаль её, как когда-то прямо до слез или судорог в груди.
- Вы не посмеете, Константин Дмитриевич! -  порывисто сказала она. - Иначе я всем расскажу, что вы со мной сделали и это похоронит вашу репутацию.
- Плевать! К черту вся слава и почёт. К черту имя! Зато у меня будет хоть миг с тобой! – провоцировал он её чувство, приближаясь к ней.
- Вы безумны! Идите прочь или я закричу и позову дежурного дворника! – молодая женщина поспешно встала и отскочила от него к окну. - Он не спит и ждёт всю ночь запозднившихся жильцов-соседей, чтобы за плату открывать им ворота. Он сильный. И здесь не далеко, в дворницкой сидит, чай по ночам пьёт. Он вас в миг усмирит.
- Миррочка! Ну сжалься надо мной! Хочешь, я стану перед Тобой на колени. Ну я очень тебя прошу! Неужели тебе не жаль меня совсем? – поэт попытался взять на жалость её сердце.
Она стояла непреклонная в своей отказной решимости.
- Хорошо! Я уйду. У меня тоже есть гордость. Знаете, как вас называет в литературе мой друг Валерий Брюсов? Бездарная женщина! И я теперь, пожалуй, в чём-то с ним соглашусь. Прощайте, Мирра Александровна! Только что вы собственноручно убили во мне поэта. Когда-нибудь вам за это воздастся. Я вам ещё отомщу!
- Нет, Костя, - примиренческим тоном сказала она. – Ты пойми! Если я изменю мужу, он вышвырнет меня на улицу. Кем станут мои дети тогда? Женись на мне, если любишь. Я люблю тебя больше жизни! Позови меня сейчас замуж с детьми, как тогда в Крым, и я пойду за тобой, не раздумывая. Потому что люблю. Хотя я и мужа тоже люблю. Мне жаль его. Он столько мне сделал добра. Он очень любит меня, хоть и ревнует и тем мучает меня ужасно. Но я не хочу его лишать детей. Я не знаю, как мне быть. Я не смогу уйти от него, наверное. Он слишком глубоко в моем сердце. Я переболею. Эта любовь - страсть, она как болезнь пройдет. Хотя может быть и убьет меня. Я не вынесу, наверно такого напряжения. И когда-нибудь сломаюсь и, верно, сойду с ума или умру. Ты тоже, как острый нож, неосторожно и властно вошёл в моё сердце и там хозяйничаешь, творишь, что хочешь, делая мне очень больно.
- Уже утро, - поглядев в окно, сказал он. -Ну вот, хоть бы и так я провёл с тобой ночь.
Она грустно усмехнулась, раздумывая над чем-то. Какая-то тучка хмурила грустной тенью её взгляд.
- Мирра, ты же не девочка, сама понимаешь. Я люблю тебя. И я хочу тебя! Дай мне одну ночь с тобой! Сама же об этом пишешь и считаешь за счастье. О, если бы это случилось у нас с тобой хотя бы раз! Я бы всю жизнь берёг это бриллиантом воспоминаний и в сердце хранил, как талисман моей любви к тебе!
Он с отчаянием и мольбой посмотрел на неё. Она стояла у окна, и полная, чуть убывающая луна освещала её фигуру и серебрила голову бледным нимбом. Луна, как обнажённая молодая женщина, стыдливо прикрывалась в небе полупрозрачной газовой дымкой развеянных облаков. А порывистый ветер, как страстный любовник, неистово разметал её облака-покрывала, и она, абсолютно голая и распластанная перед ним, была теперь вся в его объятиях на тёмно-голубой постели неба.
- Уже утро, мой повелитель, - процитировала она слова Шахерезады из «Тысячи и одной ночи» и улыбнулась. - Женись на мне. И тогда я буду твоей.
- Ну одно по одному! Мирра! – раздражённо воскликнул он, начиная выходить из терпения. - Мы же говорили об этом с тобой год назад. И я сказал тебе, что жену бросить я не смогу. Я просто окажусь без неё в затруднительном финансовом положение, если разведусь сейчас с Катей. Я ничем не смогу обеспечить тебя с детьми.
- А, так вы, мистер, не забываете в любви и о своей выгоде?! – воскликнула Мирра. – А где же бескорыстный герой, способный пожертвовать жизнью ради любимой?
- Ну ты же любишь меня. Я вижу это. Сердце не обманешь. Ну что ты ломаешься!
- Я тоже не могу быть с тобой, если ты не можешь и не хочешь, - непреклонно сказала Мирра.
- Слушай, ну что тебе стоит просто дать мне хоть для забвения, для вдохновения. Напейся и отдайся. Дай мне попробовать тебя на вкус. Я дам попробовать себя. Сравнишь с мужем. Тебе понравится. И я предлагаю тебе за это тысячу рублей, хочешь, - в кредитных билетах, хочешь, - новыми золотыми империалами! Как полную Пушкинскую премию за одну ночь! Нет?! – он с отчаянием посмотрел на её колебания, думая, что она уже клюнула на его крючок, но только ей мало её самолюбию, чтобы уже безотказно сдаться на его милость. И поспешно добавил: - Хочешь, дам десять тысяч рублей?! Дачу себе купите с мужем в Петергофе и не будете больше снимать!
Но он глубоко ошибался насчёт её колебаний. Она некоторое время всего лишь боролась с собой, чтобы не взорваться негодованием.
- Что? Ты хочешь купить меня, мою любовь, как проститутку?! – не совладав с собой, взорвалась всё-таки истерическим возмущением Мирра. - Ну спасибо тебе, Костя! Ну уважил! Нет слов! Да ты обидел меня сейчас не на шутку, нехристь! Убирайся к своей жене! Та уж верно заждалась тебя в своей тёплой постели. А мне такие унизительные предложения делать не смей! Так ты понял мою любовь? Как же я ошибалась в тебе, изверг проклятый! Идите прочь, господин Бальмонт, на все четыре стороны! И не подходите ко мне больше! Я вас презираю!
Она подавила в себе истерику, даже попыталась усмехнуться презрительно и гордо и поспешно открыла входную дверь, властно указав ему на выход.
- Ах ты скотина! Подлец! – голос её прорывался в отчаянии на визг и слёзы брызнули и залили красивые её умные глаза. - И не пиши мне больше ни писем, ни стихов. Я их читать не буду! Кончено! К чёрту! Ты только что убил мою любовь, гад! Спасибо тебе за это. Лучше бы убил меня! Иди вон!
Он ушёл, словно побитый.  Он хотел волосы рвать на голове. Он думал, что такой высокой оценкой её красоты он наоборот взволнует её кровь и желание. Он жестоко ошибся и потерял её навсегда.
«К черту! Посмотри какая гордая! Ишь цаца! Да иди ты...! И он в бешеной злости спустился в трактир Одесса.
- Костя! –на лестнице прозвучал отчаянный призыв Мирры.
«Сучка!», - подумал он про неё. «И не даёт, и не отпускает! Вырвать надо её из сердца вон!» Внизу, на первом этаже дома в соседнем флигеле был извозчичий трактир «Одесса». И Бальмонт решил залить там своё обиженное мужское честолюбие. Он чувствовал себя, словно у разбитого корыта. К жене своей, Андреевой, он как-то быстро охладел в поездке по Европе. Постыла ему эта холодная доска. Хотелось страсти, хотелось настоящей кипучей любви, тех эмоций и чувств, какими только и жив, и питается, словно кровью вампир, поэт.
А Мирра долго плакала, как он ушёл, долго смотрела в окно на растворяющуюся в утреннем небе луну и в её тетради стихов после этого были намараны плохими чернилами новые неровные строки. Забывшись недолгим сном, она проснулась с тяжёлой головой и разбитым утратой сердцем. И, совершив над собой привычный туалет, на бело переписала новые свои стихи красивым каллиграфическим подчерком на чистый лист бумаги, свернула его конвертом и убрала во внутренний карман пальто. Она собиралась на Пятнице сегодня вручить его Бальмонту. Она мысленно представляла, как, не глядя ему в глаза при тусклом свете зелёных газовых фонарей, протянет ему свой конверт и скажет: «Константин Дмитриевич, это вам мой ответ на ваше предложение».
Он порывисто выхватит его из её дрожащих рук, прижмёт к сердцу и взволнованно воскликнет: «Что бы там ни было, я непременно отвечу тебе в стихах! Ты воскресила во мне поэта, Мирра! И я люблю тебя, несмотря ни на что! Только сильнее! И буду любить вечно!»
В таких утешительных грёзах она стала собираться на Пятницу.


Рецензии