Три свидания. 1897

1897
Он был отвергнут. Ему предпочли другого. Эта благопристойная дамочка осталась с мужем, хотя поэт дал ей недвусмысленный намёк убежать от Жибера с ним в новую жизнь. Пусть он и не признался ей в любви словами, произнесёнными вслух, но взглядами, мыслями, стихами, интонациями – тысячу раз дал понять, что любит её безгранично и всецело поглощён только ею одной. А настоящему поэту, кем она себя тоже считает и, бесспорно, по праву, не нужно говорить о любви. Поэт тонко чувствует реальность и поймёт настоящее чувство уже в полутонах: с полуслова, полувзгляда, полунамека, поэтического образа. И она выбрала мужа. Счастливец! Он и не знает, что уже дважды выбран ею в волнительном жребии любви. А ей такой выбор и спокойней, и обеспеченней. Никто не осудит и самой, как у Христа, за пазухой. Не то что с полунищим поэтом, который не знает и сам, где будет ночевать завтра и что будет носить из одежды и есть за столом или даже без стола, на ходу натощак. Конечно, с мужем уютнее. Обманщица! Предательница своей мечты! Тогда пусть и о стихах говорит с мужем. И в поэтические грёзы с ним улетает. Хотя этот тюфяк, должно быть, вряд ли читал в своей жизни что-нибудь из поэзии, более школьной программы. Ну что ж. Она свой выбор сделала сама. И прекрасно.
Только обида в нём засела больно занозой. И, возвращаясь в Россию из-за границы, почти инкогнито, чтобы договариваться об издании третьего своего сборника стихов «Тишина», Бальмонт чувствовал себя графом Монте-Кристо в русской литературе, накопивший несметные богатства поэтических замыслов и стихотворных находок, новых приёмов ритмов, рифм, оборотов речи, способный щедро расточать эти богатства площадной толпе, но вместе с тем и упоённый жаждой мести всем тем, кто его предал, и прежде всего, в первую очередь, к безумно любимой им женщине.
Сборник стихов «Тишина», который он накропал в затянувшемся своём свадебном путешествии с новой женой по Франции, Голландии, Испании, Италии и Англии, был, если считать его с неудачным первым, тираж которого он весь скупил в провинции и сжёг когда-то давным-давно, уже четвёртым по счёту сборником. Но тот первый он не считал. Тот сборник был действительно дилетантским, за него было стыдно, и был он ещё до второго рождения Константина, то есть до попытки самоубийства в гостинице «Лувр и Мадрид». Теперь это был полновесный третий его официальный сборник лирических поэм. Издать он его хотел в Петербурге и вёл переписку на этот счет с петербургскими издателями Стасюлевичем и Сувориным.
Оставив молодую жену в Европе, лечить свои желчные колики, он вырвался в Россию один с хищным взглядом голодной рыси, как в прежние годы, начинать всё с нуля и ценой невероятных усилий и выдающегося мастерства и таланта доказывать всем своё поэтическое право, заявлять своё литературное имя. Он ехал исключительно по делам издания сборника и заскочить к своему единственному другу в Москве, Валерию Брюсову, кто продолжал ещё учиться в Московском университете и поддерживал с ним братскую переписку. А Лохвицкую он хотел забыть и выкинуть из своего сердца.  Но она в мыслях и образах всё никак его не покидала, словно держала его на крючке, заставляя страдать и постоянно напоминая о себе какими-нибудь знаками или новостями. Это было невыносимо.
Да он и женился на другой специально для того, чтобы забыть про неё. Но никак не мог забыть! Да, он женился! На Кате Андреевой. На своей «черноглазой лани», как он её поэтически теперь называл. Она поддалась его ухаживаниям и должным образом приняла его поэтические экстравагантные безумства, всякие закидоны для нагнетания духа и выработки нового эфира творческого вдохновения.
А про Мирру он знал немного. Знал от князя Урусова, что она издала в Москве наконец-то свой первый долгожданный сборник «Стихотворения», как и хотела в Товариществе Скоропечатни А.А. Левенсона, что он произвёл фурор среди старых литераторов и 19 октября 1897 года к годовщине открытия Царскосельского лицея ей была присуждена за этот сборник половинная Пушкинская премия. Вместе с ней половинную премию присудили французскому графу де ла Барту за перевод «Песни о Роланде» размером подлинника, а почётный отзыв посмертно получила за изданный в Санкт-Петербурге сборник стихов поэтесса Екатерина Бекетова, в замужестве Краснова, скончавшаяся скоропостижно в возрасте 36-лет при родах.
Конечно, знал о достижениях Лохвицкой-Жибер Бальмонт. Ещё бы! Он всё равно зорко и ревностно следил за её успехами, даже из-за границы. И до своей свадьбы в конце сентября 1896 года маячил на горизонте её судьбы, волнуя своими внезапными наездами. В один из них она лично вручила ему экземпляр своего сборника, подписав дарственной надписью: «Константину Дмитриевичу Бальмонту от его читательницы и почитательницы М. Жильбер. 27-го февраля 1896».
В этом изящном и экстравагантном своём автографе поэтесса умышленно завуалировала свою замужнюю фамилию, изобразив себя в образе вольного и дерзкого героя-любовника Жильбера из цикла романов Александра Дюма о графе Калиостро. Чтоб было меньше пересудов. Но страсть своего сердца она вложила ему в свой подарок без меры. А он ровно через семь месяцев после этого женился на другой женщине, чтобы забыть Мирру раз и навсегда. Но не смог забыть.
Замучила она его своими намёками! Слала ему письма с любовными стихами, откровенными, страстными, эротическими. Он отвечал ей тем же стихотворным размером, заданным ею, поддерживая с поэтессой песенную перекличку, в которой они были, как соловьи, что заливаются между собой трелями в майском сумеречном саду. Будь то четырехстопный хорей с мужскими окончаниями, введённый в моду ею, или четырехстопный ямб с цезурным наращением, которым у него больше получалось с нею перекликаться, он прилежно отвечал ей, как ученик, отсылающий своему учителю заданные уроки.
Она писала ему любовные стихи, черпая в его любви своё вдохновение. Но сама не давалась ему никак, ни душой, ни телом. При этом никак и не отпускала от себя, держала на привязи подле, как, видимо, и многих других своих почитателей, привыкшая, чтобы её занимали, чтобы вокруг её трона обаяния веяло всеобщим почитанием, влюблённостью и благоговением. И распоряжалась людьми, их чувствами и личным временем, словно какая-то поэтическая жрица любви, мучающая в храме своих рабов.
И вот он приехал из Парижа к ней, чтобы её увидеть. И свой приезд он специально подгадал в канун её дня рождения. Константин очень тщательно готовился к этому дню. Он был очень требователен к себе и щепетилен в выборе одежды для формирования безупречного образа джентльмена, безукоризненно элегантного до лёгкого и дерзкого франтовства и щегольства. Приехав в Москву из Европы, он был одет в английский светло-коричневой тонкой шерсти костюм-тройку в мельчайшую клетку. Белая сорочка с золотистыми запонками и пристёгнутым накрахмаленным воротничком, была украшена итальянским двойным галстуком-пластрон из чёрного шёлка. На ногах у него красовались лакированные туфли из бурой телячьей кожи. Дополняли образ парижское пальто и шляпа цвета каштана. Из Парижа привёз он ей и главный свой подарок – духи «Fleurs d’Italie» от Эме Герлена в маленькой коробочке вишнёвого бархата. Шикарный букет от Эйлерса голландских пионов, заказанный им из петербургской оранжереи, был, конечно, дороже, чем срезанные «ниццкие» розы, но аромат его был настолько нежен, что скупиться на чувства поэт не хотел. И эти красные цветы с крупными полу распущенными бутонами в по зимнему стылый ноябрьский день наполняли его сердце отрадой и поэтической влюблённостью. С визитом он не торопился. Он заказал доставку цветов с мальчиком-курьером. В букет, перетянутый алой и малиновой лентами, Бальмонт заказал и записку, которую красочно оформили в цветочном салоне на дорогой бумаге в виде открытки. Какая-то любовная чушь, написанная по-французски, чтобы вскружить ей голову, дерзко и неожиданно.
Приехав теперь в Россию, поэт всё никак не мог решить для себя, в каком образе он предстанет перед любимой им женщиной: в образе ли графа Монте-Кристо, обиженного и упоённого местью, или всё-таки Дон Жуана, испанского гранда и ненасытного обольстителя женщин, о котором он начал свою блистательную поэму и с духом которого он слился, работая над ней и изучая биографию прототипа своего героя - севильского повесы по имени дон Хуан Тенорио. Монте-Кристо мстил за украденную у него любовь и имя. Дон Жуан, не любя, разбивал влюблённые сердца. Мирра, конечно, была, скорее, невестой Эдмона Дантеса – Мерседес, нежели все эти несчастные брошенные любовницы испанца. Но только мести Бальмонт жаждал к Лохвицкой, не монте-кристовской, а именно дон-жуанской.
Букет доставили в её квартиру в восемь часов утра. Он сверил часы. Всё точно. Мальчик-посыльный исчез в подъезде её дома с букетом и вышел через некоторое время довольный чаевыми от хозяйки, а, может быть, горничная забрала букет, но угостила его чем-то вкусным, мучным или сладким из кухни. В любом случае он вышел довольный, насвистывая какую-то песенку.
Константин стоял напротив дома Мирры, на другой стороне переулка, и гадал, что сейчас происходит в квартире. А там было следующее. Букет приняла горничная и принесла в спальню Мирре, которая, сидя перед зеркалом в розовом капоте, расчёсывала свои длинные каштановые волосы.
- Это вам, госпожа! – восхищённо разглядывая нежные бутоны, воскликнула молодая служанка и подала букет своей взволнованной этим событием хозяйке.
Когда она вышла, Мирра поспешно нашла в букете записку и убрала её в секретер. Прижимая цветы к сердцу, вдохнула их аромат, и счастливая воскликнула:
- О-у! Хулиганьте, господа! И надейтесь…
Но тут в комнату вошёл мрачный супруг. Цветы вспыхнули красным цветом, поспешно убираемые женой в вазу, на миг озарив серую обстановку комнаты и, как взорвавшаяся бомба или красная тряпка тореодора для взбешённого быка, взбудоражили собирающегося на работу страхового агента. Его передёрнуло. Этот букет упрекнул Евгения Жибера в отсутствии его подарка жене.
Раньше, в первые годы супружества, он ещё баловал свою жёнушку неожиданными сюрпризами, безделушками и цветами. Привозил из кондитерских или кафе коробочки с засахаренными фруктами или из ювелирных магазинов ожерелье или браслет. Но теперь он считал эти неожиданности глупой тратой семейного бюджета, расточительными холостяцкими выходками, непозволительными для солидного семейного человека. Уж лучше вывезти супругу в фотографический салон, сделать её новый портрет или после примерки купить ей новое платье в бутике, или оплатить заказ у известной модистки, завезя той эскизы пошива из модного журнала, купив при этом дорогие ткани. А лучше вывезти её сначала в салон красоты, потом купить ей новое платье и уже в нём сделать портрет богини его сердца и кошелька. Затем продолжить празднование в ресторане, а вечер закончить вдвоём в спальне, в любовных объятиях. Так планировал выстроить этот день муж. Вот только до обеда он задумал ещё съездить на работу, в страховую компанию, и пораньше оттуда сегодня отпроситься, не решив ещё, куда девать после обеда детей. Отправить опять с няней куда-нибудь гулять, в парк или на какой-нибудь детский спектакль, а лучше в цирк.
Но этот чёртов букет нарушил всю его гармонию утреннего настроения, разметал все его планы, словно дьявольский шар кегли в тенпине. Он посмотрел на букет в неистовом раздражении.
- Это, должно быть, от литераторов из «Русской мысли», - видя реакцию мужа, поспешно воскликнула Мирра, так запоздало пытаясь предупредить очередную вспышку его невыносимой ревности.
И, не смотря на то, что ему так не хотелось устраивать в её день скандал, он подошёл к ней ближе и строго посмотрел на неё.
- Сударыня! – сухо начал он, хотя так мечтал начать не с этого утро праздничного дня. – Этот «презент» от Него?
- Кого вы имеет в виду, сударь? – в страхе пролепетала молодая женщина.
- Не притворяйтесь! Вам хорошо известно, кого я имею в виду! – холодно и медленно, расставляя затянутые паузы в словах, выговорил он.
- О, что вы! Нет, сударь! – невинно глядя ему в глаза, проговорила супруга, ложью спасая не сколько свою репутацию, но самую себя от излияний мужнего гнева.
- Он ставит меня в неловкое положение, - как бы не услышав неубедительное оправдание жены, продолжал нагнетать грозовую атмосферу скандала Евгений Жибер. – Вы оба, должно быть, смеётесь надо мною сейчас, - голос его немного дрогнул, повысив тональность. Но тут же он кашлянул в кулак и вернул в гортань привычное трубное звучание звонкого и бархатистого баритона. – Кто я у вас? Глупый Шарль – любящий не смотря ни на что муж мадам Бовари, или рогатый Каренин?! Я не желаю быть ни тем, ни другим! И посмешищем выставлять себя в свете не позволю!
Он стукнул кулаком по столу, так что зазвенела посуда в шкафах и вздрогнула, подскочив на стуле его взволнованная и тоже ставшая нервной вслед за ним жена.
- Мадам! Я требую у вас вашу с ним переписку! Сейчас велю и горничная с дворником взломают ваш спальный секретер, ключ от которого вы прячете на своей груди вместе с каким-то языческим кулоном, вместо креста! Взломают и передадут мне все его письма к вам. Не заставляйте меня прибегнуть к насилию и вероломству! А лучше сами отдайте мне его письма. Даю вам слово чести, я не стану их читать! Я просто брошу их в камин. Клянусь вам! Я их сожгу, чтобы дети наши, подросши и повзрослев, ненароком не обожглись бы об эту мерзость случайно!
- О, милый! – нежно воскликнула она, смиряя вспыхнувшую в ней ответно гневную гордыню. – Вы сейчас так несправедливы ко мне и так жестоко разбиваете мне сердце!
- Чем же, позвольте узнать? – размахивая руками в нервическом припадке, вскричал закипая от её неиспуганной нежности муж. – Разве не вы сейчас мне разбиваете сердце?!
- Нет вы, сударь, – овладев достаточно собой, уже спокойно отвечала она. – Именно вы! Вы разбиваете мне сердце, которое вас так любит! Своим недоверием, своей ревностью. Вы оскорбляете меня в присутствии прислуги, ставя под сомнение мою верность вам, мою честь, моё имя порядочной женщины, доброй матери и верной жены. Может быть, вы ещё прикажете слугам обыскать мои вещи? Заставить их рыться, словно ищеек, в моём нижнем белье?! Да, у меня есть поклонники! Я публичный человек. Я пишу стихи и пьесы. Я литературная знаменитость! – при этих последних словах она гордо тряхнула головой, так что неокончательно расчёсанные волосы густыми волнистыми локонами взмыли в воздух и плавно упали на её плечи. – Меня печатают в газетах, издают в журналах, обо мне пишут! В том числе и клевету, к прискорбию моему, которой вы, сударь, только и верите почему-то, более, чем всем моим словам. Вы не верите мне, своей благоверной жене, родившей вам троих сыновей! А верите каким-то проходимцам беллетристики, пишущих какую-то бульварную чушь, выдумывающим явную ложь и смакующим в ней всякие пошлые мерзости, порочащие ваше и моё имена честных порядочных людей.
- Но согласись, - немного смягчаясь, перешёл на «ты», на этот домашний, семейный, уютный тон обращения муж, - как я могу реагировать на такие заявления в печати и слепо выбирать твою сторону, не проверив всей подоплёки?
- Но ведь я же твоя жена! Я живая! Я не имущество, которое ты страхуешь и оцениваешь в своей конторе! Как ты можешь мне не доверять? Подозревать меня? Выходит, ты меня не уважаешь? И не считаешь личностью? А только вещью, принадлежащей тебе по праву собственности?!
- Я знаю, что Он посвящает тебе стихи. Не спрашивай, где я об этом узнал! – резко прервал он её попытку объяснения. – Знаю и всё! Сам читал. Мало, что понял, конечно в этом его витиеватом вздоре всяких поэтических соловьиных ваших трелей, припевов, присвистов. Кстати, если тебе это будет интересно, я скажу сейчас, как я отношусь к этой вашей современной поэзии. Вы все, современные поэты, так заняты, так увлечены формой стиха, его эстетикой, мелодичным звучанием, что напрочь забыли о содержании, о смыслах, которые вы передаёте читателям. Вы пишите сами для себя несусветную чушь, бессмыслицу, облекая её в красивую форму, и любуетесь ею.
Мирра с удивлением поглядела на мужа. Он раскрылся перед ней в незнакомом и новом для себя качестве неплохого литературного критика. До этого Евгений Жибер никогда не брался судить поэзию, не рассуждал о ней, боясь показаться некомпетентным. А тут он так хлёстко отчитывал всех новомодных декадентов, как будто был знатоком и ценителем литературы. Конечно, скорее всего, он просто повторял сейчас чьи-нибудь желчные сухие выводы, какого-нибудь злобного критика, но всё равно, звучало это из его уст неожиданно сильно и весомо.
- Но одно я понимаю точно, М…рия, - он немного запнулся в её имени, исковеркав его, но умышленно избежал назвать её Миррой.
Он не любил это вымышленное её имя, считал, что оно отдаляет её от него, крадёт у неё реальную жизнь, затягивая в омут поэзии, несбыточных грёз и желаний. Он ревновал её к поэзии все годы супружества.
- Одно я понимаю точно, Мария, - уверенно повторил он. – Когда Он подписывает свои пошлые вульгарные стихи посвящением тебе, тебе, Маша, понимаешь? Для меня это, как будто грязная чёрная жаба лезет на белую чистую простынь, и плюётся в неё своей ядовитой слюной! Он не прославляет, а оскверняет твоё имя своими посвящениями! А, исходя из сути и всего чувственного посыла его стихов – эротического вожделения и соблазна прелюбодеяния, этот изверг не столько посвящает тебе стихи, сколько обращается к тебе с зашифрованным призывом грехопадения и адюльтера. Он делает тебе гнусные предложения совместного разврата. Он зовёт тебя на шабаш, словно колдунью бес. Чтобы ты разделила с ним его оргии, впала в распутство! Он протягивает тебе свою поганую руку и ждёт твоей чистой, невинной руки! Это не посвящения, Машенька, это обращения! Грязные, вульгарные, похабные обращения и предложения! Как я могу на всё это реагировать? Вызвать его на дуэль, мерзавца?!
-О! Только не это! – в нервном порыве всплеснула руками молодая женщина, испугавшись за судьбу обоих мужчин.
- Ты его любишь, что и требовалось доказать, - спокойно и грустно, философски, с самоиронией заключил обманутый сердцем муж. – Раз так боишься за его жизнь. Чем же он стал так дорог моей Крошке, моей милой и доверчивой к людям Несмышлёнке?
Евгений ласково с оттенком печали посмотрел на Марию.
- Он украл твоё сердце, чтобы поиграть им. Наплёл тебе, пади, какие-нибудь выдуманные им же опоэтизированные небылицы, про горькую свою судьбину и прочая, а ты, Глупышка, доверчиво его пожалела, этого крикуна-неврастеника и площадного паяца.
- Не говори так о Нём! Ты его совсем не знаешь! – отчаянно защищая поэта, гордо сказала Мирра.
- Ты посмотри, какой герой! – ёрничая, сказал Евгений. – Его защищают! Его почитают! Ему поклоняются! Только поклонения все эти – дьявольские, сударыня! Имейте это в виду. Вы вольны сегодня, как и в любой день своих именин, поступать, как вам заблагорассудится. Делайте, что вам угодно. Но без нас. Я сегодня же забираю отсюда детей и увезу их к моей матери, Ольге Фегин. И делай здесь одна, что хочешь. Приглашай сюда своих литераторов, сколько влезет. Хочешь, по одному устраивай им аудиенцию, или группами води – мне всё равно! Устраивайте тут попойки с оргиями. Богема чёртова! Ради Бога! Хоть притон бродяг собирай, хоть вертеп разврата! Мне всё едино. Я сам подавать на развод не буду. Если желаешь, подавай сама, но детей я тебе не отдам! Никакой Синод не заберёт их у добропорядочного мужа, обеспечивающего их будущее, в пользу гулящей матери, только разоряющей их.
- Женя! Что ты такое говоришь?! Это безумие! – отчаянно вскрикнула Мирра и глаза её налились слезами. Послушать тебя, так страшно становится.
- Страшно, говоришь?! – косо глядя на неё, позлорадствовал Жибер. – Это уже хорошо! Но я хочу, чтобы и совестно было. Чтоб всю тебя до печёнок пробрало, окаянную! Чтоб не крутила хвостом, как сучка, да кобелей не приманивала! Бога бы побоялась! И, если тебе твой муж не указ, то хотя бы детей своих пожалела!
Лохвицкая аж похолодела вся внутри от испуга навсегда потерять семью и детей. Нет! Тысячу раз нет всем этим ложным, обманчивым увлечениям! Никто не заменит ей и не даст тихого семейного счастья, нежели любящий, только очень ранимый и вспыльчивый муж, но умеющий быть и нежным, и заботливым, и ласковым. И ласковые её ребятишки, льнущие к маме с поцелуями с протянутыми к ней своими ручонками, с ангельскими личиками и колечками светло-русых волос!
- Не ходи никуда сегодня, милый! – молитвенно протянула она к нему руки с ангельским выражениям страдания на лице. – Давай, займёмся любовью и сделаем ещё ребёнка!
Она призывно откинула с плеч ажурный капот и, оставшись в одном белом моделирующем лифе Model Bodice из тонкого хлопка с оборками и лентами, в кружевных батистовых панталонах в турецком стиле Turkish Leglettes и в белых кружевных чулках, с тоской и любовью посмотрела на него.
- Прикройтесь, мадам. Как вам не стыдно! – холодно и брезгливо поглядел на неё ненавидящими глазами муж – Я на службу, - сухо сказал он и, хлопнув дверью, вышел из комнаты, оставив её одну в слезах в космы сбивать свои волосы в нервном припадке отчаяния, бессилия и униженной гордости.
Бальмонт хотел было уже уйти, много прождав и насмотревшись в тусклые окна, как вдруг из подъезда показался муж Мирры с её детьми. Дети были одеты празднично и нарядно. Молодая няня, сопровождающая их, стройная вчерашняя пепиньерка в сереньком старушечьем капоре и скромном затёртом пальто, не сколько няня, сколько уже гувернантка, подобострастно глядевшая на своего хозяина и небрежная с детьми, следовала рядом. Тут же подъехал дежуривший подле экипаж, запряжённый двумя красавцами-вороными. Жибер галантно помог сесть девушке-няне, и шумное семейство весело покатило вниз по переулку. Мирры с ними не было. Сердце затрепетало у влюблённого рыцаря, этого новоявленного Монте-Кристо – Дон Жуана. Он за руку поймал проходившего мимо подростка, сунул ему с монетой визитку и велел по указанному адресу отнести.
- Барыне лично в руки, - требовательно сказал он ему. – Ты меня понял?! – построжил ещё пальцем.
Тот утвердительно кивнул головой.
- Скажи, что я жду её теперь же у Знаменского храма, вверх по переулку, - добавил влюблённый.
Мальчишка убежал. Бальмонт стоял на том же месте и, волнуясь, словно на первом свидании в жизни, ждал ответа. Вскоре паренёк вышел из подъезда и, щурясь, от солнца и нахлобучив кепи на глаза и сплёвывая по-хулигански, как шпана, дерзко, вразвалочку подошёл к нему.
- Ну?! – нетерпеливо спросил его Бальмонт. – Что она сказала?
- Сказала, чтоб ты забыл сюда адрес, - по-взрослому выпалил малец. – Барин, дай ещё монетку, а то ихняя прислуга меня метлой вымела оттудова.
- С тебя хватит, - жёстко ему ответил Константин и, безумно, распаляясь, влетел через три ступеньки по лестнице на её этаж.
На стук долго никто не открывал. Но он настойчиво колотил в дверь, сначала кулаками, затем каблуками. Наконец, хмурая служанка открыла дверь.
- Чего надо? – с недобрым видом спросила она.
- Мне к Марии Александровне, - проговорил Бальмонт.
- Не велено пущать. Барыня больна.
- Как больна?! Дура, пусти! – нервно толкнул дверь Бальмонт и, чуть не сбив с ног ополоумевшую горничную, пробежал вне себя в спальню.
Он не помнил точно, как оказался подле неё. Она сидела на кровати, ссутулившись, опустив плечи и запахнувшись в капот, растрёпанная, неубранная, в самом, что ни на есть жалком состоянии. Глаза её были заплаканы и, не видя его, смотрели куда-то сквозь, обтекая.
- Что вам угодно? – отрешённо спросила она.
- Мирра! Это я, Костя! – вскричал, не на шутку обеспокоенный за неё Бальмонт.
- Падите прочь! – застонала она, падая в причитаниях на кровать.
Он попытался её поднять, обнимая. Она стала бить его кулаками по спине, затем с отчаянной силой оттолкнула.
– Вы разрушили мою семью! – гневно вскричала она, приходя в себя и оживая.
- Миррочка! Возьми, это тебе. С днём рождения, милая! – ласково говорил он, перебивая её всхлипы и проклятия и поспешно вытащив из внутреннего кармана пальто бархатную коробочку с флаконом духов.
- Это духи. Парижские! Самые лучшие – Герлен!
- Уйди! Я прошу тебя! – закрывая лицо руками, сказала, рыдая, женщина.
Он нервно вышел. Но на душе у него было радостно всё равно. Он чувствовал, что отмщён. Теперь довольно с него было Монте-Кристо. Следующим на сцену должен был непременно выйти Дон Жуан.
***
Меж тем, буря улеглась в семье Жиберов довольно быстро. То, что порой днём не в силах уладить никакими доводами и объяснениями, ночью легко разрешается любовными ласками. Муж успокоился и успокоил жену. А уже через неделю у Евгения нарисовалась очередная дальняя командировка. И примирённый с женою и одухотворённый супруг, склонился к её прелестно убранной головке, чтобы нежно поцеловать в лобик.
- Требуют быть в Тобольскую губернию, дорогая, - мягко сказал он ей. – В Курганский уезд. Там будем описывать имущество, чтоб застраховать новые маслодельные заводы купцов Бландовых. Буду не скоро. К Рождеству, пожалуй, вернусь.
Она тоже поцеловала его в лоб на прощанье, когда все дорожные сборы были уже сделаны, чемоданы и сумки увязаны и ждали крепких рук носильщиков, чтобы отнести и поставить их на запятки экипажа.
- Не сердись, любимый, - шептала она ему нежно на прощанье. - И не придумывай себе ничего. Я только тебя люблю, Родной мой! Когда ты сердишься, ты становишься ужасен и невыносим. Я же поклялась перед Богом быть тебе верной. Эта клятва священна. Если я нарушу её, - обещаю, я покончу жизнь самоубийством, ну, или уйду в монастырь. Но я ни за что не сделаю это. Я никогда не обреку тебя на несчастье! Езжай с миром! Мы будем ждать тебя с малютками с нетерпением в надежде на папкины гостинцы. А если мне задумаешь, что привезти из-за Урала, то привези, любимый, «цветочек аленький».
- Ага! – вознегодавал незлобливо супруг. – Чтобы самому же отдать тебя в лапы чудовища? И чтобы потом твоя любовь сделала из него принца? Ни за что! Тогда я умру от тоски без тебя! Я, а не он, слышишь! Вразуми себе это раз и навсегда!
Они поцеловались нежно в губы, и он уехал. И тут же вскоре ей была доставлена за подписью «К.Д.» смущающая установившийся было покой в сердце записка, приглашающая на литературный вечер в Его апартаменты. Строгое осуждение его недавнего поступка болью отозвалось в её сердце. И она в первом порыве своих чувств с негодованием и даже с презрением укоряющим безмолвием откликнулась на этот шаловливый призыв. Но дни, унылые и скучные, тянущиеся один за другим без отличий, пахнущие прелостью женского увядания, пугающие старостью и забвением, бросали её в озноб от бездействия, от отсутствия человеческого признания, внимания и почитания её. Словно актриса, лишенная своей любящей её публики, Мирра изнывала на дому, без литературного общения. А одна только мысль о новых встречах, знакомствах, общении на любимые темы творчества заставляла её цвести. Поэтому долго удерживать себя в клетке она не могла и всем своим существом поэта рвалась к людям.
Несколько дней не отвечая на записку и простаивая у окна, она изнывала в не вымещенном поэтическом томлении. Нервность и раздражительность по пустякам от неудовлетворённости жизнью снова стали её повседневными спутниками. Она отчитывала прислугу за малейшие промашки, источала строгость и изливала гнев и на капризы детей, что внутренне её огорчало, ведь не такой мамой она была и хотела остаться в детской памяти своих ребятишек. К тому же до чёртиков хотелось блеснуть своими новыми стихами перед серьёзной аудиторией, теми стихами, которые она написала за последнее время.
Подолгу стоя у окна, она изнывала в тоске. Её глодало отчаяние нереализованности своих обуревающих её переизбытком творческих сил. Она уже переворошила всё хозяйство дома, переговорила с прислугой на все возможные темы, которые были ей скучны и неинтересны своей обыденностью и приземлённостью. Перезанималась с детьми практикуя на них полученную в мещанском училище профессию домашней учительницы. И от оравы своих детей она тоже уже устала. И они наскучили ей. От невозможности как-то выразить себя, быть нужной, востребованной людьми, в обществе, от скудных своих социальных ролей, томилась молодая женщина, словно взаперти. От невозможности самовыражения в любви, в той науке страсти, которая более других была ей интересна и со всем своим восточным темпераментом, свойственным страстным натурам, она с головой погружалась в тему любви. Но и та не давала ей утоления жажды, поскольку томила вечным ожиданием, и страданием от неудовлетворенности постоянной.
Муж уехал, а влюблённый поклонник ушёл и жизнь приняла обычные унылые и серые свои очертания будний, похожих до невозможного один на другие, что так стало тошно и невыносимо, что хоть волчицей вой, выбрасывайся из окна или делай над собой ещё какую-нибудь безумную глупость. Всё едино. Никому нет дела до её души. Всем только дай по их нуждам, все только чего-то хотят о неё, но в душу к ней не глядят и не понимают её неземных устремлений, порывов к надзвёздным вершинам или пучинам морским. Так стало невыносимо от одиночества и его бесконечности, что стало до слёз жаль себя свою проходящую бездарно молодость, отцветающую напрасно, что ни мужем, ни кем бы то ни было не была бы оценена эта её жертва, никчёмный этот подвиг её самоотречения, её страдальческие муки от безысходности. Молодость от отчаяния вскипала в ней бунтом протестом, требовала красок жизни, ярких чувств и страстей и ненавистью роилась к прозябанию и даже к мужу, который один обрёк её на все последующие года такой бесцветной жизни, который обманул её девичьи надежды, поместив в серый чулан своего казённого благополучия. Злость пробирала её всю теперь и к своему мужу. Она хотела его поколотить и высказать при встрече, всё, что наболело, накипело в душе у нее, камнем осело и давило нестерпимо в сердце. И много она думала и передумала о Бальмонте. Как он появился на её горизонте. Как заглянул ей в душу и взволновал её, как море. Пробудил в ней спящие и давно остывшие с мужем желания, расшевелил, раздразнил в ней страсти и тягу к жизни. Он даже чем-то был похож на её мужа. Как в наваждении он казался ей Евгением, только с кудрями своими золотистыми, вместо чёрных, как смоль волос супруга. Наваждением он был, порождением греха, влекущий к забвению, которого теперь лишь одного ей хотелось, чтобы хоть на миг скрасить свое вечное холодное одиночество, чтобы забыться, словно в вине. А ей так хотелось в девичестве быть с любимым и днём и ночью, не расставаясь и всё время тянуться друг к другу со страстью нежной, словно ветви южных кустов и деревьев, переплетающихся друг с другом в объятьях. Да, она многое напридумывала себе в девичестве в любви, начитавшись эллинской литературы. А реальность оказалась настолько контрастно другой, серой, неинтересной, что защемило сердце и взвыла волчицей душа, просясь сбежать отсюда. Но уже окольцована была птице и не улететь ей из этой обручальной клетки, и не снять венца уж венчаной пред Богом и людьми.
Мирра ещё колебалась. Одна страсть ещё билась в ней горячим ключом и требовала реализации. Это была её поэзия. Молодая, горячая. Теперь только в ней, раз не удалось в реальной жизни воплотить, можно было выразить всю гамму чувств и яркость красок их и сочность палитры тонов передать. Расцветить героев, облечь в златотканые одежды и умастить благовониями своих безудержных фантазий.  Она уже сама готова была решиться ехать на литературный вечер, где её услышат, воздадут ей должное уважение и вознесут на пьедестал почёта. Как чашу весов окончательно перевесило в пользу этого воспрещаемого мужем мероприятия письмо из Императорской Петербургской академии наук, письмо, с месяц уже блуждавшее между Москвой и Петербургом в тщетных попытках отыскать адресата, и извещавшее её, Мирру Александровну Лохвицкую (Жибер), что она признана лауреатом двенадцатой по счёту половинной Пушкинской премии, которая ей присуждена 19 октября 1897 года, в очередную годовщину открытия Александровского лицея, за изданный в Москве сборник «Стихотворения» в 1896 году и что ей полагается премия в размере 500 рублей!
Она торжествовала! Гремите трубы и литавры! О, как же теперь ей хотелось появиться на публике в статусе новой царицы стиха, отмеченной премией пушкинистки. Получив поздравительные телеграммы от семьи из Петербурга и Тихвина, Мирра нарядилась как молодая леди. Дав распоряжения насчёт детей и хозяйства прислуге, она вышла на улицу, впервые за долгое время, с лёгким сердцем и весёлым, весенним настроением, вся наполненная грёзами и надеждами своего счастливого будущего и, не смотря на зимний тоскливый вечер, она села в конку радостная и помолодевшая, словно в первый год после окончания мещанского училища, и поехала впервые одна сама по указанному ей адресу.
На квартире Бальмонта, которую он снимал с размахом в центре Москвы, в трёх просторных комнатах, обставленных мебелью изящно, не по-мещански, уже собирались литераторы. Появление Мирры, единственной женщины здесь, на этих экспромтных литературных мостках, прервало какую-то шумную дискуссию. Все обратили на неё взоры и, поочерёдно прикладываясь к ручке, славословии и хвалили. Из знакомых Лохвицкой был только сам хозяин устроенного вечера и Иван Бунин, который с печальным томный взглядом окатил её волной душевного тепла и лёгкой грусти.
- Что вы, Ванечка, такой грустный нынче? Не скучайте, зима пройдёт! И придёт весна! – улыбаясь, приободрила его Мирра.
- Да я, Мирра Александровна, так о своём задумался, пустяки! – отмахнулся, напуская на себя весёлость Бунин.
Бальмонт подлетел к ней первый, страстно поцеловал руку и шепнул в ушко.
- Спасибо, что пришла, Родная!
- Я вам, месье Баламут, никого не рожала, чтобы называть меня родной, - также тихо ответила ему Мирра, при этом улыбаясь, так что со стороны казалось, что оба говорят друг другу милые и невинные любезности.
- По духу Родная! – безапелляционно заявил влюблённый поэт и тут же познакомил её со своим меценатом князем Урусовым.
Высокий, одетый по моде князь, с уже пробивающейся сединой мужчина, с кудрявой бородкой и в пенсне, близоруко улыбнулся Мирре и поклоном головы выразил своё почтение, представившись:
- Александр Иванович.
- Наш князь – умница! – нахваливал его Мирре Бальмонт, опьянённый тем, что она всё же пришла к нему. – Лучший адвокат в России (после твоего отца, конечно), страстный любитель знаменитых актрис и поклонник французской литературы. Он развёл меня с моей женой и теперь помогает мне с изданием моего сборника «Тишина». Я тебе сегодня оттуда почитаю обязательно! Впрочем, получив свою Пушкинскую премию, ты теперь в сонме избранных, вхожа на поэтический Олимп. Причислена к лику святых, можно сказать.
- Перестань издеваться! – цыкнула на него Мирра, когда он повёл её под руку знакомить с другими гостями.
Все остальные присутствующие были ей не знакомы, но каждому Лохвицкая учтиво кивнула при знакомстве и представлении. Гостей было много, шумных и весёлых. В основном это были друзья Бальмонта по Московскому университету. Почти следом за ней пришли ещё друзья Бальмонта, которых она уже знала – Курсинский, Поляков и Балтрушайтис. С ними пришёл ещё один молодой человек с красными воспалёнными глазами от бессонных ночей, проведённых за чтением. Он был неуклюж и от этого конфузлив, покраснел при знакомстве и потом весь вечер, насколько Мирра могла его видеть среди других, с каким-то глупым и потаённым восхищением не сводил с неё глаз.
- Знакомься, Мирра, это мой лучший друг, Валерий Брюсов, - после того, как представил её, познакомил их Бальмонт, похлопав друга по плечу. – Прошу любить и жаловать. Гениальный поэт, только пока, к сожалению, мало известный.
- А в каком вы направлении пишите, Валерий? – из вежливости поддержать беседу, спросила у него Мирра.
- Видите ли, - напуская на себя важность и борясь с конфузом смущения, который его одолевал при виде её, двадцатичетырёхлетний Брюсов, скрестив руки на груди маленького ему не по росту пиджака, словно выросший из прошлогодней одежды школяр, стал глубокомысленно рассуждать о модных течениях в поэзии. В виду того, что я очень серьёзно увлекаюсь французскими символистами: Варлен, Бодлер, Рембо, я убеждённый символист. Варлен - мой любимый из них.
- Балбес! – шутя ругал его Бальмонт. – Как ты переводишь его стихи? Ты даже его фамилию уже неправильно перевёл!
- Ну, хорошо. Верлэн, - сконфузившись и гуще покраснев, поправился Брюсов.
- Не Варлен и не Верлэн, а Верлен, идиот!
- Вы знакомы с этими авторами? – продолжал допытывать Мирру Брюсов, когда Бальмонт из деликатности отошёл от них встречать новых гостей. - Читали у них что-нибудь в оригинале?
В последних вопросах его уже звучали обидные нотки какого-то надуманного превосходства, даже цинизма, как ей показалось. Он ей дерзил своей эрудированностью, как бы подчёркивая скудность её кругозора познаний в литературе в сравнении с ним. Мирру эта надменность задела и уколола. Она тоже, как смогла, ответила ему дерзко.
- Вы думаете, я не знаю французский язык? Хм! – Мирра хмыкнула и с вызовом гордо посмотрела на своего дерзкого собеседника. К вашему сведению, я много в своей жизни перечитала французов на языке Ронсара. У меня, между прочим, даже муж - француз. Но только мне гораздо интереснее французская средневековая магия, чем увлекающее вас их республиканское бесовство. А вообще я больше увлекаюсь эллинской поэзией. Сафо – вот мой кумир!
- Но позвольте, как можно не черпать вдохновения и не чтить культовых поэтов нашего времени? – с насмешкой специально громко, чтобы унизить её в глазах окружающих, воскликнул Брюсов.
Мирра пожала плечами и отошла от него. Он ей сразу не понравился. Начались первые чтения стихов. Прошло ещё некоторое время и к Бальмонту заехали, удостоив его визитом, московские знаменитости – писатель и драматург Антон Чехов, драматург Владимир Немирович-Данченко и  театральный режиссёр, и скандально известный актёр Константин Станиславский. Они были немного подшофе, и шумно заявили, что приехали из ресторана гостиницы «Славянский базар» на Никольской. С ними приехала молодая двадцатитрёхлетняя бойкая и миловидная спутница – Татьяна Щепкина-Куперник.
Когда Татьяну и Мирру представили друг другу, выяснилось, что это та самая особа, которая ещё три года назад написала Лохвицкой восторженно-хвалебное письмо, где восхищалась её творчеством и бесцеремонно навязывалась на знакомство. Мирра тогда ей ответила сухо. Подающая себя человеком новой формации, прогрессивной и деловой, эта девица уже тогда показалась Мирре нагловатой из той категории людей, про которую говорят, что они умеют везде настырно пролезть. Такая хватка присуща была хабалкам с толкучки. Девица эта была по отцу из еврейской купеческой семьи, а мать её была русская пианистка. Одета Щепкина-Куперник была очень модно и нарядно и повисала на рослом Чехове, который, смущаясь её развязности, вежливо отстранял её от себя.
- Мы с вами подружимся, я уверена в этом, - сказала она Мирре, как своей старой подружке, без комплексов и даже немного развязно. -Вы где в Москве живёте? У вас свой дом? Нет? Снимаете? По мне, так лучше, пусть будет свой домик, хотя бы и загородом.
Тридцатидевятилетний Владимир Немирович-Данченко был младший брат любимого Миррой Василия Ивановича, который дал ей, ещё девчонке, только что окончившей Александровское мещанское училище, дорогу в большую литературу своими советами, протекциями и поддержкой. Владимир Иванович был на четырнадцать лет младше её покровителя. Он возбуждённо и вызывающе всё что-то говорил Станиславскому. А тот в свою очередь тоже вспыльчиво отвечал ему также в весьма претенциозных тонах. Богато, даже щеголевато одетый господин-актёр Станиславский в элегантном костюме с галстуком, черноусый красавец, он картинно поигрывал бровями и всеми мимическими мышцами лица, так что казалось, будто он делает актёрскую разминку перед выходом на сцену.  Из всей мужской троицы большей интеллигентностью и скромностью понравился Лохвицкой Чехов. Она знала, что он тоже был лауреатом половинной Пушкинской премии, только четвёртой по счёту - 1888 года.  Тридцатисемилетний Антон Павлович щурился от яркого света и улыбался всем застенчивой, но в то же время с какой-то искринкой задора мальчишеской улыбкой. Он, оказалось, был хорошо дружен с Бальмонтом и его новая пьеса «Чайка», уже год, как напечатанная в «Русской мысли» и поставленная с провальной премьерой в Петербургском Александринском театре, неудача от которой сильно уязвила его самолюбие и внутренне надломила весёлый нрав автора, названием своим была навеяна ему стихотворением Бальмонта «Чайка» 1894 года из первого его сборника «Под северным небом»:
«Чайка, серая чайка с печальными криками носится
       Над холодной пучиной морской.
И откуда примчалась? Зачем? Почему ее жалобы
       Так полны безграничной тоской?

Бесконечная даль. Неприветное небо нахмурилось.
       Закурчавилась пена седая на гребне волны.
Плачет северный ветер, и чайка рыдает, безумная,
       Бесприютная чайка из дальней страны».
Мирра помнила эти стихи. Она прочитала их 13 января 1894 года в газете «Русские ведомости», на которую был подписан её муж, и именно по этому стихотворению узнала о таком поэте как Бальмонт. Чехов радостно приобнял Бальмонта, который тоже весело улыбался и хлопал его неуклюже руками по спине, словно пингвин свои бока. Мирра невольно услышала, как Антон Павлович с задорным сатирическим смешком спросил Константина:
- Ну что, друг мой, как поживает ваша капризная молодая, красивая и сладострастная муза?
- Она блистает! – подмигнул ему поэт.
Когда Бальмонт знакомил Мирру с Чеховым, она невольно присела в ученическом реверансе, как её учили в училище.
- Ну что вы? – застенчиво улыбнулся ей Чехов. – Давайте будем накоротке. По-свойски. К чему эти придворные реверансы? Я ведь даже не дворянин.
- Антоша! – хлопал его по плечу Немирович-Данченко. – Ты лучше, чем дворянин! Ты для всей страны значишь больше, чем все её салонные генералы! Да мы твою «Чайку» знаешь ещё как поставим? Все театры обзавидуются! Правильно я говорю, Костя? – Немирович-Данченко повернул голову, обращаясь к Станиславскому.
- Несомненно! – улыбнулся театральный черноусый щёголь.
- Кстати, - отводя Мирру от этой троицы знаменитостей, шепнул ей Бальмонт, - знаешь, кто на самом деле этот Станиславский? Это богатый фабрикант, один из учредителей и председатель правления фамильной золотоканительной фабрики Константин Алексеев. Это только в часы досуга он перевоплощается в лёгкого и игривого актёра Костю Станиславского, а в рабочие будни, командует крупным московским бизнесом. Представляешь, как люди успевают жить!
В связи с таким неожиданным и шумным прибытием знаменитостей, программа литературного вечера была нарушена. Все тянулись к ним пообщаться, задать вопросы. Но хозяин вечера, Бальмонт, приложив усилий, добился от гостей внимания и вдруг неожиданно для Мирры пригласил её на импровизированные мостки для чтения.
- Друзья, давайте пригласим на нашу авансцену нынешнюю обладательницу Пушкинской премии по литературе, удивительную и самую талантливую из русских поэтесс, загадочную, как сама природа, - обворожительную Мирру Лохвицкую! И попросим её прочитать нам что-нибудь.
Мирре так неожиданно для неё дали слово, что, когда внимание всей большой и именитой аудитории обратилось вдруг только на неё, и в зале образовалась мёртвая тишина, она опешила, нервно перебирая веер, захваченный ею из дома зачем-то, словно на бал. Ком встал в её горле, который она никак не могла проглотить. Обежав глазами всю аудиторию, она увидела на себе разные взгляды: насмешливые, надменные, похотливые, сочувственные, заинтересованные, восхищённые. Все они были устремлены на неё, обсматривающие её тело или ждущие её эмоционального выражения при чтении своих стихов, чтобы через передаваемые чувства и мысли заглянуть ей в душу.
Ей вспомнилось тут же почему-то её первое прошлогодичное выступление на публике, в театре Корша, в Богословском переулке, в двухэтажном здании в русском стиле, словно в тереме, где в воскресенье 26 мая, в 97-ю годовщину со дня рождения Пушкина, на мостках выступали перед публикой литераторы и артисты.
Читать в театре её позвали тогда поэт Лиодор Пальмин и хозяин толстого журнала «Русская мысль» Вукол Лавров, договорившиеся об этом с антрепренёром Русского драматического театра Фёдором Коршем. И тот дебют был скомкан и осмеян вульгарной публикой. Она вышла на сцену вся в ореоле застенчивости, показавшейся искушённым зрителям, жаждущим зрелищ, какой-то потерянной беспомощностью и отэтого с предубеждением глядящей на её скромность. С наивностью в голосе и выражении Мирра произнесла заглавие своего стихотворения «Если б счастье мое было вольным орлом», и начала читать, читать поспешно и нервно, чтобы поскорее покинуть сцену и уйти от насмешек. Тогда она запнулась, от волнения забыла последующие строки, покраснела, сконфузилась и в зале послышалось злорадное хихиканье над ней. Она чувствовала себя так, словно на неё вылили ковш с помоями. «Нет, я не артистка», - подумала она про себя. «Пусть лучше другие читают мои стихи».
И теперь, глядя на это собрание в квартире Бальмонта, тот же страх, охватил её – страх опозориться. Ноги её подкосились, руки похолодели, в глазах поплыл туман. Состояние её усугублялось ещё и тем, что свидетелем её позора на этот раз будет и он – Бальмонт. О, Боги, нет! Только не это. И Гордость, протянула её руку и вытащила на свет из пропасти страха. Гордость потащила её вверх за собой. Немного ещё колеблясь, Лохвицкая вдруг уверенно, даже с каким-то отчаянным вызовом подняла голову и решительно подошла к столу, куда студенты принесли и поставили ещё не распечатанные бутылки вина.
- Налейте мне вина, господа! – взволнованно и гордо сказала молодая женщина. Так что почти вся аудитория, особенно студенческая молодежь, восхищённо ахнули. – Я хочу прочесть вам «Вакхическую песню». А какая вакханалия или мистическое празднество в честь бога Вакха-Диониса может быть без возлияний вина?
- Верно!
- Здорово!
- Сашка, откупоривай бутылки! – послышались весёлые возгласы студентов.
Мирре преподнесли наполовину наполненный бокал. Она подняла его в образе вакхического торжества, зажмурившись, отпила немного, так что рубиновая влага, словно кровью окропила её губы, и отдала бокал обратно подавшему юноше. Встав в ученическую позу, она принялась с нервным волнением торжественно декламировать. Опыта публичных выступлений у неё было скудно мало, только домашним она и читала ещё до замужества или девчонкам-воспитанницам училища. В основном она просто передавала свои стихи в печать, а так чтобы публично выражать свои чувства, это был её с учётом провального у Корша, лишь второй опыт. И от того она волновалась втройне.
В это время, пока она готовилась выступить, Бальмонт резко оборвал приставшего к нему с какими-то рассуждениями Брюсова.
- Давай, после поговорим! Дай послушать Её!
- Так это и есть твоя «маленькая поэтесса», о которой ты мне все уши прожужжал? – заинтересованно спросил у него Брюсов.
- Да, это Она! – восхищённо глядя на Мирру и категорически не желая более слушать друга, сказал Бальмонт.  – Будь другом, заткнись, а!
- Ладно-ладно, - отходя от него, обиделся Брюсов. – А ещё писал мне, что в России только я тебе нужен. – Вижу, брат, вижу. При живой-то жене…
- Слушай, потом поговорим! - -нервно его осадил Бальмонт.
Мирра начала читать. Они оба, он и она, в эту волнительную минуту были в каком-то нервном напряжении. Она нервно читала с дрожащей звонкостью в голосе свою «вакхическую песню», а он нервно слушал, боясь пропустить или не понять, хоть слово.
- «ВАКХИЧЕСКАЯ ПЕСНЯ
Эван, эвоэ! Что смолкли хоры?
Восторгом песен теснится грудь.
Манят призывы, томят укоры,
От грез бесплодных хочу вздохнуть.

К чему терзанья, воспоминанья?
Эван, эвоэ! Спешим на пир!
Умолкнут пени, замрут стенанья
Под звон тимпанов, под рокот лир.

Пусть брызжет смело в амфоры наши
Из сжатых гроздьев янтарный сок.
Эван, эвоэ! поднимем чаши,
Наш гимн прекрасен, наш мир высок!

Гремите, бубны, звените, струны,
Сплетемте руки, – нас жизнь зовет.
Пока мы в силах, пока мы юны,
Эван, эвоэ! вперед, вперед»!

- Эван, эвоэ!
- Вперёд! Вперёд!
- Эван, эвое! Дайте чаши!
Несите свежие венцы!
- Пушкин, «Торжество Вакха»! – по окончании её чтения раздались восторженные возгласы студентов, призвавших таким тостом наполнить всем бокалы и рюмки и выпить вина.
И все потянулись с бокалами к Лохвицкой. Ей вернули её недопитый фужер и заставили выпить до дна. Перед тем, как макнуть губы в рубиновый цвет переброженного итальянского винограда, она вспомнила грозную гримасу мужа и объявленное ей наказание – он не повезёт её с детьми в Крым из-за её поведения, из-за её страсти к поэзии, из-за её поиска вдохновения и музы в любви. Что ж, возможно, она и заслужила такого строгого осуждения. Ну и к чёрту! Один раз живём! Она бойко подняла бокал и громко сказала на всю залу:
- Друзья! Давайте выпьем за то,
Чтоб не была жизнь наша прозябаньем
Без ярких чувств, стремлений и страстей!
Долой пустые подвиги самозабвения! Долой безвестные муки и страдальческие ночи! За молодые чувства! За освобождение от оков! За свободу! За любовь!
- Ура! – подхватила опьянённая её аудитория.
Эллинская песня Лохвицкой всем очень понравилась. Бальмонт, словно пьяный, со слезящимися от счастья глазами, носился между группками тостующих и тостуемых, чокаясь со всеми, заглядывая в глаза и задавая всем один и тот же вопрос:
- А! Ну как вам Она?! Как же здорово она умеет вызвать бурю чувств! Нет слов! Вы согласны, что Лохвицкая – талантливейшая поэтесса? То-то же!
Вернувшись к Брюсову, он возбуждённо спросил:
– Ну, брат, как она тебе?!
- Ты сегодня опять какой-то ликующий, безумный, прямо эдгаровский! – подъязвил над ним Брюсов. - Ну, не знаю, что сказать о твоей новой пассии - специально неуверенно протянул он, чтобы позлить друга неоднозначностью своей оценки. – Ничем не лучше сестры Облеухова, за которой ты волочился два года назад, помнишь?
- Да прекрати чепуху молоть! – злился на него нетерпеливый Бальмонт. Ему так хотелось и от своего друга, язвы и пересмешника, получить подтверждение правильности его выбора и восхищение объектом его страсти. Но Брюсов медлил, как бы дразня его терпение.
- Шальная она какая-то… Во взгляде что-то испанское бросается, горячее, страстное. Она не еврейка, у тебя?
- Ты что?! – возмущённо в ответ вспыхнул Бальмонт. - Конечно, русская! Или казачка… Впрочем, не знаю точно... Родом из Малороссии. По городу Лохвица род.
- Так оттуда ж одни купцы еврейские сюда прут. И не смотри на меня так. По данным всеобщей переписи населения от января этого года, в твоём любимом городке Лохвица Полтавской губернии насчитывается 2465 евреев, что составляет 52% населения городка. Я специально проверял. И вся коммерция в их руках. Мельницы, лабазы, пивоварни, шинки. Свои синагоги с раввинами, своя типография, газеты, гостиницы, все бакалейные и ювелирные лавки, три аптеки, две кофейни, баня, две булочные и ссудо-сберегательное товарищество. Есть даже свой и единственный в Лохвице еврей-лесозаводчик. Откуда там быть русским, я тебя умоляю!
- Ну и что из этого? Она ж не там родилась, а в Петербурге.
- А выглядит, как еврейка из-за черты осёдлости.
Бальмонт гневно посмотрел на Брюсова.
- Не знал я, что ты такой антисемит, брат. С социалистами, вроде дружишь. А сам… Вон, твой приятель Шулятиков, который читал нам ещё в Кружке любителей западноевропейской литературы свой реферат «Роль женщины и дьявола в новеллах средневекового монаха», помнишь, ну который нам ещё понравился с тобой? Так говорят, заядлый из себя марксист и интернационалист.
- Ну, хорошо, или как испанка она у тебя, - поправился, сдавшись, Брюсов. - Такой же смуглый тип лица, такой же огненный блеск в глазах. Ну, прямо блеск страсти испанского фламенко. Она нам не спляшет сейчас, случайно? – съехидничал Брюсов.
Бальмонт разочарованно махнул на друга рукой, нежелающего поддержать его восхищения Миррой и, понимая, что не дождётся от него и похвалы для неё.
- Смотри, брат, как бы она не утянула тебя совсем в омуты своих жарких и тёмных глаз, - ещё предостерёг поэта слегка полушутливо, но скорее завистливо, его вредный друг.
- А когда это нам мешало? – усмехнулся Бальмонт.
- Ты прав, чорт! Бабник несчастный! – тоже засмеялся Брюсов. – Такая известная, а почему всё ещё конфузлива, как девочка? Смотри, зажалась вся. На карточка гораздо красивее, чем в жизни.
- Да ну тебя! – махнул рукой Бальмонт и отвернулся от него.
В конце вечера Константин читал своего «Дон Жуана». Читал, стараясь не глядеть на Мирру, но всеми интонациями прочтения завуалированно выражал именно ей своё поэтическое обращение.
«…Он будет мстить. С бесстрашием пирата
Он будет плыть среди бесплодных вод.
Ни родины, ни матери, ни брата,
Над ним навис враждебный небосвод.
Земная жизнь – постылый ряд забот,
Любовь – цветок, лишенный аромата.
О, лишь бы плыть – куда-нибудь – вперед, –
К развенчанным святыням нет возврата.
Он будет мстить. И тысячи сердец
Поработит дыханием отравы.
Взамен мечты он хочет мрачной славы.
И женщины сплетут ему венец,
Теряя все за сладкий миг обмана,
В проклятьях восхваляя Дон Жуана».
…
«…Я полюбил пленяющий разврат
С его неутоляющей усладой,
С его пренебреженьем всех преград,
С его – ему лишь свойственной – отрадой.
Со всех цветов сбирая аромат,
Люблю я жгучий зной сменить прохладой,
И, взяв свое в любви с чужой женой,
Встречать ее улыбкой ледяной».
…
«…Любовь и смерть, блаженство и печаль
Во мне живут красивым сочетаньем,
Я всех маню, как тонущая даль,
Уклончивым и тонким очертаньем,
Блистательно убийственным, как сталь,
С ее немым змеиным трепетаньем.
Я весь – огонь, и холод, и обман,
Я – радугой пронизанный туман».
Когда Бальмонт закончил читать он специально посмотрел на Лохвицкую. Взгляд её был задумчив, но передавал восхищение от услышанного. В радужке глаз переливались зернистые узоры какого-то драгоценного камня, отдавая колдовским мерцанием.
Он провожал Мирру домой. Отвёз в двухместных санях на извозчике. Долго ещё говорил ни о чём с ней возле его подъезда. Она ждала с его стороны каких-либо объяснений недавних бесшабашных поступков, быть может, даже каких-то очередных головокружительных признаний, но он оставил её в томящем неведении и ушёл как всегда изящно, как блестящий франт или разбивающий сердца и смущающий невинные души мерзавец. Ушёл, как говорят французы «filer ; l’anglaise», по-ангийски, не прощаясь. Поцеловал ей ручку и исчез в темноте.
А через несколько дней они вместе с Брюсовым завалились к ней в гости. Бальмонт накануне блудил где-то всю ночь, рано утром поднял с постели сонного и злобно-ворчащего друга и потащил бродить с собой по улицам, как три и даже два года назад, когда они, ещё не женатые оба, любили блуждать где-нибудь в Сокольниках, разговаривая бесконечно и упоённо о поэзии, заходили куда-нибудь греться или выпить по кружке пива, и обязательно такие прогулки, а равно как и встречи в их любимом кружке, которые они называли между собой не иначе, как «декадентские свидания», заканчивались у них всегда бессонными ночами, попойками или где-нибудь в трактире или даже в вертепе. На этот раз они не пили, потому что было утро, и Бальмонт уже был пьян какими-то своими бредовыми идеями. Они замёрзли и зашли погреться в книжный магазин, где на глаза им попалась новая модная книга. Это был толстый литературный сборник «Призыв», московского издательства, новенький, изданный в 1897 году в пользу престарелых и лишенных способности к труду артистов и их семейств, издателем которого стал известный актёр Малого театра Гарин-Виндинг.
- Гляди-ка! Мой сонет напечатали! – усмехнулся Бальмонт, пролистывая разрезанную демонстрационную книгу и отыскав на 112-й странице своё стихотворение. - «Библия» из моего сборника «В безбрежности». Ха-ха!
И откинув кудри своих длинных вьющихся волос он картинно продекламировал, закатывая глаза к небу
- «В тиши полуразрушенной гробницы
Нам истина является на миг.
Передо мной заветные страницы,
То Библия, святая книга книг.
Людьми забытый, сладостный родник,
Текущий близь покинутой станицы.
В раздумьи вкруг него, склонив свой лик,
Былых веков столпились вереницы.
Я вижу узел жизни – строгий долг –
В суровом Пятикнижьи Моисея;
У Соломона, эллина-еврея,
Любовь и жизнь одеты в яркий шелк;
Но Иов жизнь клянет, клянет, бледнея,
И этот стон доныне не умолк».
- Понял, как надо? Соломона назвал «эллином-евреем»! А ты тут на евреев готов всех собак спустить. Грубо, брат, проявлять к братьям нашим меньшим свой имперский шовинизм.
Сняли шапки, отряхнули снег с одежды и обуви и дёрнули за шнурок над дверью. В гостиной послышался мелодичный звон колокольчика.
- Здравствуйте, - промямлила опешившая горничная. – А барыня сейчас вас примут.
- Варечка, это ко мне? – выглянула хозяйка в коридор и, увидев, кто пришёл, улыбнулась, встречая молодых людей в каком-то возбуждении. – Здравствуйте, господа, пожалуйте в гостиную.
Мужчины, как галантные кавалеры, поклонились, раздеваясь в прихожей и подавая горничной свою верхнюю одежду.
Она была в длинном запахнутом капоте. Неприбранные её каштановые длинноволнистые волосы были красиво разбросаны локонами по плечам, ниспадая красивым водопадом, словно прочерченным блестящими на солнце,  золотистыми нитями.
- Только порядочные люди предупреждают о своём раннем визите, - буркнула она весело, провожая за собой гостей, когда уже горничная их не слышала.
- Миррочка, мы были рядом и грех было не зайти, - оправдывался Бальмонт.
- Я никого не жду так рано. Позвольте, я пойду переоденусь, - извинилась хозяйка и, усадив гостей в гостиной, удалилась в спальню.
- Как она тебе в домашней обстановке? – тихо спросил друга Бальмонт, загадочно подмигнув. - Можно сказать, почти в неглиже?
- Ты хочешь видеть ночной шёлк её нижнего белья? – усмехнулся другу Брюсов. - Мой друг, она была укрыта утренним капотом. Так делают все семейные дамы. Не выдумывай себе, пожалуйста, ничего лишнего.
Тут в комнату вошла преображённая хозяйка. Теперь она была в закрытом атласном чайном платье нежного каштанового цвета с золотыми вышитыми гладью розанами. Мирра прибрала волосы, подняв их в пучок и уложив, как луковицу, закрепила перламутровым гребнем.
– Смотри, какой мы тебе зато подарок принесли! – Бальмонт протянул ей книгу «Призыв» в чёрном твёрдом переплёте в 530 страниц.
- Ого! – воскликнула Мирра. – Вот делать вам больше нечего, как такие тяжести таскать! Однако за книгу спасибо!
Она тут же положила её на стол, достала изящный куп-папье или украшенный резьбой нож для разрезания бумаги, проворно и умело разрезала страницы в конце на оглавлении и с любопытством пробежала глазами весь список представленных авторов и их произведений. Конечно же она сразу увидела фамилию Бальмонта на первой странице оглавления, но не подав вида, читала дальше.
Наконец, она окончила читать список и подняла глаза на Константина, который ждал её взгляда и обжог его жгучим своим.
- Я поздравляю вас, господин Бальмонт, - холодно сказала она. - Вы с вашими заполошными гостями все в модной тенденции. И Чехов тут, и Немирович-Данченко, который Владимир, и Щепкина-Куперник, и вы. Вы даже впереди из всех. Прямо на белом коне. Ах незадача! - тонко, чтобы подстегнуть его самолюбие, съязвила она. – Как же это так?! Ольга Чюмина вас обскакала по теме «Дон Жуана»!
- Мой «Дон Жуан» лучше. Поэма просто ещё не окончена. Но в сборнике «Тишина», я вам обещаю, она выйдет.
- Когда уж мы дождёмся ваш новый шедевр? Да, господин Брюсов? – подъязвила она и над Валерием. – Ваших «Chefs d’oeuvre» он же не затмит? – намекнула и на его первый сборник «Шедевры», изданный в 1895 году и в пух и прах разнесённый критиком Бурениным.
- Кстати, господа, - обратилась она официально к обоим литераторам. – Я тут уже договорилась с московским издательством насчёт своего второго сборника. Думаю, в январе его выпустим. Мой второй том уже дозволен цензурою 16 ноября. Они мне сделали такой милый подарок к моему дню рождения.
И, нахмурившись и сверкнув на Бальмонта в красивом гневе своими огненными глазами, она добавила:
- Не то, что некоторые, присылают роскошные букеты с записками прямо перед носом ревнивого мужа, чтобы его взбесить и, чтобы он выплеснул свою ненависть на мою бедную голову, отравив мне весь праздник.
- А я буду в Петербурге издавать! – заявил Бальмонт важно, как бы не замечая и проигнорировав упрёки Лохвицкой. – Дорого, конечно, выйдет, но зато статусней. Столица! И теперь сам могу это себе позволить, без Урусова печатать, - похвастался он перед Миррой, что очень её задело, хоть она и постаралась не подать вида.
- А вы читали мои «Шедевры»? – удивлённо осведомился Брюсов у Лохвицкой.
- Нет, только критику, - продолжала обливать обоих гостей, словно желчью обиды, женщина.
- То, что господин Буренин так «лестно» обо мне отозвался, делает мне только честь. Кого он не ругал, скажите? Вы знаете, как он обозвал Бунина? «Ещё одной чесночной головкой в русской литературе».
Мирра не удержалась и брызнула девичьим смехом.
- А меня он сравнивает с испанским королем. Это дорогого стоит. Так что я прощаю ему его метафору о "нестройном обозе". Оно клише не станет. А вам, Мирра Александровна, я в следующий раз подарю свой новый сборник стихотворений, настоящий декадентский, который я назвал «Me eum esse» («Это я»).
Мирра прикусила нижнюю губку, ища повод, чем бы ещё насолить своим непрошенным и слишком самоуверенным и надменным гостям.  Снова обратившись к подаренной книге, она через некоторое время сказала.
- А между прочим, Кинстинтин Митрич, - умышленно она обратилась к нему по –простому, как слышала, так его называла её прежняя крестьянская прислуга, когда он был частым гостем у неё в 1895 году. – Эта Чюмина совсем недурно перевела «Дон Жуана» из поэмы Коппе. Вот только послушайте, как выразительно сформулировано.
И она прочитала красивым лиричным голосом с нежным захватывающим оттенком.
- «Лучи, угасшие от моего дыханья!
;Измятые моей рукою лепестки!», - так она называет жертв его неразделённой любви.
- А его, послушайте, как красиво назвала: «Художник, поэт наслажденья»! Браво! И вот здесь красиво сказано:
«О, призрак роковой тоски и пресыщенья!
Какие ужасы несёт с собою день!
В благоуханье роз мы чуем запах тленья.
;И на светилах видим тень.»

- Ну и концовка – блеск:
«В любви была для вас и высшая отрада.
Всё в мире вне её — страданье иль обман.
Не испытать её — вот в чём мученья ада,
;И в жизни их изведал Дон-Жуан!»
- Замечательный перевод! – восхищённо воскликнула Мирра.
- Да нет, весьма слабый и очень посредственный перевод, - невозмутимо сказал Бальмонт.
- Да, простите! – сказала игриво-язвительно Лохвицкая. – Я же совсем забыла, что перед нами знаток этого коварного искусства обольщения, соблазна и похищения сердец. Однако, как это в голове не укладывается, Константин Дмитриевич! С одной стороны – ваша «Библия» на страницах «Призыва» с другой - то, что вы вчера нам читали. Словно два разных человека нам это написали.
- Это к вопросу о двойственности человеческого тела, Мирра Александровна,- сказал Бальмонт. – Мы с Валерием много на эту тему философствуем. И посещаем специально для этого многие учреждения.
- Да, чёрте где шляетесь, наверное, - весело сказала она. – И, видимо, в этих учреждениях, вы хорошо узнали природу этого великого соблазнителя. Не могли бы вы мне объяснит, глупой, чего же в нём находили все эти бедные влюблённые до беспамятства в него женщины?
Она устремила на него свои влажные, возбуждённые глаза.
- Я знаю, конечно, но вам пока не скажу.
- Маленькая я что ли еще для этого? – иронично усмехнулась молодая женщина.
- Я сам хочу попрактиковать это знание на женщинах, причём не сколько на русских, сколько на иностранках. Особенно мечтаю покорить испанок! Побыть немного Дон Жуаном на его исторической родине, где женщины более темпераментны и безотказны в любви, нежели в холодной России.
- Это почему же? – возмутилась Лохвицкая.
Бальмонт развивал свою мысль.
- У русской женщины меньше любовного темперамента, любовного пыла. Ей нужно меньше любви, чем женщине южных стран. Северная женщина в большинстве представительниц своего вида лишь позволяет себя любить, в то время как южная любит. Такой уж у неё древний, заложенный природой атавизм.
- Если вас так прельщают чужеземные женщины, - с холодным пренебрежением нахмурившись сказала Мирра, - то что же вы расточаете свой аромат соблазнов на русском языке. Пишите страсть им на оригинале, на языке Сервантеса и Лопе де Вега, рисуйте жирными плотоядными мазками Веласкеса своих Венер.
- А вы сомневаетесь в моём знании испанского языка? – гордо, словно принимая вызов, спросил Бальмонт и, изгибая брови. – Мы с моей женой прекрасно осваиваем этот язык.
Возникла некоторая заминка. Чтобы хоть как-то разбавить обстановку и занять собеседников разговором, Брюсов добавил от себя о книге «Призыв».
- Послушай, Монт! Здесь ещё наш завкафедры Сторож свой панегирик накропал «Воспоминание об Екатерине Второй».
- Да, это его прошлогодняя речь на торжественном заседании Общества Любителей Российской словесности, - пространно, собираясь с мыслями для диалога-дуэли с Миррой, ответил другу Бальмонт.
- Николай Ильич, титан! – уважительно сказал Брюсов.
- По мне так лучшей здесь звучит песенка куплетиста Лентовского «Птичка-невеличка».
И Бальмонт процитировал куплет песенки:
- «Прилетела птичка
Из далёких странъ
Сама невеличка
Да велик таланъ»
- Никого вам не напоминает?
Мирра улыбнулась его комплименту. В московских издательствах и журналах за ней закрепилось такое лёгкое прозвище с подачи поэта и переводчика Лиодора Пальмина. Она узнала об этом из переписки от своего друга юности, покровителя и старого писателя Василия Немировича-Данченко и поведала Бальмонту в своих письмах к нему заграницу.
- Скажите, Валерий, как вас по батюшке величают? – спросила тем не менее Брюсова Мирра, как бы игнорируя Бальмонта и показывая на него обиду.
- Яковлевич, - смущённо ответил Брюсов.
- «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос.
Евангелие от Матфея 1 глава — Библия — Новый Завет, - торжественно и глубокомысленно сказала Мирра. – А вы женаты, Валерий Яковлевич?
Брюсов покраснел и запнулся в смущении. Бальмонт поспешил ответить за него.
- Да, мадам. Увы он уже женат и не сможет составить компанию скучающим без мужей одиноким замужним женщинам,- язвительно уколол он её.
Между ними шла дуэль острых выпадов и взаимных обид, а Брюсов был случайным свидетелем этой язвительной схватки.
- Он в этом году женился на молоденькой гувернантке своих сестёр, чешке Иоанне, которую любя называет Эдой, - добавил Бальмонт.
- Но, я надеюсь, хотя бы он не бегает за чужими юбками, как некоторые безумствующие Дон Жуаны? – парировала Мирра, уязвляя самолюбие Константина.
- Дон Жуан, может быть и безумствующий, леди, - гордо ей отвечал Бальмонт, выпятив грудь, - зато он искренний в своих чувствах. А вот некоторые особо скучающие натуры, заманивают к себе безумных влюблённых своей скучающей страстью, а затем, чуть те приблизятся к ним, отравляют их ядом своей нелюбви и желчи циничной, отталкивают от себя, выпив всю их молодую страсть, и новых ищут жертв, как крокодилы. И прикрываются ещё невинной святостью, непогрешимостью целомудренных замужних дам, приличных, рядятся в святош, ханжи! С притворной добродетельностью! Укутываются мантией Христовых жён и страдалиц великих. А кто он есть, ваш Христос? – вспыльчиво прикрикнул заносчивый поэт. – Всего лишь лакей! Философ для нищих. Чтобы услаждать страждущих загробными сказками!
- Вы богохульствуете, господин поэт, - гордо сказала Мирра. – Зачем пришли вы в мой дом с таким сердцем? Чтоб святотатствовать в нём? Здесь вас услышать могут дети. И вообще, молодые люди, чем я обязана столь раннему вашему визиту? Должно быть, вы голодны, и напросились в гости, чтобы вас накормили? Я права? Варвара, - позвала она горничную.
Та заглянула проворно в гостиную.
-Принеси, господам пшёной каши, что от ребят осталась недоеденная. Да разогрей её. И малинового варенья, изюма, кураги наложи в блюдца. И пусть Матрёна нам сварит кофе.
Горничная поклонилась и ушла выполнять поручения барыни.
- Ну что, чем займёмся, ожидая кофе? - спросила она обоих мужчин. - А вы что же всё молчите, Валерий Яковлевич? Расскажите мне о своих творческих планах. Я привыкла, чтобы меня занимали.
Она старалась быть раскованной, чтобы он, Бальмонт, ни на минуту не усомнился в её холодности к нему. Тогда как на самом деле она горела как свеча при виде его. Он своим видом и речами, галантностью и даже чем-то внешним напоминанием ей её мужа, умел всегда смущать её покой, волновал и сердце, и тело. Только он, безответный её герой-любовник, как никто другой, мог развеселить её в долгие дни и часы духовного и физического одиночества, морального истощения и утраты сил, когда она от отчаяния, что вот так проходит её молодость, с не растраченным потенциалом её любви, нежности и страсти, увядала и меркла на глазах, месяцами не видя мужа. В такие времена от отчаяния, чувствуя, как пропадает отравленная тоской её молодость, она была готовы уже ненавидеть мужа, предъявить ему все накопившиеся в ожидании его претензии. Но вот появлялся Бальмонт и, словно факир-заклинатель змей, успокаивал в ней вставшую в боевую стойку кобру.
Конечно, она понимала в душе, что не будет с ним счастлива и что только блаженство сиюминутное подарит он ей в своих ласках, к которым настойчиво так стремится и требует взаимности.
Но, отравляясь его любовью, опьянев, как сладким вином, она разгоняла тоску им как лучшим средством от сплина. Видя, как он влюблёнными глазами пожирает её, как вздыхает, словно юноша, студент, как трепетно ухаживает за ней и готов исполнить любую её прихоть, любой каприз, конечно же она, как любая женщина, не могла быть равнодушна к такому бурному выражению чувств. Присутствие его её волновало, разгоняло кровь. А когда его не было, было горше и тоскливей вдвойне в колодце своей обречённой безысходности.
Подали кашу, потом кофе со сладостями. Гости разомлели в тепле и уюте и не собирались никуда уходить. Мирра смотрела на них поочерёдно своими бездонными глазами, пытаясь прочесть их потаённые мысли.
Брюсов, тщательно прожёвывая кашу, чтобы ненароком не выплюнуть ком, стал рассказывать о своих планах на творчество. Впрочем, это, на самом деле, нисколько не занимало Мирру, она хотела слушать своего главного гостя. Но он молчал, был грустен и задумчив.
- Я завтра уезжаю в Питер, - сказал он коротко наконец.
- Как? – воскликнули в один голос и Лохвицкая и Брюсов, оба по-своему рассчитывая на Бальмонта в ближайшие дни.
- Да. Надо с «Тишиной» пройтись по издательствам.
- А меня Аполлон Коринфский включил в литературную группу «Севера», - похвасталась Лохвицкая, борясь с волнением, которое вызвала новость о скором отъезде Бальмонта. – Он прислал мне свои книги. В одной из них, «На ранней зорьке», такие милые детские песенки. Теперь они заучиваются моими детьми, которые до сих пор воспитывались исключительно на поэзии Пушкина.
Дав ей договорить, но не слыша сути сказанного, Брюсов в свою очередь спросил Бальмонта:
- Как, ты уезжаешь так скоро? А наши планы, брат?!
- Какие планы? – нахмурился Бальмонт. Его огорчила сдержанно-холодная реакция Лохвицкой на новость отъезда.
- Антон Облеухов хотел завезти свои «Отражения»: оды, поэмы, лирику. А ты обещал ему дать свою рецензию. И помочь договориться с типографией Кушнерева на издание.
- Блин! Из головы вон! Совсем забыл, дружище! Ну ты не сердись! Прорецензируй его сам, посмотри, что к чему. Мне правда надо ехать. А вы, Мирра Александровна, не собираетесь в Петербург?
- Я?! – взволнованно задрожала Лохвицкая. – С какой целью?
- Вхождения в богему! – лукаво заявил Константин. – Познакомлю вас наконец с редактором «Северного вестника», этим плотоядным женолюбивцем, не пропускающим ни одной поэтической юбки, с Хаимом Флексером или господином Акимом Волынским.
- Я с ним знакома уж с год, - усмехнувшись, сказала Мирра.
- Как?! – удивился Бальмонт. – Когда это вы всё успеваете, леди?!
- Правда, пока ещё только в переписке.
- Вот! – подхватил поэт. – Но бойтесь к нему идти одна на очное свидание! Он паук сладострастия! Попадётесь в сети, не устоять. Я предлагаю руку – сопровождать вас к нему. При мне он побоится быть с вами неприличным волокитой. И потом, в Петербурге, говорят, будет устраиваться в начале декабря вечер литературно-артистического кружка для избранной публики. Приветствуется прочтение непечатных стихов. У вас такие имеются? Горячего, эротического содержания? Нет-с, очень жаль. А подаёте надежды людям…
- Кому это я подаю такие надежды? – нахмурилась Мирра, не понимая шутку Бальмонта.
- Многим, очень многим, страждущим душой и телом, - пошутил поэт. – Кстати, Мирра Александровна, а как вы находите этого Коринфского из «Севера»? Кто он там? Давно знакомы?
- Я знаю его ещё до замужества. Очень достойный молодой человек. Сейчас он редактирует «Север». Он мой добрый друг и давнишний поклонник.
- И сколько же ему лет?
- Он младше вас.
- Мальчик что ли?
- Не мальчик, но и не старик, в кого вы изволите, милостивый государь, рядить всех моих поклонников. Словно все они ровесники Полонского или Фета. А Аполлон Аполлонович чудесный человек. С добрым и чутким сердцем. Всегда готов помочь, галантно услужить даме.
- Слушайте, я кажется припоминаю его колоритную фамилию. Видел где-то мельком в «России» или «Русском богатстве». Откуда у него такая роскошная фамилия? Это псевдоним в стиле «чистого искусства»?
- Нет, - улыбнулась Мирра, - это дедушке его император Александр I дал потомственное дворянство и повелел именоваться Коринфским за выдающийся архитектурный проект «в коринфском стиле» при выпуске в Петербургской Академии художеств.
- Надо же какие интимные подробности о нём вам известны.
- Мы с ним переписываемся. Он с 1891 года живёт в Петербурге. Сейчас принимает активное участие в редактировании журнала «Север» и состоит помощником редактора «Правительственного вестника у Константина Константиновича Случевского, с которым очень дружен. Он очень добрый и весёлый человек. Отзывчивый и способный на самоиронию, что не часто встретишь среди молодых литераторов.
- Да я вас умоляю, сударыня! – забахвалился Бальмонт. – В нас этого добра, тоже хоть отбавляй!
- Он в шутку называет себя «присяжным литератором».
- Да он стихослагатель-ремесленник! – выпалил обиженно Константин. – Я, кажется, припоминаю его опусы, вроде этого, вот вертится на языке:
«Улыбается солнце… До ясных небес
С нивы песня доносится женская…
Улыбается солнце и шепчет без слов:
«Исполать тебе, мощь деревенская!..»
- А что такое «исполать»? – спросила Константина Мирра.
Но с ответом его опередил Брюсов, поспешив блеснуть перед красивой женщиной своей эрудицией, раз внешностью он уловил, что не привлёк её внимания.
- Это означает «слава», «хвала». Происходит от греческого выражения "Ис полла эти, дэспота" (;;; ;;;;; ;;;, ;;;;;;;). Переводится как "На многие лета, владыко". Вы разве не учили греческий в своём училище? – Брюсов посмотрел на неё с лёгкой иронией. – Тем более вы так увлекаетесь Сафо…
- Я оканчивала Александринский институт! – важно заявила Лохвицкая, хотя, когда она в нём училась, институт был ещё мещанским училищем для девиц недворянских сословий. – А это выражение, видимо, уже в византийской традиции, а не на древнегреческом языке эолийского диалекта.
- Ну что же, и нашему «парнасскому» Аполону исполать, горемычному! – подхихикнул Бальмонт.
И увидев страстно-возмущённое выражение лица Мирры, он продолжал.
- А что вы на меня так смотрите, Мирра Александровна? – рисуясь перед ней, заявил он. - Что вы думаете, я так восхищаюсь вашими корифеями от официальной императорской литературы? Да там одни вопиющие бездарности и откровенные банальности восседают на троне и не пускают истинные таланты туда пробиться. Сидят крепко старички. Упёрлись за свои места и привилегии, не выкорчевать. Вышвырнуть бы их с трона литературы – вот наипервейшая революционная задача символистов! Мы марксисты в искусстве. Социалисты духа! Мы за новое искусство! За новые формы, новые рифмы, новые ритмы. За новые идеи и образы!
- Я тоже люблю искать новое в поэзии, - сказала Мирра. – Но я не понимаю и не принимаю этого вашего эпатажа. Я считаю – грешно издеваться над уважаемыми людьми, над авторитетами, над нашими классиками.
- Я вас умоляю, какие они классики! – махнул рукой, скривив рот в усмешке Бальмонт, а Брюсов поспешно добавил, неуместно ляпнув и пытаясь встрять в их разговор или словесную дуэль:
- Тогда нам не удастся с вами разговаривать.
Мирра удивлённо-осуждающе посмотрела на него, потом перевела взгляд на Бальмонта.
- Вы несправедливы к Коринфскому, господин поэт! – гордо заявила Мирра. Он ваш собрат по перу, а вы его так жестоко охаиваете.
- А позвольте полюбопытствовать эти самые книги, которые он вам прислал? – спросил тем временем её Бальмонт.
- Извольте, - мадам Жибер встала из-за стола и пошла из гостиной в кабинет мужа, где была библиотека.
Мужчины остались на некоторое время одни и Бальмонт подмигнул Брюсову.
- Нет, серьёзно ты уезжаешь так скоро? Я думал, ты ещё хотя бы неделю останешься здесь. Побудешь, - сказал укоризненно Брюсов.
- Да я через неделю, может две, вернусь, - успокоил его Бальмонт. Ты не сердись. Мне б только эту «андалузскую лошадку» охомутать. Видишь, аркан закинуть на неё не удаётся. Резвая, строптивая больно. И всё-таки, как она тебе, серьёзно?
- Не понимаю, что ты в ней нашёл? - скептически проговорил Валерий. – По мне, так бездарная женщина. Это она, кажется, написала:
«Отчего ты так печален?
Ны-ны-ны-ны-ны-ны-ны
Оттого, что средь развалин
Мы любить осуждены»?
- Фи! Vulgairement! И потом, зачем у неё такой большой рот? Он портит её лицо.
- Рот, как рот, очень даже красивый ротик. А ты со своим «О закрой свои бледные ноги», тоже мне тут критик нашёлся! Со свиным рылом да в калашный ряд!
- Ну вот, - обиделся Брюсов. – А Облеухова поручаешь мне рецензировать.
- Да чёрт с ним, с твоим Облеуховым! – нетерпеливо ругнулся Бальмонт. – Подождёт, не переломится!
Тут в гостиную снова зашла Мирра. Но она пришла не одна. Она привела всех своих детей – трёх мальчиков. Младший, которому было на вид ещё не более года, совсем лялькой повис у неё на руках. Двое старших, смышлёные, любознательные, глядели на гостей непримиримыми стражниками, охраняющими свои рубежи.
- Знакомьтесь, господа, - нежно по-матерински сказала Мирра. – Это мои детки. Константин Дмитриевич уже знает двоих старших, а младшего, нашего Бяшку, увидит впервые. Старший мой Миша. Ему четыре с половиной года. Средний Женя. Ему три с небольшим. И младшенький, Володечка, ему недавно исполнился годик.
Старший из сыновей, похожий чертами на отца с домашних портретов, такой серьёзный и задумчивый мальчик, смотрел на гостей с какой-то холодной грустинкой в своих тёмных глазах. Евгений, светлая копия Мирры, с ясными глазами маминого разреза и с мамиными же красиво оттопыренными ушками, смотрел на свою маму, улавливая интонации её тембра. А младший Владимир, повисший на руках Мирры, глядел на гостей стеклянными глазками и хмурил бровки. В нём была какая-то общая причудливая наследственная помесь с добавлением чего-то и от дедов, и от бабок по всем четырём ветвям родни.
- Миша прочтёт нам из сборника стихотворений для детей «На ранней зорьке» Аполлона Коринфского, - сказала торжественно Мирра и, нагнувшись к ушку ребёнка тихо ему шепнула: «Только, пожалуйста, мой родной, без запинки, не как в прошлый раз, хорошо? Давай, как мы с тобой учили. Это очень серьёзные дяди, не позорь свою маму перед ними, сынок».
Мальчик взволнованно внял материнскому призыву и стал старательно и бойко тараторить:
- «Солнце и мама.
«Мама! Что такое – солнце?»
- «То, что ярко так блестит
И теперь к тебе в окошко
Улыбается – глядит!»

«А зачем оно так редко
Ходит к нам в окно смотреть?»
- «Потому, что солнцу надо
В день-деньской весь мир согреть!»

«Мама! Есть у солнца мама?»
- «Нет, родная!..»
«Кто-ж его
Приголубит и пригреет
В Божьем мире самого?!.»

Материнские глаза сияли счастьем и гордостью за своего ребёнка. Пока старший сын Михаил читал из сборника «На ранней зорьке», т рёхлетний Женя стоял с ним рядом и что-то повторял. А маленький Владимир, повисая на груди матери, улыбался Бальмонту.
- У, какой бутуз! – подмигнул ему и Бальмонт. - Сколько у него уже зубов?
- Уже восемь резцов прорезались, - умиляясь реакции Константина, сказала Мирра. – Два сверху, два снизу и по два боковых сверху и снизу.
- На то они и резцы, чтобы резаться, да, Малыш? – нежно улыбнулся ребёнку Бальмонт и младший сынишка Мирры засиял в ответной счастливой улыбке. - Как бы я хотел, чтобы твои дети читали и мои стихи! – мечтательно сказал Бальмонт.
- А кто тебе мешает? – улыбнулась Мирра. - Напиши для детей что-нибудь, и мы с ними будем с удовольствием читать и разучивать. Напиши хоть песенку какую-нибудь детскую или считалочку. Может хватит писать про сердцеедов-щеголей. Пора бы уже и остепениться. Ведь семейный же человек, вроде. А теперь Миша с Женечкой прочитают отрывок из «Песни ветра», посвящённой поэтом Боре Фофанову, - сказала Мирра.
Мальчики встали в шеренгу и стали заученно декламировать, причем младший из них забавно ещё по-детски коверкал некоторые слова, преображая их в сладкие, словно волшебные звучания.
«Отъ южнаго солнца,
Отъ лилий и розъ,
Отъ эльфовъ веселыхъ
Поклонъ я принесъ!
«Леталъ я далёко
Изъ нашей страны—
Узнать о здоровьи
Царицы-Весны,—
«Туда, где не знаютъ
Покрова снеговъ
Надъ зеленью мягкой
Шелковыхъ луговъ,—
«Где звезды сплетаютъ
Для солнца венецъ,
Где солнцу надъ моремъ
Построенъ дворецъ...
«Леталъ я и виделъ
Въ счастливомъ краю
Весну молодую,
Царицу мою...
«Въ блестящей короне—
На волнахъ кудрей,
Тепло разливая
Улыбкой своей,
«Въ ладье-колеснице,
На двухъ лебедяхъ,
Она проезжала—
Вся въ яркихъ лучахъ...
«Предъ юной Весною,
Надъ гладью степей,
Съ торжественнымъ гимномъ
Летелъ соловей;
«Завидевъ красотки
Нарядъ голубой,
Сбежались къ ней эльфы
Веселой гурьбой..,
«Надъ озеромъ встречнымъ,
Надъ зеркаломъ водъ
Затеяли эльфы
Сплестись въ хороводь
«Лесокъ по дороге
Попался,—въ лесу
Опять потешали
Царицу-красу;
«Тамъ былъ ей поставленъ
Цветочный шатеръ,
Тамъ— «славу» игралъ ей
Кузнечиковъ хоръ…»
- Браво! – улыбнулся Бальмонт и захлопал в ладоши. – Какие молодцы! Мамина гордость!
Брюсов, подыграв другу тоже немного поаплодировал, усмехнувшись. Бальмонт встал и подошёл к младшему сынишке, висевшему на груди матери и пускавшему слюни.
- Ой, Улыба моя! Всё-то мне улыбаешься! – он ласково потрепал ребёнка по щёчке.
- Ты ему понравился! – нежно сказала Мирра.
- Владимиром в честь Ленского назвали? – спросил Константин. – Будет поэтом!
Лохвицкая нежно на него посмотрела, счастливая, колдуя глазами.
Пришла няня и увела детей в детскую. На прощание мама обратилась к ним:
- Дети, что нужно сказать дядям?
- До свидания! – пролепетали малютки.
Мирра тоже вышла их проводить, а когда вернулась, то принесла четыре увесистых книги стихов Коринфского. Тут были «Песни сердца» (1894), «Чёрные розы» (1896), «На ранней зорьке» (для детей, 1896) и «Тени жизни» (1897).
- Вот, - сказала она, протягивая их Бальмонту. – А это труды автора декламируемых только что стихотворений.
Бальмонт жадными глазами впился в них, нечаянно или специально коснувшись ладоней Мирры, когда она ему передавала книги. А Лохвицкая, снова грациозно присев в кресло гостеприимно заговорила с Брюсовым.
- Скажите, Валерий, как вам мои дети? – при этом она, как волчица, защищающая своё логово, впилась в него глазами.
- Славные ребята, - конфузливо промямлил Брюсов, не зная, что сказать.
Довольствуясь и этим высказыванием, принимая его за полноценную похвалу от этого малословного гостя, Мирра продолжала его пытаться разговорить.
- Скажите, а вы бывали когда-нибудь в Петербурге? Я родом оттуда и скучаю по моему родному городу.
- Да, - важно отвечал, набивая себе цену Брюсов. – В самом начале этого года.
- Ну и как вам столица?
- Петербург мне показал свою красоту в магазинах, в лестницах и в трубах. Я думаю, художникам пора нарисовать его современную архитектуру. Петербургские женщины типичнее наших москвичек. Там есть особый стиль, особый шик, чего нет у нас. Мужчины, наоборот, сбиваются на жалкий тип уличного вивера. Разврат в Петербурге красивее, но нахальнее. Невский широк и длинен, а вечером он переполнен уличными прельстительницами... Впрочем, вообще Невский такая могучая артерия, что все остальные улицы имеют значение лишь по отношению к нему. Есть еще красивые проспекты — Литейный проспект — есть улицы важные, торговые, как Гороховая — или дерзко-самоуверенные— вроде Вознесенского проспекта, но все они второстепенные. Не то, что у нас, где нет владыки, а царствуют улицы аристократы. У нас прямо олигархическая республика! Да, познакомился ещё лично с поэтом Сологубом. Знаете такого? Тоже в символисты себя записывает. Живёт в трущобе Петербурга близ центра. Щербаков переулок знаете? Дом № 7.  Грязный такой домишка с вонючим двором. Взбираться в кв. № 18 пришлось мне по узкой, залитой ничем не отличимой от чёрной лестнице, наконец, на самом верху прочел я на двери: „Акушерка Тетерникова“. Представьте себе. Это его сестра, неопределенных лет девица. Поговорили с полчаса. Довольно официально.
Тут страстно Бальмонт вмешался в разговор.
- Ну и что же, Мирра Александровна, тут вы мне предлагаете интересного у этого бедолаги Коринфского? Печатается у Клюкина. Анонсирует сборник «Современная русская поэзия» с портретами и автографами поэтов, где нет меня, но лицезрею вас, а равно всех и ваших старичков.
- Внимательно смотрите, - улыбнулась Мирра. – Под Афонасьевым не вы ль?
- А, Фофанов, Афонасьев, Бальмонт. В четвёртом томе вместе с вами, какое счастье! Только вы почему то в нём под девичьей фамилией обозначены. Что скажет муж?
Мирра посмотрела на него возмущенно.
- Меня так публика скорее знает. А вам зачем же Аполлона Аполлоновича попрекать, что вас не включает в сборник?
- Позвольте! А он у меня портрет и автограф не запрашивал!
- Значит, ещё запросит. Ведь не в первый том.
- А вы ему свой портрет высылали уже?
- Я, да.
- Странно…
- Чего ж тут странного? – удивлённо пожала плечами Лохвицкая. – Он попросил, я ему выслала.
- А мне вы не соблаговолите подарить свою фотографическую карточку? Так хочется порой вас видеть рядом, а вас нет, - с томным взглядом пролепетал поэт.
- Зачем же вам моя фотографическая карточка? – смутилась молодая женщина.
- Во внутреннем кармане я буду всегда её носить с собой, как талисман, как мой кулон волшебный, как оберег, что счастье мне хранит!
- У меня сейчас нет свободной. Но муж приедет, я вам приготовлю. Ну, как вам сборники Коринфского?
- Так… Я остался холоден. Отсталый вкус, избитый стиль.
- Как?! – возмутилась, защищая имя своего отсутствующего друга, Мирра. – Прочтите вот это. «Греза умирающей» из «Песен сердца». Страница 8. Разве не трогает сердце? Не волнует душу?
Бальмонт пробежал глазами предложенные его вниманию стихи.
- Банально. Старые, как мир, образы и формы. КрасавЕц с кольцами кудрей смоляных лезет ночами лобзаться к трепещущей девице. Чего тут нового? Что может трогать сердце? Разве что также хочется, вслед за этим молодцом полобзать уста и ланиты той трепещущей красотки.
- Как же вы можете быть несносны и вульгарны, господин поэт! – капризно рассердилась на него Мирра. – А я вот хочу себя попробовать в драме. Кто знает, быть может, мне ещё и Грибоедовскую премию присудят.
Молодые люди переглянулись, каждый по-своему воспринимая это заявление поэтессы.
- Я считаю, - ответил за обоих друзей Бальмонт, - что настоящая слава поэта, его величие и признание, не в сиюминутных современных наградах, не в элитарных симпатиях каких-то ничего не видящих вокруг себя эстетов, а в том, будут ли его читать и ценить потомки, большие массы людей.
- Но как это узнать нам, не получив признания среди грандов литературы, среди издателей и читающей и разбирающейся в поэзии публики, не завоевав их расположения? – спросила Мирра. – А массам мы зачем? Они в трудах свои справляют нужды и к звукам арф лирическим глухи. Нет, им мы не нужны. И не для них мы пишем. А для души, лишь страждущей, как мы, чтоб осветить ей путь во тьме исканий и голод ей духовный утолить. Вот для кого все наши сочиненья. И я о том стихами говорю!
Проговорив этот экспромт, Мирра улыбнулась гостям.
- А поедемьте со мною в Петербург, Мирра Александровна, дорогая! – в ответ вдруг стал умолять её Бальмонт.
- Как?! – удивилась она. - Я не могу вот так сразу сорваться и поехать, - смутилась Лохвицкая. – У меня дети, хозяйство. И потом, мне надо у мужа разрешения спросить.
- Решайте с мужем скорее! Я вас буду ждать в столице. Поеду знакомиться с вашим Коринфским.
- Он станет и вашим добрым другом, - улыбнулась Мирра. – Вот увидите! Вы подружитесь. А нет, так я вас познакомлю ближе и подружу. Обещаю.
- Так, стало быть, вас ждать в столице? – пытливо заглянул ей в глаза влюблённый Бальмонт. – Надо же вас солидно представить этому пройдохе Волынскому-Флексеру. А то за дёшево у вас строчки попросит. Я этого скупердяя знаю!
И хоть ответные выражения молодой и замужней женщины в духе общепринятого этикета ничего кроме неопределенности не выказывали, её выдавали глаза. Они сияли страстным согласием.
- Пойдём, Брюс, - вдруг стал подгонять на выход своего друга Константин. – Не будем даму утомлять своим вниманием чрезмерным.
- Я была очень рада вам, господа, - встала их провожать Лохвицкая, как они стали собираться.
Галантно попрощавшись по этикету, молодые люди ушли. А молодая женщина, скрываясь за шторами, ещё следила за ними на улице, как они ловили «ваньку» у её дома.
- Кавалеры! -  с иронией, но нежно сказала мадам Жибер.
А молодые люди, сев в двухместные сани, поехали по заснеженной Москве. Тут только Брюсов выдохнул и набрал свежего воздуха в полную молодую грудь.
- Фух, брат! Ну и задал ты мне задачку! – воскликнул он весело. – Сидеть битый час у этой скучной дамочки. Я бы лучше пива с тобой попил или пошлялся бы где-нибудь в парке, как в былые годы! А то время переводить на такие дохлые визиты, нашему брату, женатому человеку, постыдное дело.
Брюсов, понимая, как нравится Бальмонту Лохвицкая, приревновал его к ней. Эта женщина неприятно отдаляла от него его друга.
- Брюс! – под скрип саней весело говорил с красным носом, словно Дед Мороз, Бальмонт. – Ну так всё-таки, как она тебе, из себя, а?! Ведь настоящая красавица, правда?!
- Не знаю. Это как у Тургенева в «Записках охотника»: «Ах, на вкус и цвет товарища нет!». По мне, так, что-то рыбье у неё со ртом. Рот рыбы…
- Может, русалки? – нежно думая о ней, пошутил Бальмонт.
- Или лягушки, - продолжал специально унижать Лохвицкую в его глазах Брюсов.
- Тогда царевны-лягушки! – защищая её, раздражённо уже заявил Константин.
Ему было неприятно копание Брюсова в чертах любимой им женщины, какое-то болезненно-назойливое, слишком придирчивое, привередливое.
- Ничего ты не смыслишь в женской красоте! – хлопнул его по плечу Бальмонт.
Брюсов что-то тихо буркнул в ответ на «отвяжись». Лохвицкая ему самому очень понравилась, но ему хотелось уязвить товарища в отместку за пренебрежение другом после годовалой заграничной разлуки, а еще более было просто стыдно признаться кому-либо, что она ему понравилась. Он покраснел, но украдкой отвернулся, спрятав стыд и позор од насмешек, а то ещё, не дай Бог, и ревности друга.
- Это богиня, брат! – продолжал на ветру восхищаться Миррой Бальмонт. – Русская Сафо! А как талантлива – прелесть! Нет, брат, наши жёны по сравнению с ней – зачуханные «синие чулки», уж ты не обижайся! Что моя купчиха-переводчица, что твоя гувернантка-затейница, ей в подмётки не годятся! Зачем такой выбор мы сделали с тобой скорый и паршивый?! А второй такой нет, как Мирра. И нам не досталось такого счастья. Ты пойми! Она, не просто женщина-поэтесса, что уже само по себе диво. Она Жар-птица, брат! Вымерший, исчезнувший теперь совсем вид. Вытесненный более хваткими, практичными, но приземлёнными существами женского рода, более земными, как они любят себя называть, а я бы их назвал – земноводными! Жабы и лягушки – современные обыкновенные женщины, думающие только о земном, насущном и квакающие нам на мозги. Они не способны вознестись от земной жизни в небо своей мечты. Да они и не имеют его, этого неба, вовсе! Мечты земноводных так же, как и они сами, приземлённы, стоят поганым туманом над болотом обыденной жизни, где бурлят и клокочут миазмы ядовитых испражнений земных нужд и потребностей. Живущие в этом болоте и дышащие его угарным смрадом, невольно отравляются им, заражаются и становятся лишь нужниками-функционалами, забыв напрочь о красоте, которая отмирает у них за ненадобностью, подобно хвосту, бывшему у древнего человека рудиментарным органом и отпавшему в конце-концов.
- К чорту! – делая упор на «о», сказал Брюсов. – Я своей женой доволен. Пойдём, выпьем! – соблазнил он друга.
- А, пойдём! – махнул на всё отчаянно рукой Бальмонт.
И долго ещё в трактире говорили они о ней.
- И всё-таки, чтобы ты мне не говорил об этой своей колдунье, я так тебе о ней скажу, - заявлял в пивной уже пьянеющий и от того наглеющий Брюсов. - Жадный у неё рот, вампирский. Она будто хочет высосать всю твою кровь.
На что Бальмонт пылко обижался, ещё более пьяный.
- Дурак! Это чувственный рот сладострастной вакханки. Ты обратил внимание на её фигуру, её малую и высокую изящную грудь, её линии округлостей бёдер, её плоский чашеобразный живот?
Брюсов пожал плечами:
- Всего лишь утянут корсетом…
- Нет! – страстно не согласился Бальмонт, так что даже на него косо посмотрел лакей, думая, что ему не нравится пиво.  - В ней возрожденная настоящая первобытная эллинская красота богини, - продолжал восторгаться Лохвицкой Константин. -  А какое лицо! Овал щёк! Скулы! Контуры подбородка! Всё исполнено грацией, божественной гармонии линий и их совершенства. А глаза. Это чудо какое! Сколько в них загадочных переливом оттенков и интонаций, сколько звучания мелодии души, сколько, сколько страсти, огня! Глаза богини!
- Э, да ты влюбился в неё не на шутку, - хихикнул Брюсов, наливая другу ещё.
- Да, я влюблён и хочу возгласить всему миру об этом великом моем чувстве! Клянусь тебе, брат! Что следующий свой сборник я посвящаю Ей! Моему кумиру, на который я молюсь своими стихами, моей Музе, которую я люблю и зову в своих желаниях и самых горячих снах!
Бальмонт брал поданную ему кружку и, жадно глотая пенный напиток, причмокивал сладостно и ещё бормотал себе в утешение:
- Словно вычерченные тонким художником и знатоком женской красоты линии её скул, подбородка, губ. Эти брови. О что за, право, прелесть эти брови! Словно веточки молодой сосны. А завивки и колечки её волос на шее! Всё божественно красиво!

***
Словно по следам вчерашних гостей, пришёл на следующий день к ней и Бунин. Они так и продолжали между собой приятельствовать с самого первого дня их знакомства возле редакции «Русской мысли», и называли друг друга исключительно, как уж у них повелось, уменьшительными именами, хотя всегда как будто иронически, с лёгкими и подстёгивающими шутками друг над другом.
— Миррочка, дорогая, опять лежите? – спросил он её весело.
— Опять, - устало проговорила Лохвицкая с книжкой в руке. Она полу лежала на софе из красного дерева с обивкой зелёного бархата и даже не встала, чтобы поприветствовать его.
— А где ваша лира. Тирс, тимпан?
Она вяло улыбнулась его шутке:
— Лира где-то там. Не знаю, а тирс и тимпан куда-то затащили дети…
- Что-то вы вяленькая, больно сегодня, матушка! Не пойти ли нам прогуляться немного? Погода чудесная! Морозец лёгкий. Солнышко. И детишек ваших можно с собой взять всех на прогулку. А?! Снежок пушистый блестит, как в зимней сказке. Помню, как он таял на ваших ресницах, когда мы с вами познакомились. А вы, как Снегурочка были тогда, в меховой своей шубке.
- Ай, Ванечка, что-то ваша Снегурочка неважно себя чувствует сегодня. Давайте, как-нибудь уж в другой раз, - Мирра с извиняющейся улыбкой посмотрела на него.
- Я, знаете, зачем к вам пришёл? – перешёл сразу к делу торопливый с неуёмной своей энергией гость. – Хотел попросить вас задобрить Коринфского… Понимаете, я написал ему много в «Север» по разным рубрикам. А он… Хоть и включил меня в список авторов журнала, но в печать берет неохотно и мало, и торгуется всё с оплатой, как последняя торговка на толкучке. Ей богу!
- А я чем вам могу помочь, дорогой Ванечка? -устало его спросила Мирра. 
- Вы же мне рассказывали, что он вам старинный ваш друг, можно сказать, с девичества. Так вы бы уж как-нибудь за меня ему сказали словцо.
Мирра поморщилась. Она терпеть не любила просить за кого-то. Считала, что человек сам должен пробивать себе дорогу, сам быть кузнецом своего счастья.  Она неохотно кивнула, а про себя подумала о Бунине укоризненно: «Вот тоже корыстный человек, завистливый, пыжится из себя, пролазит везде. Костя говорил даже про него, что он упрашивает Чехова походатайствовать за него на новую Пушкинскую премию. Какой настырный торопыга! Все используют свои связи или свое служебное положение в личных корыстных целях. Этот - мои знакомства. А Плошка…», - тут Мирра улыбнулась, вспомнив, как Коринфский на её вопрос, как его в детстве называла мама, робко сказал, покраснев: «Плоша».
Теперь и она про себя его так называла. И он, этот Плоша, тоже использует своё служебное положение редактора журнала. Его ухаживания стали ещё более настойчивые,  хотя всё так же нелепы и смешны для неё. «На что он надеется?» - думала о Коринфском Мирра. «Не понимаю. Он блоха,  или клоп, по сравнению с моим мужем-орлом! И до Бальмонта ему далеко. Хотя тот тоже всего лишь мотылёк или трутень, которому бы только кружить над цветами да пить чужой нектар, приворовывая его украдкой».
Мирра высоко подняла подбородок и глядела на Бунина оценивающе, свысока. Её тёмный взгляд обволакивал его, пытаясь открыть для себя самую суть его заветных, самых сокровенных желаний и помыслов. Она не слушала, что он говорил. Обычный, видимо, свой снисходительный трёп, которым он забалтывал многих недалёких умом и хорошеньких женщин.
На миг она отвлеклась от своих размышлений. Бунин с весёлой и противной какой-то самодовольной улыбкой настойчиво звал её из забытья в реальность.
- Миррочка, ау! Я здесь! Вы что там, наверное, стихи сочиняете? Так подождите немного. Поговорите со мной. Вам никто не говорил, что у вас кожа, как крымское яблоко? Такой же цвет, матовый, ровный…
Она вяло улыбнулась его комплименту. Она чувствовала себя разбитою в эти дни, после ухода Бальмонта. Как будто какой-то энергетический вампир высосал из неё все силы. Упадок был в ней не только физических, но и моральных сил. Ничего не радовало. Не хотелось ни к чему стремится. Не хотелось жить.
-Нет, устало улыбнулась Мирра какой-то печально-натянутой улыбкой. - Не говорил. Да я и не бывала в Крыму никогда. Там хорошо?
- Ещё бы! - восхищенно отозвался Бунин.
В них обоих была разительная перемена после недавней встречи на литературном вечере у Бальмонта. Тогда наоборот, Мирре хотелось жить и любить, а Бунин был чем-то озабочен и печален. Теперь же он искрился по -весеннему радостью молодости жизни, а она ощущала какой-то могильный холод в груди. Будто тугой обруч тоски стягивал ей грудь так, что было трудно вздохнуть.
Напоследок, перед самым уходом, Бунин театрально хлопнул себя по голове.
- А что приходил-то? Да! Поздравить Вас с Пушкинской премией! Вы большая умница! Пишите ещё. И смелее, смелее!
- Merci, - натянуто она улыбнулась и, откланявшись и кое-как спровадив, закрыла за ним дверь.
***
Решилась! Она едет за ним в Петербург. И будь, что будет! Сама. Отринув стыд и не боясь издевательских толков.
Мужа, как снег на голову, нагрянувшего накануне из командировки, оставила дома в Москве, с детьми и выписанной им откуда-то из обрусевших французов молоденькой гувернанткой, пребывать в неведении о главной цели своей поездки. При этом, не без того, прошла опять сквозь строй унижений, ненужных объяснений внезапно нагрянувшему мужу, холодному, даже после разлуки, что едет договариваться с издательствами о печатании её новых стихов и в литературный кружок читать свои произведения, побыть в лучах славы пушкинского лауреата. А муж даже не поздравил с наградой, а наоборот объявил ей, как в наказание за её такое вольное поведение, позорящее его перед своим отцом, что он не повезёт из-за неё летом семью на море в Крым. И они, как и в прошлый год, будут довольствоваться лишь скромной дачей в Пушкине по Ярославской дороге. Впрочем, Мирра была несправедлива к мужу и лукавила в своих обидах, считая их летнюю подмосковную резиденцию скромной. В Пушкино был элитный дачный посёлок, называемый «Лесной городок», где проживал московский beau monde. Банкиры, фабриканты, архитекторы, промышленники и крупные пайщики российских мануфактур строили там себе роскошные дворцы с резными наличниками. Бонтонная публика любила гулять в местном общественном парке, ходила купаться в разделённые по половому признаку купальни на речки Серебрянку и Учу. На станции был построен каменный вокзал, а в парке деревянный летний театр, куда с антрепризами всё лето приезжали знаменитые артисты московских театров. Улица Старая Просека, ведущая в село Пушкино со станции, была застроена особняками и повсеместно налепленными в угоду богатым жильцам магазинами. Фабрикант Рабенек, князь Вадбольский – были соседями «скромного» страхового служащего Евгения Жибера, который любил играть с ними в теннис по вечерам, а жену звал покататься на лодке или на лошадях, от чего она деликатно всегда отказывалась под предлогом мигрени. Место там было уютное. В прошлом году они снимали дачу за полторы тысячи за сезон. Она так и не поняла у кого. Не то у купца Шишкина, не то у знаменитого танцовщика из Большого театра Владимира Алексеевича Шашкина, преподавателя танцев во многих московских учебных заведениях и одного из членов-учредителей «Общества для призрения престарелых артистов», или даже какого-то одесского цензора-перлюстратора Афанасия Васильевича Шашкина, работающего в цензуре иностранных газет и журналов при Одесской пограничной почтовой конторе и поднакопившего себе на домик в Подмосковье стоимостью, как сказал ей муж, профессиональным глазом оценив обстановку, в пределах пятнадцати тысяч рублей. Дача была меблированная, только без электричества, как, собственно, и весь посёлок, и располагалась, с одной стороны, рядом с новеньким летним театром, а с другой, выходила прямо на берег Серебрянки. Свежий воздух, еловый лес, речка под боком, природа на любой вкус. Что ещё нужно, казалось бы, уставшему от города обывателю для счастья? В парке дорожки, беседки и скамейки, в Летнем театре бильярд с кегельбаном. Есть даже своя танцплощадка, которую почему-то все дачники презрительно называли «мещанской», что повелось, видимо, из-за моветонного и грубого сброда простолюдинов, наплывающего сюда по вечерам из окрестных сёл. По ночам какие-то шальные пейзаны били стёкла на парковых газовых фонарях, а местная полиция, усиленная на летний сезон в составе, свистками их разгоняла в ночную тьму.
Но не такой романтики хотелось и ждалось Мирре от лета, её любимого времени года. Душа и тело её рвались к югу, к знойному солнцу, дышащему негой и истомой воздуху и ласковому тёплому морю, баюкающему и услаждающему слух ласковым шелестом набегавших на берег волн. А муж, как казалось Лохвицкой, специально ей этого не давал, чтобы позлить. Потому и не ожидала она от Жибера ничего хорошего, после таких сцен, какие он ей учинил перед своим отъездом в командировку. Такое поведение мужа раскрывало его перед ней с совершенно незнакомой ей стороны. Перед самым своим отъездом, она вдохновлённо села писать впервые драму «На пути к Востоку», в тайне от всех мечтая, что может быть фортуна соблаговолит ей и в получении драматической Грибоедовской премии. Теперь нужно было набираться впечатлений для этой драмы. Впрочем, драмы ей хватала в жизни не меньше.
Она ехала вторым классом, в жёлтом вагоне, сидя на мягком диване с красочной обивкой яркого цветного сукна. Что передумала она в поезде, когда летела сквозь стылую декабрьскую заснеженную ночь к нему! Оставив позади все сомнения, теперь она была готова на всё, даже уйти от мужа с детьми, если только Он примет её в таком положении, возьмёт в жёны. В последнее верилось с трудом, с учётом его взбалмошного характера, лирического непостоянства и неуравновешенности, а также его материального положения, которое сильно поправилось только благодаря капиталу его новой жены. Незримое присутствие этой его новой жены, этой третьей мрачной особы, соперницы, сильно огорчало молодую женщину и вместе с унылыми пейзажами за разукрашенным морозными узорами окном вагона, наводило на неё грусть и тревогу. Но сердце, пылкое, рвущееся вдаль, к любимому, к новой свободе, к новой жизни, гнало её дальше, только вперёд.
«Напои, подари мне забвение,
Нежной трелью стихов усыпи,
Сердце мне услади обольщением
Ненасытной и жадной любви», - стучали колёса поезда и лезли в голову от перестуков такие вздорные строки.
В Петербурге она разместилась у мамы, дав ей заранее телеграмму, чтобы та её встретила. Предстояло сделать кое-какие визиты, официальные и не совсем, пока наконец в третий вечер её пребывания в столице, на горизонте её внимания, долгожданный не появился Он.
Бальмонт увлёк её вихрем новых событий. Он повёз её в Александринку. Имперский театр, вид царской ложи и молодой четы монархов, окрылил Лохвицкую. На следующий день был визит в «Северный вестник». Редактора не оказалось на месте, и Бальмонт решил разыграть с ним злую шутку. Он попросил её оставить Волынскому записку, что она в Петербурге и ждёт его к себя для знакомства, указав адрес квартиры, которую снял в центре Константин. Ответ не преминул быть доставлен с курьером вечером:
«Наслаждаюсь мыслью о нашем свидании. Позвольте прийти к 9? Если бы Вы были добры до конца, Вы известили бы меня о Вашем намерении приехать в П – из Москвы и тогда я был бы готов еще вчера. Однако, это ведь не важно, – важно то, что через несколько часов я буду иметь удовольствие беседовать с Вами.
Сердечно преданный,
А. Флексер»
- О, сладострастный гад! Почуял добычу, - обнюхав его записку, злорадно воскликнул Бальмонт. - Мы проучим этого стервеца. Я явлюсь на свидание, словно Мефистофель к Фаусту, в облике чёрного пуделя. Ха-ха-ха! А ты держись с ним, как Гретхен. Вопросы ставь остро об его намерениях.
Бальмонт спрятался в другой комнате, оставив Мирру сидеть за столом в его квартире и ждать Флексера-Волынского. Через некоторое время в прихожей после звонка колокольчика появился сам ожидаемый, в двубортном пальто с каракулевым воротником и в каракулевой маленькой шапке, напоминающей чёрную раввинскую кипу, с блуждающим взглядом лукавого знатока затаённого сластолюбия.
- Здравствуйте, Многоуважаемая Мирра Александровна! – слащаво воскликнул он, приближаясь для приветственного поцелуя в щёку.
Однако молодая женщина целомудренно отстранилась от такого его неформального приветствия, вежливо улыбнулась ему и пригласила пройти в комнату.
- Что же сподвигло вас приехать к нам, в Северную Пальмиру именно сейчас? – ухмыльнулся в своих многообещающих догадках редактор «Северного вестника».
- Видите ли, многоуважаемый Аким Львович, - волнуясь от того, что он так нахально и откровенно разглядывал её фигуру, стыдливо прячущуюся от его жадных глаз под закрытым обеденным платьем и тщетно отвлекающую его плотское внимание брошью-бабочкой с вишнёвыми альмандинами, приколотой чуть ниже левого плеча, - стеснительно начала Мирра, словно перед строгим учителем нашкодившая ученица, - меня влечёт желание опубликовать свои новые и как бы это сказать, непечатные стихи.
- Да? – удивился Волынский, скользнув плотоядным взглядом по её груди.
- Да, - поёжилась от этого взгляда, словно взгляда Кощея на украденную им красавицу, Лохвицкая. - И в «Севере», где я обычно печатаюсь, у меня их не примут. Но ваш журнал, пользующийся популярностью у всех вольнодумцев и в связи с этим и более раскрепощённой стилистикой, я думаю, будет заинтересован в публикациях данных стихов.
- А что за стихи? – жадно спросил редактор. – Вы мне высылали их?
- Нет, но я их привезла с собой…
- Удостойте же вниманием! – обрадовался Флексер.
- Вот, пожалуйста, - скромно протянула поэтесса ему исписанные красивым почерком альбомные листы.
Волынский жадными глазами, словно клещ в тело женщины, впился в её строки:
«ПЕСНЬ ЛЮБВИ
Где ты, гордость моя, где ты, воля моя?
От лобзаний твоих обессилела я…
Столько тайн и чудес открывается в них,
Столько нового счастья в объятьях твоих!

Я бесстрастна была, безучастна была,
И мой царский венец ты похитил с чела.
Но сжимай, обнимай – горячей и сильней,
И царица рабынею станет твоей.

Ты был кроток и зол, ты был нежно-жесток,
Очарованным сном усыпил и увлек,
Чтоб во сне, как в огне, замирать и гореть,
Умирая, ласкать и от ласк умереть!»


- О-у! – сладострастно воскликнул он, причмокивая и пуская слюну, которая в уголках его рта раздула противные пузырьки. – Брависсимо!
И снова, как коршун, накидывается на трепещущую жертву, накинулся на новые строки:
«ПЕСНЬ ЛЮБВИ
Целовать, целовать, целовать
Эти губы хочу исступленно я!
Пусть влюбленные, неутоленные,
В наслажденье сольются сердца!
Целовать, целовать без конца...

Мы потушим огни. Мы одни.
Минет ночь. И рассудку подвластная,
Вновь бесстрастная, вновь безучастная
Я застыну, как в прежние дни.
Друг мой, тайну мою сохрани.

Отдохни на груди у меня.
А наутро, от ласк утомленная,
Но влюбленная, неутоленная
Я растаю, как пламя огня,
Я угасну с дыханием дня.»

- Ещё одна песнь любви? – восхитился он. Да сколько их у вас, одна другой горячей! Так какую ж прикажете разбирать?
- Какая вам более подойдёт…, неуверенно пролепетала молодая женщина.
- Мне нравятся обе, но, видите ли, дорогая Мирра Александровна, у нас все полосы заняты на ближайшие номера. Нет места, к сожалению. Увы, - он театрально развёл руками. – Но я могу, разве что, кого-нибудь убрать из запланированной вёрстки. Только для этого мне понадобятся чересчур веские причины. Быть может ваша признательность ко мне очертит некие совершенно иные формы нашего более тесного общения, что я хотел бы обсудить с вами в более доверительной, скажем так, обстановке.
Он немножко послюнявил опять уголки своего большого и жадногубого рта  и выплюнул вместе со слюной своё предложение:
- Может быть, мы могли бы с вами…, он, наваливаясь на неё, стал похотливо склоняться над трепечущей перед ним молодой женщиной.
Но тут в комнату, словно из-за кулис на сцену, резко вступил Бальмонт с бледным и мрачным лицом какого-то цареубийцы.
- Не можно! – мрачно сказал Бальмонт.
Вид его и неожиданность появления испугали Волынского. Он даже икнул от неожиданности.
- Простите, милостивый государь, не имел чести увидеть вас…, - заблеял, оправдываясь и отстраняясь от жмурившейся пред ним женщины, сладострастный редактор.
- А…, Достопочтенный Аким Львович! – подыграл Мирре Бальмонт, словно от неожиданности увидеть редактора. – Не чаял вас тут встретить. Какими ветрами вы здесь? Северными нордическими или южными, знойными?
И не дав ему ответить, а только прокряхтеть, и продолжал далее напирать:
- А позвольте-ка полюбопытствовать, что вы здесь собирались делать у меня дома?
- Как? – смутился и покраснел Флексер. – А разве это не апартаменты мадам Жибер?
- Вовсе нет, - возмущённо и наигранно-сурово глядел на редактора хозяин квартиры. – Мы просто с мадам Жибер дальние родственники в третьем колене… А вот вы тут как без уведомления?
Лохвицкая улыбнулась шутке и артистичной находчивости Бальмонта. Волынский потерялся, нелепо оправдываясь.
- Помилуйте, батенька, - немилосердно издевался над ним поэт и в репликах, и в интонациях, их произнесённых. – Ничего не понимаю! Вам должно разбирать стихи в редакции при официальном визите, а не делать сомнительные выездные свидания в урочный час и в интимной, можно сказать обстановке, совращая уездных молодых барынь своим столичным апломбом! Извольте покинуть моё помещение. Или вы возомнили себя чухонским Дон Жуаном, об испанском подлиннике которого я пишу сейчас свою новую поэму и хочу представить вам в ближайшее время? Так рано ещё друг мой, рано. Она не готова. В смысле, поэма не готова. А вы что подумали?! Или вы рассчитываете, чтобы я так же расплатился с вами, как господа Мережковские? Это только они, как известно, да-да, никому уже не секрет, расплачивались с вами услугами для радости мадам Зинаиды ради печатания в вашем журнале господина Димитрия. Со мной у вас это не выйдет! – Бальмонт бесцеремонно показал ему дулю. – Госпожа Гиппиус та ещё верходумка, так по ней обо всех женщинах не судите, месье редактор! Так что я вас попрошу вон отсюдова и до скорой встречи!
- А стихи Мирры Александровны как же? - промямлил Флексер, выталкиваемый уже в прихожую Бальмонтом, который напялил ему на курчавую голову его каракулевую шапку.
- А стихи Мирры Александровны вы напечатаете в ближайшем номере, мой дорогой друг, - под руку всё ещё держал и не отпускал его Бальмонт. – Ведь так? Нельзя такому молодому и одарённому таланту, как госпожа Лохвицкая, не дать дорогу в большой свет нашей литературы! Вы со мной согласны? – и Бальмонт сильно надавил рукой локоть редактора, что тот аж подёрнулся от боли и едва сдержался, чтобы не закричать. – Надеюсь, вы меня поняли, господин редактор! – напоследок пригрозил ему взглядом Бальмонт, так что Флексер улепётывал с парадной лестницы, проскакивая ступени, словно на крыльях Гермеса.
- Так-то, милая! – улыбнулся Лохвицкой Бальмонт в ответ на её восхищение во взгляде, обращённом к нему.
В следующий погожий день был у них совместный визит в редакцию журнала «Север» на Екатерининскую улицу, дом 4. На нём настояла Мирра, желая всё-таки познакомить Константина с новым редактором этого журнала и другом своей юности Аполлоном Коринфским. Редактор их встретил сам, засуетился как-то нелепо, проведя в свой неубранный пыльный кабинет, заваленный кипами бумаг и непроданных прошлых номеров. Чувствовалось, что он увлечённо работал здесь, даже, быть может, по ночам, словно в запое пьяница или монах отшельник в уединении своей пустынной схимы, не замечая ни времени, ни людей, ни окружающей обстановки – ничего вокруг. Небольшого роста, с длинными, до плеч, рыжими кудрями и пышной, раздвоенной на конце бородой, одетый в сюртук, боковые карманы которого оттопыривались от рукописей и книг, Коринфский смотрел на пришедших с какой-то извиняющейся полуулыбкой, хотел чем-то угодить и проявить приличествующее этому визиту дорогих и почётных для него гостей благоговение. Особенно, и это чувствовалось Бальмонтом остро, благоговение и почёт выказывались редактором дорогой гостье.
- Многоуважаемая Мирра Александровна! – твердил он, перебегая между ними с Бальмонтом с одной стороны на другую. - Как я рад видеть Вас в редакции нашего журнала, в литературной группе которого вы и глубокоуважаемый Константин Дмитриевич состоите у нас! Питая неизменное глубокое уважение к Вашему таланту, не могу отказать себе в удовольствии видеть Вас в нашем журнале одним из самых желанных сотрудников.
- Аполлон Аполлонович! – важно шла по коридору редакции, словно хозяйка журнала, Лохвицкая, - надеюсь, вы с этом дамой, Ремезовой, распрощались окончательно и бесповоротно?
- Да, конечно, Мирра Александровна! – поддакивал ей Коринфский. – Она у нас более не работает.
- Надеюсь, - Мирра красиво хмурила брови и невольно поджимала губки в прелестно-капризную гримаску, зная, как это действует на безответно влюблённого и во всём покорного ей Коринфского, - что впредь таких никому неведомых талантов ваша редакция не будет более привечать.
- Разумеется, дорогая Мирра Александровна!
- А мы вот, с Константином Дмитриевичем решили к вам заехать, поболтать по-дружески. Недавно они слушали у меня на дому в Москве, как мои ребятишки читали им ваши детские песенки из книжки «На ранней зорьке». Какая прелесть! Мы все были в восторге.
- Правда? – блаженно умилился угрюмо-косматый, словно Карл Маркс, редактор.
- Да, мы были в восторге! – легко подыграв своей спутнице, заявил и Бальмонт, блуждая скучающим взглядом по серым стенам редакции.
- Я очень рад, что вашим деткам так нравятся и подходят мои стихи из альманаха «На ранней зорьке». Достучаться до «сердца маленьких людей» в наш век бывает ой, как не просто. Быть понятым и услышанным ими.
- Да, это не каждому дано! – воскликнул Бальмонт. – Нужно мыслить, как они. Я имею в виду, не в смысле, что так же примитивно и недоразвито, а в смысле неиспорченно, по-ангельски чисто.
Коринфский настороженно посмотрел на Бальмонта, раздувая ноздри, словно дикий зверёк.
- Как вы находите, дорогая Мирра Александровна, в 44-м номере «Севера» в начале ноября мою рецензию о вас «Юные побеги русской поэзии. М.А. Лохвицкая»? – заглядывая ей в глаза, вкрадчиво спросил безответно влюблённый. – Это мой подарок Вам на день рождения, - добавил он тише и покраснел.
- Вы написали обо мне?! – восхищённо встретила его взгляд Мирра и тут же опять притворно-нахмурилась. - Я всё еще не получаю ваших журналов, дорогой Аполлон Аполлонович! – кокетливо возмутилась Лохвицкая. – Ну, что это такое! Безобразие! Как вы, главный редактор журнала, допускаете такое со мной, с вашей постоянной читательницей, с вашим другом, которая не пропускает ни одной вашей книги. Разве вы считаете это нормальным?!
- Да, безобразие! – подхватил её интонацию и Бальмонт. Он так потешался внутренне над несчастным редактором, не знающим, куда себя деть от таких недовольств. – Распорядитесь лично доставлять Мирре Александровне по каждому номеру! А лучше по два, на всякий случай. Вдруг, там, в дороге, потеря случится или задержка с оказией или ещё какая-нибудь по делам почты нерасторопным промашка выйдет.
- Дорогая Мирра Александровна! – извиняясь, оправдывался Коринфский молитвенно сложив ладони у своей груди. - Распоряжение о высылке журнала делается мной постоянно, не понимаю, куда они глядят! Адресa уже давно предоставлены, но до сих пор не все нумера отправляются по адресатам. Я лично разберусь в самое ближайшее время и всё исправлю. Обещаю! И впредь такое не повториться!
- Вот это серьёзное заявление от редакции. Похвально, дорогой друг! – похлопал его по плечу Бальмонт.
Госте направились к выходу, вернее, Бальмонт увлек уже Мирру к уходу.
- Может быть, чаю? – неуверенно и как-то кисло спросил редактор.
- Да нет, спасибо, - за обоих ответил Бальмонт. – На воздух, на свежий воздух, подальше от этих типографских миазмов! – оскорбительно отозвался он о каких-то непроветренных спёртых запахов животного происхождения, обитающих в этой закисшей холостяцкой келье.
- Ты не справедлив к нему, он – хороший человек! – подавая спутнику свою руку для ведения её под руку, улыбнувшись, сказала на улице Мирра. Куда теперь? – влюблённо заглядывая ему в глаза спросила поэта Лохвицкая.
- Поедем в ресторан! – загадочно улыбнувшись, предложил он.
***

Они сидели друг напротив друга за столиком в ресторане «Медведь» на Большой Конюшенной. Время было позднее. Посетителей было немного, распивавших крепкие напитки и разглаживающих свои купеческие бороды, обмывающих, видимо, как водится, какую-нибудь торговую сделку. Горели свечи. Был очень романтический полумрак. Свет ламп был приглушен. Половые с гладко прилизанными куафёрами волосами, с чёткими проборами, с закатанными по локоть рукавами белых рубашек, в жилетках и в белых фартуках, пролетали мимо с пустыми фужерами, с подносами и счетами. Константин трепетно смотрел на Марию. Она на него, но реже. Часто отводила взгляд вслед проносящимся лакеям, отвлекающим их от интимной беседы. То взором обегала потолок, люстры, барельефы интерьера, портьеры на окнах. То устремляла взгляд в окно, в голубой Петербург, колеблемый в морозной дымке в золотом мерцании электрических фонарей, где, то тут, то там загорались блуждающие огоньки экипажей, словно светлячки на болоте. То любовалась иллюминацией витрин магазинов и фасадов дворцов. То закрывала свои тёмные большие глаза, полуопуская дрожащие ресницы. И от этого глаза её таинственно мерцали. А то её резвые ресницы вспархивали вдруг неожиданно, словно крылья бабочки Антиопы или Траурницы, этого бархатного каштанового летающего цветка, и глаза тогда загорались каминным огнём, вспыхивая, словно угольками, нескрываемых чувств этой всё ещё недосягаемой для него, таинственной и манящей, прекрасной непостижимой женщины. Чужой жены и матери уже троих детей!
- Мне кажется, Мирра, нет, это ты очень строга с ним, с Коринфским, - ожидая официанта, начал разговор Бальмонт.
Он был ещё весь под впечатлением ощущения теплоты её тела, когда, прижавшись к ней в извозчичьих санях, укрывал собой от встречного ветра.
Мирра посмотрела на него вопросительно-удивлённо.
- Ведь видно же, как он нежно тебя любит, давно любит и безнадёжно. Вот, кто поистине боготворит тебя в своей монашеской келье. Нельзя так играть с чужим влюбленным сердцем. Особенно нам поэтам, кому знакомы все страдания любви. Будь ласковее с ним, обходительнее,- при последних словах Бальмонт лукаво прищурился.
- Ты знаешь, - задумчиво сказала Мирра, - я сейчас расскажу тебе то, что никому никогда не поверяла, даже маме. Меня ведь обижали в мещанском училище, дразнили за мой неславянский вид. Также дразнили, должно быть, и Пушкина за его африканские черты в том самом Царскосельском лицее, в годовщины открытия которого все мы ждём благоговейно публикации лауреатов Пушкинской премии. Я только там, в училище поняла весь трагизм юного Пушкина. Его русскую душу и нерусский облик. Вот и Плоша...
- Как ты его назвала? - удивился Бальмонт.
- Плоша. Так называла его покойная мать. Она умерла, когда ему было 5 лет.
- Я так ему сочувствую! Для меня мама до сих пор лучший друг и советчик. И я пишу ей письма, регулярно, даже из-за границы.
- Так вот Аполлон тоже ведь нерусский, - продолжала Лохвицкая.
- По нему и видно. Косматый, как Робинзон Круто на необитаемом острове, чёрный, как дикарь Пятница.
- Он мордвин. Из мордовских крестьян. Именно на этой почве нерусскости нашей внешности мы и сошлись. Я сочувствовала ему. Он это почувствовал и потянулся ко мне. Он очень одинок. Он стал ухаживать за мной. Но боже мой, как делал он это неуклюже! Я ничего к нему не испытываю, кроме жалости.
- Жалость -одна из ипостасей любви, глубокомысленно сказал Бальмонт.
- Жалостью можно унизить. Ты не знал? – спросила Мирра.
- Мы по-разному смотрим с тобой на Жалость. Я её понимаю так: жалеет человек, значит, любит.
- А я иначе, - Лохвицкая с гордым вызовом на него посмотрела.
- Ну хорошо, - не стал её более дразнить с жалостью Бальмонт. - И что твой Плошка?
- Однажды на одном литературном вечере, не помню где, но там ещё присутствовал мой покровитель в литературе Василий Немирович-Данченко. Так вот Аполлон читал свой стих и недвусмысленным намёком обратился в нём в любовном признании ко мне. Помнится, что-то в этом роде…
Я бог поэзии, я чудо из чудес…
Когда бы я нуждался в смертной музе,
Тебя бы я увлек в прохладный лес…
- А, так значит, всё-таки помнится? – с издёвкой заметил Бальмонт
- Прекрати ревновать! – улыбнулась Мирра. - Я сидела в первом ряду. Я смутилась, фыркнула. А всё засмеялись. А он, как-то поник сразу, скис, опустил плечи. Я потом так на него была злая. Просто побила бы. А он все извинялся, ну прям как сейчас. Ну ты видел. А потом я вышла замуж…
- Да, он тебя любит, нежно, хрустально, - задумавшись и глядя в глаза Мирре, сказал Бальмонт. - Не разбей ему сердца. Бережно отстрани, если он тебе не нужен. Но не играй его чувством. Он, может быть, и в литературе-то остался только ради тебя.
Мирра фыркнула:
- Он в литературе остался, потому что больше ничего не умеет.
- А мы с тобой, что-нибудь кроме умеем? – подстегнул её самолюбие Константин.
- Я вышивать умею, - заявила молодая женщина.
- Ха! А я стрелять из револьвера! – эпатажно бравируя, воскликнул поэт.
- Откуда? – удивилась она.
- Было дело…, - важничал Костя.
- Да ты, мистер, полон загадок и тайн.
- Как и ты, миссис…

При этой их новой встрече наедине, которую он готовил так долго, спланировал, приехав из-за границы только ради неё, словно шпион какой-то, она стала зачем-то рассказывать ему, как трудно у неё прошли третьи роды. Зачем это было ему говорить? Он не понял. Думала так осадить его настойчивый влюблённый пыл. Не выйдет! Он так долго ждал встречи с ней, так на многое надеялся, что теперь не упустит своего шанса. Они не виделись больше года, а с их упоительного лета прошло уже незаметно, пролетело два с половиной года. За это время много изменилось в их жизни. Он успел снова жениться, на долговязой бывшей полюбовнице князя Урусова Кате, дочери купчихи Андреевой. Он и её полюбил тоже, особенной какой-то любовью. Он всех женщин, кем увлекался, любил и воспринимал, как жён, словно турецкий султан собирая их в свой прекрасный гарем. Катя здорово ему помогала теперь в переводах, и он замахнулся на новые горизонты – перевести скандальную «Саломею» Оскара Уальда.
А их задушевный разговор с Миррой так и не окончился, отложенный семейной суетой, бытом, заботами, расстояниями и разлукой. Он каждым своим жестом, взглядом и выражением задавал ей один и тот же вопрос, способна ли она быть с ним хотя бы раз в жизни, хоть на миг, подарить ему этот «миг блаженства». Но красочно заявляя об этом желании в стихах, в жизни она быстрее лани ретировалась от заявленного и ожидаемого от неё. В жизни она была другая. Серая домашняя мышь. А в поэзии - чёрная пантера страсти…
Половой, с любопытством разглядывая сидящую парочку за столиком ресторана, с умным видом сказал:
- Французское вино не советую-с. Настоящего бордо и бургундского натурально-с нет, то, что есть, тех денег не стоит, сделано-с из греческого или турецкого изюму. Лучшие виноградники Франции пожрала, как известно, американская гусеница и тля.
- А что посоветуете? – спросил, проверяя его, Бальмонт. Он сам прекрасно знал, с какой бедой в виноделии уже десятилетия тщетно боролась почти вся Европа.
- Итальянские, - уверенно и осведомлённо заявил официант. - Бароло, брунелло, кьянти…
- Принесите бароло и кьянти, - сказал Бальмонт.
Принесли и разлили по бокалам заказанного вина.
- Давай попробуем из обоих бокалов два вида, - предложил Мирре Бальмонт.
Она кивнула. Почему-то была молчалива, хотя ради него оставила Москву, семью и приехала на несколько дней в Петербург, под предлогом выступить в литературных клубах, а на самом деле, чтобы встретиться с ним. Пока готовили на кухне горячее, меж ними текла не спешная, но волнующая обоих беседа. Тихая и уютная обстановка располагала к откровенным разговорам. Пела душа. Оба были они возбуждены и взволнованы близостью друг друга. Шальной румянец покрывал и смуглые её бархатистые и гладкие щёки, и бледно-красные его с рыжеватой щетиной.
- За встречу! – подняла она бокал. Он поспешно подхватил свой и со звоном хрусталя поддержал её поэтический порыв.
Чужая для него женщина! Но такая желанная и родная! Как долго он шёл ей навстречу сквозь мрак этих глупых двух пустых лет! Она на этот вечер оставила семью и приехала ради него, к нему в Петербург из Москвы. Не ради каких-то глупых литературных встреч, неважных и проходных, хотя и про них она не забывала, но это было всего лишь предлогом для мужа, чтобы отпустил. На ней было всё из последней французской моды, от шляпки до туфелек, надетое ради него для этой встречи. Аромат её духов обжигал его ноздри родным её запахом. Этот красивый цветок дразнил его, как голодного шмеля, нектаром своих прелестей.
А беседа не клеилась. Она почему-то рассказывала ему о своих детях, хвасталась их первыми достижениями. А ему хотелось излить ей душу, высказать всё, о чём наболело в груди. Когда он позвал её шальным предложением в Петербург, думал, не согласится. Но она неожиданно согласилась и вот сидит с ним в ресторане, и в виду позднего вечера, с явным намерением с ним провести ночь. Хотя они и не обсуждали ещё, где будут продолжать этот вечер, но он уже подозревал, что она просто убежит от него к маме и младшей сестре Елене, которые вдвоём жили неподалёку в центре.
Наконец, она закончила хвастаться своими детьми, чьи успехи звучали неуместно в стенах ресторана, и стала расспрашивать поэта о Европе. Где был, что видел. Он стал восторженно описывать Испанию, красоту испанок, их наряды и чувственный темперамент. Дрогнув в голосе, он добавил:
- Ты, между прочим, мне очень напоминаешь испанку.
- Чем же? – улыбнулась она.
- Своей восточной внешностью, страстью своей души. Давай, выпьем за тебя! – родился новый тост от Бальмонта.
- Ну, скажи, какая я! – кокетливо настаивала его спутница в мерцании ресторанных свечей.
- Ты удивительная! Ты необычайная! Ты невероятная. Ты непостижимая и притягательная, как сама Природа! Ты обладательница души, красивой, как рассвет! И хотя ты не приемлешь ничью, кроме мужниной, плотскую страсть к себе, но не способна запретить девственно любить тебя, искать тебя в поэзии, наслаждаться тобой и сливаться с тобою в стихах в едином блаженном андрогине сладострастия!
- О, Боги! – воскликнула она.
- Ты даже сама не знаешь толком, насколько ты красива! Неимоверно! До дрожи в теле. Я видел в Парижской опере Королеву красоты, которую избрал из ста тридцати одной красавицы со всей Европы в 1896 году журнал «L’Illustration» – знаменитую танцовщицу Клеопатру Диану де Мерод, Клео или Лулу, как её все называют в Париже. Утверждают, что это она привила парижанкам моду шиньонов. Да, природа наделила её невероятной и необычной красотой. Она очень пластично танцует. И у неё очень выразительные глаза, так похожие на твои. Ещё я видел в Салоне французских художников скандально знаменитую статую Фальгьера «Танцовщица», изготовленную, как говорят, из гипсового слепка тела де Мерод. Эта статуя представляет собой обнаженную женскую натуру в натуральную величину из белого мрамора. Что говорить! Нимфа, влекущая желания! Но даже и она не затмит твоей невероятной красоты! Ты, по сравнению с ней, - Богиня красоты! Вот какая ты! Ты - удивительная поэтесса и немыслимо прекрасная женщина!
- Ну ты и скажешь, прямо! – залилась краской приятного стеснения Мирра.
- Да! – настаивал Бальмонт. - Я объездил много стран, но таких как ты, нигде и никогда больше не встречал, - пафосно заключил он, ощущая, что ей очень приятны его такие метафоры.
- А твоя жена? – с неба на землю тут же опускала его Мария.
- А что жена? Это другое.
- Как она сейчас выглядит в Европе? Какие причёски теперь там в моде? И к лицу ли ей?
- Теперь она в доме, который я снимаю ей во Франции. Простоволосая и беременная, на поздних сроках.
- Ты оставил её одну там, беременной?! – негодуя и защищая женщину, осудительно воскликнула она. – Как ты мог, Костя?
- Ну, ты же оставила своего мужа…
- Это другое! – покраснела она.
- Она не подпускает меня к себе. Мне тяжело, как мужчине сейчас. Я изнываю от желания, а излить свою страсть не на кого.
- Здравствуйте, приехали! – с негодованием она посмотрела на него. – И ты зовёшь меня на встречу с целью излить свою страсть! Ты считаешь, что я такая особа, способная предать мужа, детей.
- Да подожди ты! – стукнул он легонько по столу рукой, прерывая её лепет возмущения и набивания себе цены, как он считал. – Я не об этом сейчас! - сказал он раздражённо.
- А я об этом! – капризно сказала она.
- Услышь меня, Мирра! – попросил он настойчиво. – Если бы ты знала, как я одинок в душе всё это время без тебя! Жена меня не понимает, хоть и переводит со мной иностранную поэзию. Она не романтик. Ей чужда моя, склонная к романтике, лирическая чувственность и эмоциональная ранимость. Её эта грубая купеческая сущность, как очерствелая кора, покрыла ей душу прагматизмом. Она устраивает мои литературные встречи с меценатами и редакторами журналов, планирует и готовит их с холодным расчётливым прагматизмом. Ей не понятен тонкий эфир вдохновения. Ей чужды такие тонкие материи и Музу, как субстанцию сверхестественную, она боится и отвергает.
- Я думала, она твоя поклонница и помощница в твоём творчестве, - удивилась Мирра, отпив глоток из своего бокала.
- Нет, она лишь организатор и администратор моих встреч, выступлений, переписки с редакциями по вопросам издательства и востребования гонораров. Она сводит меня с нужными людьми для роста моей славы в Москве и Петербурге, используя свои связи в кругах столичной богемы искусства.
- Ты её любишь? – просто и напрямик спросила Мирра.
- Да, пожалуй… - неуверенно ответил Константин. – Как и ты своего мужа. Ведь так?
Взгляды их встретились. Он пожирал её глазами, пытаясь понять, что у неё за душой. Она отвела глаза.
- У тебя есть любовница? – вдруг неожиданно спросила она его.
У него ёкнуло сердце. «Зачем она это спрашивает?» - промелькнула шальная мысль.
- Нет, - волнуясь ответил он.
- Почему? – был её следующий, ещё более ошеломительный вопрос.
- По двум причинам, - начал, было, оправдываться он.
- Потому что любишь свою жену? – с оттенком иронии в голосе спросила она его, даже не желая слушать перечисления причин.
- Это третья причина, - улыбнулся он ей.
На самом деле, теми двумя причинами, о которых хотел он сказать, а она не пожелала услышать, была его нехватка денег, а содержание любовницы нанесло бы разорительный ущерб его семейному бюджету, особенно теперь, в преддверии печатания нового сборника стихотворений, на который он очень рассчитывал по трудной дороге к славе. Второй причиной была его гордость. Он с какой-то исступлённостью обрекал себя на монашескую праведность в интимных делах, длительно находясь без жены, обходясь без женщины и не изменяя своей супруге. И даже самолюбовался на этот свой схимнический подвиг. Хотя понимал, что молодые годы и силы уходят и мог бы так прекрасно закатить бы сногсшибательную безумную вакхическую оргию, но не делал этого и получал наслаждение от ущемления себя. «Не ты одна можешь быть такой правильной, чистой и непорочной», - думал он про Лохвицкую. «Не ты одна Татьяна Ларина. Ха-Ха-ха!»
- Мирра, это тебе, возьми, - протянул он ей свёрнутый лист бумаги. – Моё посвящение тебе.
Она трепетно взяла и развернула листок. И прочла, пролетела ненасытными жадными глазами:
«Я знал
М.А. Лохвицкой
Я знал, что, однажды тебя увидав,
;Я буду любить тебя вечно.
Из женственных женщин богиню избрав,
;Я жду — я люблю — бесконечно.
И если обманна, как всюду, любовь,
;Любовью и мы усладимся,
И если с тобою мы встретимся вновь,
;Мы снова чужими простимся.
А в час преступленья, улыбок, и сна
;Я буду — ты будешь — далёко,
В стране, что для нас навсегда создана,
;Где нет ни любви, ни порока».

Он внимательно глядел на неё, пока она читала, и почувствовал, как затрепетала она, ёрзая на стуле.
Немного помолчав, обдумывая свою речь, она наконец сказала в романтической тишине ночного ресторана:
- Ты знаешь, ты очень красиво пишешь про любовь. Меня просто завораживает всю, когда читаю твои стихи. Вторая часть твоего сборника «В безбрежности» «Любовь и тени любви» меня так потрясла. До сих пор невыразимое чувство упоённости, переполняющее душу! Я очарована твоим мастерством. И даже немножко ревную, - тут она запнулась, дрогнув в голосе, но быстро совладала с собой и выравнивая речь, продолжала, и даже ревную тебя к той, кто была способна вызвать в тебе такие стихи, всколыхнуть такое движение души! Она поистине счастливая женщина. До сих пор находясь под глубоким впечатлением о твоих триолетах, я дарю тебе свои.
И она робко протянула ему свой свёрток, заранее бережно приготовленный ему, ещё в Москве. Он страстно открыл его и прочёл залпом, словно выпил стакан вина.

 ОН И ОНА
(триолеты)
1.

Лови крылатые мгновенья,
Они блеснут и отзвучат.
Не для любви, для вдохновенья –
Лови крылатые мгновенья;
Мы ищем бездну для забвенья,
Нам для восторгов нужен ад.
Лови крылатые мгновенья,
Они блеснут и отзвучат!

2.

Сулит блаженство, но не счастье,
Влюбленный взор твоих очей.
В нем нет любви, в нем нет участья, –
Ты дашь блаженство, но не счастье,
Лобзаний жадных сладострастье
Во тьме удушливых ночей.
Сулит блаженство, но не счастье,
Ревнивый взор твоих очей.

Он внимательно посмотрел на неё. Она ждала его бурных эмоций, но их не последовало. Она стеснённо улыбнулась. А он философствовал, размышлял, бережно перечитывая строки и на вес золота определяя каждую из них, как очень ценное сокровище.
- Ты знаешь, - глядя ей в самую душу, тихо сказал Бальмонт, - мне кажется, лучше назвать твои триолеты «Она и Он» и поменять местами восьмистишия. Так будет всем влюблённым, безответно влюблённым, оставлена хоть какая-то надежда, а иначе смертельной тоской обдувает твоя концовка. В ней безнадёга и тоска.
Она слушала его, затаив дыхание. И его понесло, заклубило в витиеватые философско-поэтические размышления.
- По моему, умерщвлять в себе природу - вот самый тяжкий грех на земле!- глубокомысленно сказал он ей. - Это как сказать реке - не беги! Или ростку  - не расти! Или цветку - не цвети! Так и жизни мы в том говорим - не живи!
Мирра, дрогнувшим голосом с волнением отвечала:
- Я добропорядочная жена и благопристойная женщина. Я никогда не опущусь до плотской измены! Ибо это самый тяжкий грех. За него в Библии побивали камнями.
- Не телом, так хоть душою, хоть мыслью одной изменить! Способна ли ты? Подняться над этим предрассудком – «верностью»! Верностью кому? Чему? Гениталиям мужа? Такая стерильная личная гигиена. Да?! Не испачкаться в грязи, заразу не занести в дом! Какая благородная женщина! Какая праведная жена! Но мысль, всего лишь одна мысль в чём страшна?!
Вино уже давно играло в его крови, ведь он пьянел со второго бокала. Розовый румянец опьянения обагрил его кожу. Теплота разлилась по венам. Стало так хорошо. Откровенность сама рвалась наружу, настойчиво и бесстыдно. Голова весело кружилась и звенела лёгкими колокольчиками.  Грудь распирало широтой восклицаний, выдохов-вздохов, любых ярких выплесков эмоций. «Вот так кьянти!» -подумал Бальмонт. «Каких-то тринадцать градусов всего, а как согревает кровь и разворачивает душу, словно меха гармошки»! Чудо-вино! И чудо-женщина перед ним, за столиком, напротив. Как мерцают загадочно её глаза! Как её обтягивает и стройнит это платье! Маленькая аккуратная грудь, словно эллинской богини! О, Боги! Как же она хороша!
Мирра держалась спокойно и отчуждённо, свысока.
- Мысленная измена, прелюбодеяние - ещё больший грех. Не помнишь, разве, Библию?
- Мы все язычники, Мирра, все! Мы все, живущие обычной жизнью, поклоняемся древнему богу земной любви - сладострастию. Посылаем ему молитвы любовной тоски и муки, страсти желания и вожделения, служим в его храмах, отправляем культы, вершим обряды любовных ласк и совокуплений, несём дары и слагаем жертвы к его алтарям - ложам любви.
Красное вино играло в хрустале рубиновым драгоценным блеском и весёлым ликующим дурманом в голове поэта.
- О, как мне стать родным тебе, если ты даже в любовь мою, безграничную, как сама Вселенная, не веришь! – стукнул он громко по столу, так что сторонние половые оглянулись в их сторону.
- Тише ты! – нежно его пыталась остудить нравящаяся ему женщина.
- Или ты хочешь и ждёшь, чтобы я обманул тебя, списав потом свою слабость на мою похотливую настойчивость?

Что нужно, бледный юноша, тебе?
Чтоб Божество тебя из всех избрало
Кумиром в предначертанной судьбе
И Красота в любви к тебе сияла.
- Как мне стать близким тебе?! – прошептал он, наклоняясь к ней. – Когда все мои старания, доказать мою любовь к тебе, напрасны. Всё разбивается о холодный гранит твоего сердца! Ты читаешь мои стихи. Разве не видишь в них сердцем подстрочно, что все они посвящены тебе, все о тебе?! Да что я говорю! Ты убиваешь во мне любовь. Ты холодная, словно змея! – голос его становился всё громче. - У тебя нет сердца. Ты легко играешь с любовью в своих стихах, как с чужою игрушкой!
Он прервал свои нервные восклицания, увидев её лицо. Оно всё было в слезах. Сердце в этот миг разбивалось не у него - у неё.  У него это была красивая поэтическая аллегория. Ему нужно было топливо страсти для внутреннего поэтического очага. Чтобы горел огонь, как в кузнице жар. Чтобы ковались стихи, словно мечи. У неё же это был действительный разрыв. Бессилие что-либо сделать, изменить и непреклонность. Она тоже любила его, но любовью более глубокой. Как только мать может любить своих детей и жертвовать ради них даже жизнью, так и она, не материнской любовью, но огромным сердцем матери покрывала его своим чувством. Это была не любовь человеческая,  симпатия выбора и сравнения. Это был неземной абсолют, явившийся ей в переполнявшем неземном чувстве, названия которому она даже не могла дать, потому что не знала. Такое мощное космическое чувство, которое испытывала она, не могла утолить никакая земная любовь. Только в стихах, в тех поэтических молитвах сотворения, можно было хоть как-то выразить это чувство. Но оно забирало все силы, колоссальное количество энергии. Оно, это чувство, иссушало её, выпивало всю её молодую жизнь. Оно её разрушало. Душевно и физически. Это было огромное несчастье и счастье одновременно - испытывать его. Так думала она, а Бальмонт видел в этом умерщвление в себе природы, то есть самой жизни.
Она вытерла слёзы и сказала нежно и тихо прямо ему в сердце:
- В другой жизни я буду с тобой. Мой милый, мой хороший! Я тебе обещаю. Но не здесь. Люби меня в своих снах.
- Это самая глупая и вредная отговорка и отречение от жизни! – распалялся он. – Другой жизни не будет, Мирра! Так всю жизнь можно проспать! Я ведь писал тебе уже об этом «В безбрежности», помнишь, или ты сделала вид, что эти строки были обращены не к тебе:
«Баюшки-баю
Спи, моя печальная,
Спи, многострадальная,
Грустная, стыдливая,
Вечно молчаливая
Я тебе спою
Баюшки-баю
С радостью свидания
К нам идут страдания,
Лучше отречение,
Скорбь, самозабвение
Счастия не жди,
В сердце не гляди.
В жизни кто оглянется,
Тот во всем обманется,
Лучше безрассудными
Жить мечтами чудными.
Жизнь проспать свою
Баюшки-баю
Где-то море пенится,
И оно изменится,
Утомится шумное,
Шумное, безумное.
Будет под Луной
Чуть дышать волной
Спи же, спи, печальная,
Спи, многострадальная,
Грустная, стыдливая,
Птичка боязливая.
Я тебе пою
Баюшки-баю».

- Да откуда ж мне знать, кому ты посвящаешь свои стихи! – в сердцах воскликнула охваченная уже тоже вином молодая женщина. – У тебя столько влюблённостей, влюбчивый ты наш! Везде музы, повсюду вдохновения. И рыжие, и чёрные и русые – ну все тебя прельщают. В непостоянстве ты, ну аки сам Дионис на вакхической тризне, в безумной вакханалии, подобной шабашу ведьм и колдунов!
- Оно было обращено к тебе, - спокойно и настойчиво сказал Константин.
- Надо же, а я и не знала! – покраснела Мирра, задохнувшись смущением.
- И не только это. Там во многих стихотворениях как раз во втором разделе, в «Любви и тенях любви» много обращений и отсылов к тебе, к нашим встречам в 1895 году. Читай внимательнее, мой друг. И если ты не поняла ещё, то я тебе скажу прямо, мне некуда и незачем больше юлить. Я скажу, глядя тебе в глаза, что я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Полюбил с самого первого дня нашего знакомства, с того разговора в саду «Эрмитаж» и мешавшегося под ногами шмакодявки Бунина.
Он боялся её реакции, но её энергетика и выражение лица при том, как он говорил ей эти фразы. Его вдохновляло.
- Даже так! – вскликнула она, разгорячаясь. – Но это не помешало тебе, мой милый, смутив меня, мой душевный покой, хотя кого я здесь обманываю, моё душевное беспокойство ещё более возмутив, быстрёхонько, держа нос по ветру, умчать от меня, найти себе раболепствующую перед тобой благоверную, отбив её у самого покровителя – князя Урусова. И не случайную какую-нибудь попутчицу—приблудницу, а одну из самых богатых невест Москвы! Случайно ли это? Нищий поэт, скажете вы. Что смогла бы ему дать тоже полунищая женщина, мать троих детей, кроме суеты быта и петли на шею!
Эта беседа их обоих взвинчивала, распаляла. Накал страсти закипал.
- На тот момент двоих детей, - поправил её он, которых я, заметьте, господа присяжные заседатели, - сказал он, как в суде, готов был свозить на море вместе с их высоконравственной мамашей. Но она отказалась ехать со мной и наделала с мужем ещё и третьего ребетёночка!
- Ах, скотина! – воскликнула Мирра в сердцах, но по глазам было видно, что не обижаясь на него. – Так запел соловей, да?! Хорошо! Я согласна быть твоею! Но при условии, что ты возьмёшь меня за муж с моими тремя детьми! Мужу я сыновей оставлять не хочу. Поможешь мне со своим дружком – князем Урусовым отсудить мне детей, как он развёл вас с твоей первой?
- Да ты что?! – испугался Бальмонт. – Меня же Синод разорвёт на части! Не Толстого отлучат от Церкви, как пугают, а меня! Я давно уже потерял право жениться вновь. Указ Святейшего Синода от 29 июля 1896 года гласит: брак с Ларисой Гарелиной расторгнут с дозволением вступить жене во второй брак, а мужу навсегда воспрещено вступление.
- Выходит, с Екатериной Андреевой ты женат по подложным документам? – лукавый огонёк блеснул в сверкающих глазах молодой женщины.
- Да, но это полбеды, - тихо отмахнулся поэт, боясь привлечь внимание к их беседе со стороны соседних занятых столиков. – Ты знаешь, сколько процедур нужно пройти при разводе? Кожу с тебя сдерут, прежде чем разрешат сочетаться в новом браке. Я сам хлебнул столько, что никому другому не посоветую. Сначала требуется подача иска о разводе в Духовную консисторию, то есть своему епархиальному начальству. К иску прилагалагается метрическая выписка о браке. Попы со своей стороны проведут неоднократно увещание обоих супругов, чтобы вы остались в брачном союзе. И это всё на глазах детей, соседей, родни. Бр-р-р! Епархиальное начальство поручит это сделать своим доверенным лицам, назойливым и дотошным. А далее, если супруги ни в какую жить оба несогласные, то будет судебное разбирательство, куда придётся выносить весь интим взаимоотношений. А если один из супругов согласен оставить брак, например, твой муж, то и развода не будет. Нужно, чтобы оба требовали развод. На судебное разбирательство ответчики обязаны являться лично, причём, неоднократно. Далее – придётся ждать подтверждение решения от Святейшего Синода, которое можно обжаловать. Ты хочешь знать, какие официальные причины действуют у нас в Российском империи для развода? Доказанное прелюбодеяние другого супруга; добрачная неспособность к брачному сожитию; приговор одного из супругов к наказанию, сопряжённому с лишением всех прав состояния, или же ссылка на житие в Сибирь с лишением всех прав и преимуществ; безвестное отсутствие супруга в течение пяти лет. Вся эта волокита с бракоразводным процессом может растянуться на несколько лет, года на 2–3 точно из жизни вон. Придётся пройти через ад. Хочешь, не хочешь, а нужно прелюбодеять! Или доказывать медицинским освидетельствованием добрачную неспособность мужа к брачному сожитию. Последнее невозможно, так как твой благоверный настрогал с тобой уже троих детей.
Бальмонт умолк. На него смотрело какое-то женское божество. Так он воспринимал её сейчас спьяну. Он открыл рот и глупо уставился на неё, словно на инопланетянку в первую минуту контакта с внеземной цивилизацией.
- Э, да вы оказывается трус, господин поэт! Всё с вами ясно! – разочарованно сказала ему Мирра и допила остатки вина.
- Может, повторим? – неуверенно спросил её Бальмонт про вино.
Она категорично отрицательно покачала головой. Время было уже самой глубокой ночи, хоть для него и детское, ведь он привык с друзьями-поэтами шляться по трактирам и пивным, а после попойки шататься по вертепам или блуждать с разговорами о поэзии в парках до самого утра, но только не писать стихи спьяну, как некоторые заштатные писаки. Этого он не любил. В такие часы он черпал вдохновения, заряжаясь на будущие свои произведения уже в тишине спокойной и глубокомысленно-сосредоточенной творческой обстановки.
Он хотел быть с ней и говорить ещё, но Мирра засобиралась уходить. Она внутренне перегорела и спешила теперь к родным. Лохвицкая хоть и делала вид, что весь разговор у неё с ним был шуткой, от немного перепитого вина, на самом деле он глубоко ранил ей сердце. Она ведь от отчаяния попробовала последнюю надежду на счастье – убежать от разлюбившего, как ей казалось, её мужа к этому влюблённому в неё поэту. Но чувства последнего к ней были для неё неясны, как туман. Загадка вспыхнувшего между ними чувства, раскаляемого общей страстью к поэзии и восхищением к творчеству друг друга, так и осталась неразгаданною ими обоими в эту ночь.
Бальмонт нервно поспешил оплатить ресторанный счёт, который очень больно ударил по его бюджету. Мирра в свою очередь предложила ему свою долю оплатить самой, но он щедро, как герой отказался от этого. И как галантный кавалер не придал совершенно вида такой крупной растрате, хотя понимал, что всю следующую неделю ему придётся жить впроголодь. Так шиканули они с Миррой в «Медведе». Он провожал её по ночному Петербургу. Горели звёзды на чёрном морозном небе. Она куталась в свою шубку, пряча озябшие руки в меховую муфту. Бальмонт поймал лихача и посадил её в санную тройку. Кучер в бараньей дохе присвистнул, лихо стегнув каурых кнутом, и они полетели в морозную синь города, вихрем взметая за собой снежную пыль. И только звёзды на чёрном небе провожали их иллюминацией сказки ночного свидания.
Подъехали к парадной её матери.
- Может, пригласишь на чай, согреться? – поёрзал Бальмонт в демисезонной своей одежде, в которой он приехал в Россию из Парижа. - Познакомиться с мамой и сестрой. 
- Нет, - непреклонно покачала головой поэтесса. - Начнутся пересуды, домыслы. Кто, зачем, с какой целью, да и поздно уже для визита. Уже четвёртый час ночи… Нет, маман Варетта вас прибьёт, - улыбнулась Мирра.
Грустно улыбнувшись в ответ, Константин с красным от замерзания носом, сказал, деланно пуская пар изо рта:
- Как ты думаешь, что чувствует мужчина, когда на него смотрит молодая красавица, чужая и недоступная ему мечта?
- Что? – сонно, без эмоций, тускло и машинально спросила в ответ она.
 - Он видит в её глазах несбыточное счастье!
У Бальмонта наоборот вином разогретая кровь неслась по венам, согревая его изнутри новым восхищением ею.
- Такой взгляд может быть ядовитым цветком, который отравит жизнь этому мужчине тоскою по несбыточному счастью. Остерегайтесь этих ядовитых цветов, мужчины! – он лукаво ей улыбался, как будто она не выпроваживала его взглядом и даже уже немного раздражённо. - Лепестки их взоров, влажных и томных, наполнены густыми красками цветущей красоты в дурмане их ядовитое цветения. Взгляд этот может украсть душу. Как беспощадна природа! Она даёт чувства и понимание красоты, но не даёт саму красоту. Красота природы неуловима, недосягаема. Она манит русалкой, но тает дымкой.  Ты рвешь цветок, который взбудоражил тебя тоской по идеалу, он меркнет, вянет, огонь его соблазна затухает и нет в нем той красоты манящей. Она саламандрой перебегает в другой цвет, распустившийся далее. И бежишь ты за манящими огоньками самоцветов, а это ядовитые болотные огни, что заведут тебя не в гать, а в самую трясину, на погибель!
- У меня муж теперь работает в «Саламандре», в Московском отделении, - сказала Мирра.
- Да что ты всё о муже! – ревниво-обиженно воскликнул Бальмонт.
- Ты сказал о саламандре, я и вспомнила – чуть усмехнувшись, сказала она. – Важный стал. Теперь штатный сотрудник, а не агент. Помощник заведующего пожарного отделения. Фиолетовый жетон дали к 50-летию товарищества. Служебный нагрудный значок. Вот, говорит, проявит себя и через год, глядишь, переведётся в Петербург в Правление работать, на Гороховую, 6. И мы, наконец, тогда с ним переедем вместе с детьми. Надоела Москва ужасно! А пока мотается по стране, латунные страховые доски развешивает по заводам и фабрикам.
- Я рад за него, - снисходительно-пренебрежительно ответил Бальмонт, давая ей понять, что разговор о её муже ему не приятен. – Теперь он точно тебя не отпустит.
Она печально ему улыбнулась, всё ещё не уходя в парадную, словно чего-то с надеждой ждала от него.
А он глядел на неё с внутренней скрытой тоской на упущенный шанс красивого поэтического адюльтера для яркого будущего вдохновения. Такой даже кратковременный и запрещённый Церковью и обществом их желанный греховный союз дал бы им обоим мощнейший электрический заряд для десятилетия искрящегося шедеврами творчества. Он мог окрылить, сделать богами или разрушить, даже убить, если неправильно им распорядиться. Но шанс упускался сейчас обоими за нелепыми рассуждениями о браке, чести, верности, супружеских обязательствах, долге и постоянных материальных нуждах. И самое обидное, не по причине соблюдения никому не нужных норм приличия и законов непрелюбодеяния. А по причине того, что она ждала, что первый шаг и предложение сделает он, поцелует её, не смотря на выказанные ею протестные знаки приличия, обнимет и увезёт с собою в ночь, куда бы то ни было и она умчится с ним, хоть на дно, хоть в пропасть, как та её героиня поэмы «У моря», страстно влюблённая девушка, безумно желающего счастья. Он мужчина, он должен сделать этот первый преступный шаг, а она уже готова была поддаться его настойчиво-требовательному ухаживанию. Но в самый последний час многодневной осады, когда крепость уже готова выкинуть белый флаг, штурмующий крепость рыцарь снимает осаду с непокорной ему цитадели. И отступает. Что же это такое? Горше нет осознания своей никчёмности, морально уже преступившей своё благочестие души, разменявшей его, поправшей святую любовь и верность божественным идеалам, ради сиюминутного забвения в телесном греховном блаженстве. Так внутри в эти минуты сгорала она, как свеча, от духовного напряжения и борьбы души и тела.
А он ждал первого шага от неё. Он чувствовал, что она обуреваема какими-то внутренними вихрями, но ни силу их не понимал, не направление этих ветров. Он ждал первого шага от женщины, искры соблазна, конкретного намека на близость и возмущался её внешней холодности. «Ишь ты! Чтобы невинной быть, списать всю вину на одно только вожделение мужчины хочет. Не выйдет! Сама должна предложить себя. Сама позвать в объятья!» То ли от воспитания своего такого более материнско-женского, ждал сейчас первого шага от женщины Константин. И в любви признания всегда ждал первого женского, ибо для него с юности мужской первый шаг был грубым похотливым проявлением какого-то деревенского мужика, а не культурно-образованного, интеллигентного человека. Ведь в среде современной городской интеллигенции первый женский шаг к интимной близости, тем более запретной, греховной, был более волнующим и притягательно-желанным. «Если ей по природе это нужно, конечно я её удовлетворю», - думал он про неё и себя. «Но свою мужскую природу я не хуже тебя поборю и укрощу, дорогуша. И никогда не предложу тебе этого первым, хотя ты и знаешь, что я безумно хочу тебя и за ночь с тобою готов отдать баснословные деньги! Хоть стоимость всей усадьбы! Многие тысячи и даже все лучшие годы жизни! Но я не унижусь, предлагая близость первым. У меня тоже есть гордость. И я тоже могу сдерживать свою похоть, не хуже монашки или бабника-дьячка. Не только ты умеешь владеть своими чувствами и желаниями, женщина!»
Так яростно думал он об адюльтере, смотря в её затухающие страстью глаза. Так он провожал её к маме, беснуясь и злясь в душе на неё, что она хочет его, но не делает первого шага. А он, вдали от жены, которая беременная ждала его в Риме, готовый к сладострастию с Миррой, оставался голодный и неудовлетворённый. И к чёрту тогда весь этот глупый вечер и их странную ничего не решившую встречу! Ведь недовольны сейчас этой встречей оба они и оба злились друг на друга, что не сделали первого самого важного шага, за которым нет дороги назад. Оба испугались его. С тем и расстались в ту ночь после ресторана и шальной конной прогулки на тройке рысаков с разудалым лихачом.
«Ну что же ты медлишь?!» - говорил её отчаянной страсти взгляд. «Ну же! Сделай первый шаг! И я буду твоя. И пусть земля горит под ногами! Я променяю рай на ад, но вместе с тобой! За одну только ночь с тобой! За одну только ночь! Безумие! Но я согласна! О, Боже! Ну же! Чего же ты медлишь?! Или не любишь так сильно, как говоришь? О, коварный! Я почти бросаю мужа, оставляю на его произвол детей, бегу к тебе, а ты? Так поступить со мной!» - так пылали мысли факелами в её бедовой голове. Она ничего не помнила, ничего не соображала, ничего не видела в этот миг, кроме него. А он не чувствовал её отчаянного призыва обливающегося кровью и тоскующего сердца. Она звала его сердцем. А он не слышал. Тюфяк шуйский! О чём он думает?! Женщина душою молит его о любви, а он не понимает её призыва! Идиот! Её намёков итак чересчур откровенных и осудительных не только мужем, но и обществом! Честь женщины в его руках. А он медлит. Неужели, не любит? Сердцеед! Сердце ведь уже давно отдано ему. Да, она мотылёк, обречённый погибнуть в огне этой ядовито-сладкой истомы, источаемой танцем пламени его чар. Глупый! Он даже не знает, верно, что все стихи её, что родятся и распускаются словно цветы в душе её, лишь для него. Все мечты лишь о нём! Ах, Константин Дмитриевич! Какой вы жестокий и бессердечный человек! Лишил покоя, взволновал сердце женщины своими фантазиями, разбудил страсть в ней, а сам в кусты. И что теперь делать с этой неудовлетворённой страстью женщине? Безумие»!
- Мирра, - долго собираясь со словами, наконец пролепетал Бальмонт, - я влюблён в твою музу! Ты для меня поэтическая богиня! И тебе я буду молиться своими стихами!
Мирра разочарованно посмотрела на него.
- Костя, ты взбалмошный сейчас от вина. Езжай к своей жене. Она ждёт от тебя ребёнка.
- Я и её люблю. И тебя люблю. Я люблю любовь, понимаешь, - бледно оправдывался поэт.
Слова не выстраивались в красивые фразы, вдохновение покинуло его. Он чувствовал, что говорит неубедительно, а поэтической силы не хватало. - Вот, чтобы ты сделала на моём месте? Я не хочу тебя отпускать из своей жизни.
Красный кончик носа Бальмонта вызывал у неё улыбку.
- Чтобы я сделала? – энергично загадала она. – Я бы отбросила рабскую психологию! Да я бы на твоём месте землю бы грызла зубами за любовь, но добилась её.
- Ты исступлённая сейчас. Ты всё бы погубила своей чрезмерной страстью.
- Да, может, я тебя бы и замучила, погубила своей безумной любовью, зато бы ты был только мой и ничей другой! Вот скажи, чем она лучше меня? - страстно спросила Мирра. - Она богатством взяла. И всё.
- И умом, - добавил Бальмонт.
- Ну и спи с её умом! – укорила его молодая распалённая страстью женщина. - Она танцует? Поёт? Пишет стихи?
- Нет, - пробурчал Бальмонт.
- Бедный мальчик. Мне жаль тебя, - зло засмеялась Мирра. - Ты умрёшь с ней от скуки или сбежишь к новой музе. Но будешь вечно несчастен и обожжен моей не отданной тебе любовью. Вот тебе мой сказ. И моё заклятие. И всё! Я не хочу больше на эту тему говорить. Эван, эвое! Я всё сказала!
Он молча пожал ей озябшую руку на прощание и скорым шагом ушёл в темноту.


Рецензии