Три свидания. 1895
Молодые дворяне, представители второго поколения счастливчиков, попавших в привилегированное сословие потомственных дворян, благодаря колоссальным усилиям своих отцов, сгоревших на царской службе, пожертвовавших здоровьем и ранней смертью за этот титул, оторванные от своих провинциальных семей и супружеских обязательств, искали в обеих столицах карьеры и развлечений, заводили себе любовниц и содержанок. Почётные граждане, получившие ли наследством этот статус от учёных отцов, или заслужившие его сами, ценой усердной и кропотливой учёбы и оконченного университетского образования, утверждались на государственной службе, чахоточно корпели за чины и награды, теряя своё здоровье и зрение на пути по карьерной лестнице. Мещане, бессчётно обслуживающие эти большие города, и многочисленные крестьяне, приходящие на сезонные заработки артелями, хватали свой кусок жизни и счастья, грызясь друг с другом и расталкивая конкурентов в ежедневной житейской борьбе за выживание. Всё это многочисленное и молодое народонаселение жило в большинстве своём и в Москве, и в Петербурге безсемейно и накапливалось в обеих столицах, снимая ли у своих начальников комнаты в доходных домах или однокомнатные квартиры, а то и меблированные комнаты, кто победнее, или того проще – отдалённые домишки в нищих пригородах и на рабочих грязных окраинах, или сырые подвалы и чердаки в центре.
В долгой разлуке разваливались семьи, забывались провинциальные любовные клятвы, предавались помолвки. Искались новые страсти и увлечения, кратковременные и обманчивые. Голодные до любви и наживы люди жадно ловили работу и новую любовь, предлагая себя как товар, всё своё время, молодость и силы выставляя на показ и продажу своему будущему работодателю, и ища свободы от обязательств, которую покупали они или на центральных улицах обеих столиц у обладательниц жёлтых билетов из домов терпимости или в случайных связях с бедными разночинками, сбежавшими от уготованной им судьбой нищеты и тучами заполонившими города в поисках новой и лёгкой жизни. Днями снование и толчея по департаментам и госучреждениям, частным финансовым и страховым конторам, по редакциям и издательствам, в поисках писчебумажных вакансий для тех, кто грамотен и может содержать себя и формулировать умные фразы. А кто победнее и попроще, заполняй разнорабочую массу обеих столиц прислугой в господских и доходных домах, уборщиками и половыми в питейных заведениях, гувернантками и домашними учителями у богатых и ленивых барчуков, дворниками, таскающими тяжести в господские квартиры по чёрным лестницам, мойщиками паркетов, водопроводчиками да золотарями, выгребающими в грязных дворах вонючими черпаками поганые ямы. Или иди работай разносчиком товаров по дворам и базарам. А инородцы империи, татары и башкиры в пёстрых, подбитых ватой халатах, таскали ворованные и поношенные вещи на перепродажу, рубили мясо на рынках, пахали столичные улицы извозчиками ломовых розвальней, тянули, как бурлаки, трамвайные конки, запряжённые дохлыми клячами, в горку, как дешёвая тягловая сила, или предлагали себя на рынках в строительных делах.
И все, все они, все эти тысячи молодых и дееспособных людей, оторванные волею судеб от счастья и предназначения в жизни, по вечерам искали развлечений или в публичных домах, или в кабаках и трактирах. И молодость их проходила бесцельная, или при цели, но всё ж таки вовсе не так, как им бы хотелось, когда они въезжали в ореоле юношеских надежд в этот коптящий дымом Вавилон.
***
Двое молодых людей, парень и девушка, выходили из редакции журнала «Русская мысль» на заснеженную улицу. Он был, судя по его взмыленному и потрёпанному виду, бедный провинциальный корреспондент, постоянно искавший работы и зарабатывающий писательством на любые темы. А девушка, точнее молодая дама, в кроличьей шапочке с эгретом из бело-коричневых гусиных перьев, никуда не спешившая и скучающая городская особа из приличной семьи, живущая, должно быть, комфортно за обеспеченным мужем, который ни в чем ей не отказывал, судя по наряду, разве что только пока ещё, в силу своего медленного карьерного роста, не вывозил ее в Крым или заграницу. И оттого скука на её молоденьком и свежем лице висела серой тучкой грустной гримаски.
Молодая дама, поймав на себе его заинтересованно-оценивающий мужской взгляд и одолеваемая любопытством о сути визита этого молодого человека в редакцию, предполагая его аналогичную цель посещения журнала, чуть поколебавшись, преодолела свою природную стеснительность и робость, и первая обратилась к ещё не успевшему уйти по своим делам случайному спутнику-просителю.
- Милостивый государь, - грудным и волнующимся голоском пролепетала она расхожее казённое обращение из этикета.
Румяный бегунок, выпорхнув из своих мыслей, оглянулся.
- Покорнейше прошу меня извинить, ради Бога, но позвольте всё-таки у вас узнать: вы, случайно, не из раздела “Современное искусство” выходите? Не от Виктора Александровича Гольцева?
- Нет, от хозяина журнала, издателя Лаврова Вукола Михалыча. Он мой земляк и хороший приятель моего отца из елецких купцов Орловской губернии.
- Даже так? – прикусила пухлую нижнюю губку хорошенькая просительница. – Но вы пишите? – не отцеплялась она от него, а юноша и сам уже не спешил и важно, деловито отвечал понравившейся ей собеседнице, набивая себе цену, хотя цель его визита вовсе была не такой важной и даже она не была в этот раз достигнутой, поскольку Лаврова не оказалось на месте, и он со своим протекционным письмом от отца глупо был выдворен из приёмной издательского кабинета.
- Да, я сотрудничаю с этой редакцией. Впрочем, не с ней одной, - важно заявил он, рисуясь перед барышней.
- А в какой рубрике? – поинтересовалась девушка.
- “Очерки провинциальной жизни”, беллетристика, с новостным уклоном.
- А я принесла стихи, но редактор Гольцев их не взял. Сказал, у них уже на девять лет стихов запасено.
- Ну, не мудрено, - сказал молодой человек. – Здесь, знаете, какие авторитеты печатаются? Чехов, Григорович, Мамин-Сибиряк, Короленко. Толстые журналы берут стихи, что называется, только «на затычку». Не стоит удивляться, что так всё занято. Выходит, и вы тоже пишите стихи? – улыбнулся он, заглядывая ей в глаза. - Значит, мы с вами коллеги по перу. Будем знакомы, сударыня! Иван Бунин, - молодой человек снял свою шапку и слегка поклонился даме. – Служащий статистического отделения Полтавской губернской управы, сын помещика из Орловской губернии, хотя мой род внесён в родословные книги Воронежской губернии.
На улице крупными хлопьями падал снег. Они медленно пошли по улице. В другой раз, этот мелкий служащий и барин убежал бы быстро на своих скорых ногах, но из вежливости и учтивости к даме, он замедлил свой шаг. Девушка с интересом продолжала его расспрашивать и каждый её вопрос умилял его циничный и прагматичный ум своей инфантильной наивностью кисейной барышни.
— Интересно, а что вы там пишите из провинциальной жизни?
- Про деревню, - важно отвечал он. – Про сено да овёс. Про заготовки. Про пахоту и сенокос. Про страду.
- И вы такое пишите? Про мужиков? А кому это интересно?
— Ну, я не про одних мужиков пишу, - начал оправдываться сельский писарь. – И стихи тоже про деревню у меня имеются. Про природу.
— Но все-таки! И про мужиков пишите?
— Ну, да...
— А зачем?
— А почему бы не писать и про мужиков?
— Ну вот! Пусть себе живут и пашут, нам-то что до них? Удивительнее всего то, что за них вам тоже, платят. Вот Вам сколько платят?
— Ну, рублей семьдесят пять, восемьдесят за лист.
— Боже мой! А за стихи сколько?
— Полтинник за строчку.
Барышня остановилась и по-детски раскрыла от удивления рот:
— Как? А почему же мне всего четвертак?
— Не знаю, - улыбнулся её открытой наивности Бунин.
— Значит, я хуже вас? – она гордо вскинула бровь
— Помилуй Бог, что вы!
— Но в чем же тогда дело? Вам сколько лет?
— Двадцать четыре.
— Ну, тогда, очевидно, только потому, что я по сравнению с вами еще ребенок.
Милая гримаска снисходительности скользнула по ее прелестному личику. На девушке была серая шапка-колпак из кроличьего меха с широким околышем, вся занесённая снегом, и бархатное серое пальто с воротником из зайца. Густые белые хлопья таяли на её щеках и ресницах.
Молодой человек залюбовался ею.
- А позвольте узнать, как вас зовут, мадемуазель?
- Мадам, - улыбнулась она. – Мария Жибер. Но свои стихи я подписываю в журналах по девичьей фамилии «М. Лохвицкая». Может быть, вы даже встречали мою фамилию на страницах петербургских журналов? – с надеждой она заглянула ему в глаза, ища поддержку. – Я петербурженка, а здесь живу с мужем только около двух лет.
- Нет, не встречал, - медленно, как бы задумавшись и копаясь в чулане своей памяти, ответил Бунин.
- Ну, что ж, была рада знакомству с вами, месье Бунин, - откланялась поэтесса.
- И мне было очень приятно, - растерянно промямлил Иван. – А-а-а, - потянул он отсрочку расставания.
Она посмотрела на него недоумённо.
- Где я вас смогу найти? Чтобы быть полезным вам в издательских вопросах?
- Я плохо ориентируюсь в Москве. Знаю только несколько центральных улиц. Мы квартируем с мужем и детьми где-то в Сретенской части. Дом раскольника Бриллиантова… Может, слышали? Там еще рядом старая стрелецкая церковь Знамения Пресвятой Богородицы за Петровскими воротами.
- Улица хоть какая? – отчаянно спросил Бунин уходящую вдаль даму с гусиной эгреткой.
Она обернулась с румянцем на лице.
- По-моему, если я правильно помню названия, на перекрёстке Знаменского и Спасского переулков, - ответила ему.
- Какой из Знаменских, какой из Спасских? – возопил Бунин, боясь потерять заинтересовавшую его поэтессу. – Их много в Москве.
- Я не знаю, - улыбнулась мадам Жибер. – Должно быть те из них, которые пересекаются.
***
С самого детства Маша остро ощущала своё одиночество, даже в большой своей семье. Присутствие рядом двух братьев и четырёх сестёр наполняло её будни лишь суетой и вознёй. А товарищества, дружбы, объединения душ в этой ораве не было. Было подобие единства, обременённых обязанностями детей и подростков, младших и старших возрастов.
Отец, Александр Владимирович Лохвицкий, был адвокат и дома бывал редко. Со своими детьми возиться у него не получалось, а выкроенные кое-как часы досуга, съедали заботы по обустройству семейного гнезда. А мама, Варвара Александровна, или даже по-саксонски Адольфовна, в девичестве фон Гойер, была уездной барыней, располагая имениями в Волынской, Минской, Могилёвской и Витебской губерниях, где жила её многочисленная родня по линии отца и матери. Всегда в хлопотах, всегда по хозяйству.
Няня была стара, глупа и не чутка на отклики порывам трепетной детской Машиной души. Гувернантка была строга и груба. Старшие братья, лицеист Вадим и кадет Николай - высокомерны. Две старшие сестры, Лидия и Варвара – надменны. Две младшие, Надя и Лена – сопливая и завидующая старшим мелюзга. Большая разница в возрасте со старшими сильно её отдаляла от них, ведь в детстве даже разница в год у погодок кажется значительной, а если это отличие в шесть и даже десять лет, такое отличие равносильно взрослости или даже старости в глазах младших и младенчества в глазах больших.
Но одиночество Машино заключалось даже не в том, что она была в семье как бы единственной серединой, не причисляемой ни к старшей, ни к младшей группе своих братьев и сестёр. А в мироощущении, в мировосприятии. Натура живая и общительная, порывистая и страстная, своевольная, в семье, где уважаема была степенность до флегматичности, она вынуждена была подстраиваться под остальных, подобно ретивому коню в одной упряжке с медлительными клячами, вынужденному спотыкаться, усмиряя бег и переходя на постылый юности смирный шаг.
Резвушкой в семье была она и следующая за ней младшая сестра Надя, у которой было прозвище «Кишмиш». Надя была на 2,5 года младше Маши, во всём ей подражала и завидовала. Вернее, даже не слепо подражала, а стремилась сделать своё, но обязательно лучше, что раздражало Марию. Она ревниво относилась к своим успехам и способностям и требовала у младших к себе благоговейного почитания.
Не с кем было поговорить по душам в семье. Даже с мамой не получалось у неё до конца быть откровенной. Мать не любила иллюзии, грёзы, эфемерные мечты. Она смотрела на вещи конкретно и приземлённо, с практичной хваткой. И того же требовала от своих детей. Мечтаньям она не предавалась и не любила, когда при ней разводили пустые разговоры. Пожалуй, только брат Коля, понимал Марию и мог поддержать в разговорах и играх её интересы. Но его рано отдали в кадеты, и младшая военная школа империи скоро выбила из него всю романтику и вымуштровала в солдафона.
Маша рано стала мечтать о приключениях. Рвалась душою из дома. И очень рано, но глубоко по чувству стала проявляться в ней влюблённость в мальчиков и мужчин. По-разному ей рисовался её герой-избранник. То это был черноглазый красавец-принц в чёрном плаще, в штоссах-чулках, в ярком стёганом камзоле-дублете с горгерой, и в бархатном берете с брошью и пером. То белокурый и синеокий рыцарь с открытым забралом в шлеме с плюмажем из страусовых или павлиньих перьев, какой на турнире выигрывал главный приз и копьём подбрасывал лавровый венок победителя к прекрасной даме на балкон, смиренно склоняя главу и коня перед ней.
Мир, вымышленный, был так заманчив и прекрасен, так контрастировал с грязным и унылым Петербургом, что рано повзрослевшая душой Маша отдала ему свои ночные сны и девичьи грёзы. И с годами это наложило отпечаток на её характер. Повзрослев, она стала очень закрытым человеком очень замкнутым, застенчивым, не любящим или не решающимся много говорить о себе и тем более не желающим давать комментарии к своим увлечениям поэзией. Рано начав писать стихи и скрывая их первое время от всех домашних, Мария только там могла выразить все свои сокровенные переживания и ощущения, которые не осознанно даже ей самой составляли собой её девичий лирический дневник, заглянуть в который она до поры не позволяла никому. И ждала своего часа, своего принца, поверенного её сердца, чтобы открыть перед ним свою сокровенную тайну. Так точно девушка, созревшая телом, словно распустившийся цветок, открывает себя и свою невинность своему мужу в первую их совместную брачную ночь.
***
В летнем саду «Новый Эрмитаж» купца Щукина, только год, как открытом в Каретном Ряду, на музыкальной эстраде проходил концерт. Частная дизельная электростанция, заказанная Щукиным из-за границы, уже загудела и трещала вовсю, давая электрические иллюминации, бросая их на гирлянды, развешанные по липам и клёнам парковых аллей. На эстраде звучала какая-то цыганская музыка. Играл духовой оркестр из музыкантов-старичков, в галстуках и жилетах и в летних шляпках канотье. Рядом на открытой площадке заканчивалось уличное цирковое представление. Циркачи в причудливых нарядах, клоуны, рыжий и белый, красавицы-танцовщицы в сверкающих нарядах, иллюзионисты в чёрных мантиях с капюшоном, цирковые борцы в майках-борцовках и акробаты в обтягивающих трико. Силачи-усачи легко тягали трёхпудовые гири.
Дамские наряды, одетые специально на показ, на летний прогулочный выход, мелькали перед глазами любопытного городского обывателя разноцветными шлейфами. Яркие, сочные цвета или нежные, мягкие и дымчатые сменяли друг друга в радужном калейдоскопе. Лёгкие, воздушные ткани игривой юности и тяжёлые материи строгой седой морали, чопорность и пуританство, шалость и ребячество, всё кружилось в каком-то очаровательном летнем прогулочном танце. Дамы в шляпках с перьями, в ажурных перчатках и с белыми кружевными зонтиками плывут лебедями и метут песок своими длинными кружевными юбками. Кавалеры в фетровых котелках и соломенных канотье галантно пристёгиваются в кавалерийской походке или в бальных движениях к своим спутницам, давя гранитную крошку песчаных аллей своими элегантными туфлями: кто английскими гладкими оксфордами, кто яркими текстурными дерби, а кто и, рисуясь, перфорированными ирландскими брогами, подстраиваясь под лёгкую поступь изящных барышень, шуршащих в атласных туфельках на ремешке, украшенных затейливо бантиками, вышивкой или лентами, почти бесшумно, словно летя по воздуху и не касаясь вовсе набойками своих каблучков кварцитового песка парковых дорожек.
Гуляющие парочки прохаживались мимо. Шумным неугомонным шлейфом тянулись по аллеям за пожилыми гувернантками выгуливаемые ими барские дети. Весёлой гурьбой проходили студенты, прыщавые, в мятой и несвежей одежде, лохматые и нестриженные давно, косматые Робинзоны.
Духовой оркестр играл фугетту из оперы «Алеко» молодого Сергея Рахманинова, ставшего популярным у москвичей. Шумливая разноголосица контрабасов, виолончелей и фаготов привносила в летнюю обстановку умиротворения какую-то предгрозовую встревоженность и суету. Сам 22-летний автор, коротко стриженный, словно военный юнкер, в белом костюме и белом нашейном галстуке, плотно закрывающем его шею, дирижировал уличным музыкантам. Публика его знала и любила еще с консерватории, которую он закончил три года назад с золотой медалью.
После суматошного проигрыша, встреченного слушателями веселыми рукоплесканиями и улюлюканьем, наступил антракт. Пространство перед сценой стало быстро заполняться длинными лавками, которые тащили откуда-то лакеи. Открылась продажа билетов на литературный вечер. Вскоре перед летней эстрадой уже стояли рядами лавки для зрителей, а в первых рядах были оформлены отдельные сидячие места. Так в первом ряду поставили резные кресла, изготовленные специальным заказом в абрамцевских столярных мастерских купца-мецената Мамонтова. Они были оформлены очень диковинно. В узорах их народно-ремесленной резки отражался модный неорусский стиль под старину, затейливо пестрили замысловатые растительные орнаменты. В таком же стиле была отделана и будка кассы под крестьянскую избу или даже избушку на курьих ножках из народных сказок. А во втором и третьем ряду встали венские гнутые стулья "тонет" из бука, покрытые чёрным лаком, вынесенные лакеями с веранды расположенного неподалёку кафе. Это были места для важных персон, если таковые вздумают посетить это уличное мероприятие и пожелают назвать себя: будь то высшие чины гражданской и военной иерархии, а может даже, и великосветская титулованная знать. Места первых трёх рядов были укрыты на случай дождя брезентовым навесом.
На литературный вечер стала собираться городская обывательская публика из купцов, почётных граждан и благородного сословия. Служащие с жёнами, банкиры, капиталисты-промышленники с любовницами и дамами полусвета, студенты с эмансипированными курсистками или робкими институтками. Когда весь импровизированный зал под открытым небом был практически заполнен и свободных мест не осталось, разве только для особо настойчивых, кому капельдинеры, молодые люди с гладко расчёсанными проборами, в сюртуках-визитках и бабочках на шее продавали билетик уже из-под полы, загоняя в три цены, на сцену вылетел вёрткий кавказец-конферансье в песочном жилете. Он лукаво подмигнул публике, вытащив из кармана жилета часы на цепочке и, громко зазывая ещё даже с дальних аллей уединённые влюблённые парочки, объявил открытие вечера поэтических чтений иностранных поэтов. Усевшаяся уже спокойно публика оживлённо зашевелилась.
Конферансье красочно стал объявлять выходящих на сцену чтецов. Героями публики в этот вечер стали студенты Московского университета, поклонники кафедры истории всеобщей литературы и истории западноевропейских литератур ординарного профессора Стороженко, кто был знатный московский шекспировед, председатель Общества любителей российской словесности и по совместительству главный библиотекарь в Румянцевском музее.
- Достопочтенная публика! – начал ведущий с ненавязчивым и осторожным мягким кавказским акцентом, - меня зовут Мкртичик Балян. Я, как студент Московской коммерческой академии, что на Покровском бульваре, хоть и изучаю на своей кафедре товароведения французский, английский и немецкий языки, чтобы в дальнейшем применять их в международном торговом деле: в корреспонденции там или в бухгалтерии, но даже я не знаю столько слов и оборотов извилистой европейской речи, какую сейчас вам представит следующий наш чтец! Я разве что только по- армянски смог бы так выступить, ара! А он, представьте себе, может не только читать, понимать, вдохновляться, но и переводить на русский язык иностранные смыслы! Ай, молодец! Чёткий красавчек! Ну просто апрес-джан! Сирун- тхамард! Давайте поаплодируем ему! Сейчас перед вами выступит любимец публики, повелитель несчастных поклонниц, покоритель дамских сердец и кошельков их мужей, литературный герой-любовник, полиглот-переводчик, ай мама-джан! Действительный член…, - конферанс читал по бумажке принадлежность чтеца к Обществу любителей российской словесности, но не разобрал написанного и сказал так, - ну, не важно, какой член, главное действительный! Недавно приехавший к нам из Швейцарии и Норвегии, чью книжку переводов сжёг Петербургский цензурный комитет, поэтический маэстро, господин Баль-мо-о-о-нт! Встречайте!
Публика загудела в овации, смеясь шуткам Баляна.
"Бальмонт, Бальмонт? - он француз, что ли?" - громко спросил в первом ряду соседку в розовой шёлковой тальме с сутажным плетёным узором какой-то седой генерал.
- "Ну что вы, он поляк, - ответили ему из соседнего ряда с венских стульев. - Да, кстати, из титулованных..."
А на сцену вышел высокий молодой человек с красивыми и благородными чертами лица, с рыжеватой бородкой и видом молодого Дон Кихота, с воспалённым каким-то и острым взглядом, словно пронзающим тебя шпагой. Взгляд этот казался ещё и взглядом затравленного хищника, готового ощерить свою пасть в отчаянном защитном и полном злости оскале. Молодой человек был в мягкой декоративной шляпе, из-под которой кольцами вились кудри цвета спелой ржи, в сером голландском пурпуэне, в нешироких штанах, и в каких-то нелепых оперных туфлях-лодочках. В зелёных его глазах, цвета прибрежных минеральных вод Адриатики, прищуренных и изучающих публику, недоверчиво, но жадно впитывающих отпускаемые ему с комплиментами овации, горел дьявольский огонёк вызова и эпатажа.
- Друзья мои! – так начал объявленный конферансье Бальмонт, - я хочу начать своё выступление цитатой из стихотворения Тэннисона «The Poet»:
«Поэт рождён, чтоб жить среди людей виденьем
В особенной стране, под золотой звездой;
И полон дух его к презрению презреньем;
К любви любовью, и к вражде враждой».
- Друзья мои, - продолжал вышедший на сцену рыжебородый Дон Кихот, - кто из вас знает, кто такой Шелли? Перси Биш Шелли… Британский поэт байроновской школы романтизма – скажет кто-нибудь из вас. Пожалуй, вы правы. Но это поверхностная оценка и суждение. Я не буду вам сегодня больше читать стихов. Это сделают за меня мои друзья. А я хочу поговорить с вами в этот чудный летний вечер о Шелли. Об этом загадочном поэте. И я просто убеждён, что его жизнь, которую я попытаюсь в крупных мазках набросать здесь перед вами, украсив немного в эпитеты, вас тронет до глубины души, как ни какая из поэм, прочитанных здесь или готовящихся к прочтению перед вами.
Есть в мировой литературе писатели, в чьей жизни светился тот же огонь, каким полны их произведения, - избранники судьбы, умевшие в каждый миг своего существования вносить чары поэзии. Творчество этих людей живет не умирая, и жизнь их как странная сказка. Их души, наделенные хрустальной прозрачностью, создают два согласные блеска красоты, очарование личности и очарование искусства, как светлое небо создает одновременно ослепительное солнце и лик его, дрожащий в воде. Таких избранников немного, и лучший из немногих - Шелли.
Прекрасное существо с большими голубыми глазами, достигавшими в минуты возбуждения необыкновенного блеска, с волосами нежными, как пряди шелковистой паутины, с красивыми руками, созданными для красивых движений, с лицом, напоминающим не мужчину, не женщину, но существо с другой планеты, с походкой легкой, как движение призрака, дух, заключенный в земной оболочке, - Шелли в продолжение всего своего существования на земле был в каком-то идеальном возбуждении; он всегда как бы помнил о другом, более красивом мире, откуда он пришел, и с изумлением смотрел вокруг себя, стараясь в этом новом воплощении увидеть, сквозь призму своей мечты, воспоминания угасшего лучшего дня и рассвет нового золотого века. Его душа медлила между двух светов, и потому его поэзия так воздушна и богата.
Зачарованный собственной мечтой о всеобщей гармонии и всеобщем блаженстве, Шелли никогда не смотрел на мир холодным или пресыщенным взглядом, - в каждой минуте своей жизни он действительно жил, - исходя из любви, ко всему прикасался своей мыслью, и так как он никогда не переставал слушать тайный голос, всегда звучавший в глубине его души, люди, сталкивавшиеся с ним, не могли не чувствовать, что перед ними совсем особенное существо. Они могли ненавидеть его или любить, но они поневоле выделяли его из числа других людей. "Среди товарищей-школьников, - говорит Медвин, - он считался каким-то странным существом. В то время как все шумели и кричали, он уединенно следил за своими призрачными мыслями, обособленный от других миром своих живых фантазий. Он учился как бы не учась, потому что в часы занятий он обыкновенно смотрел сквозь высокие окна на плывущие облака или с тоской следил за быстрым и вольным полетом ласточек". "Он стоял в стороне ото всех, - говорит другой очевидец позднейшей его школьной жизни, - он представлял из себя существо, которое забыть невозможно". "Безумный Шелли", - говорили третьи.
Такая обособленность была не следствием какого-нибудь презрения к другим, а неизбежным результатом исключительности самой натуры Шелли. Он должен был всю свою жизнь быть одиноким, потому что он был нежнее, чем люди, глубже, чем люди, таинственнее, чем люди, которых он любил, несмотря на все роковые противоречия человеческой жизни и для которых он желал лучшего будущего.
Шелли был непохож: на других и волшебным образом сумел навсегда закрепить в своей душе отсветы духовной красоты. Когда ранней весной, на утре своих дней, он блуждал в глуши леса, размышляя о судьбах жизни, призрак мировой гармонии вдруг коснулся его, и, в восторге вскрикнув и сжав руки, он поклялся посвятить все силы этой святыне, этой мечте о пересоздании всего, о возведении человеческого духа на высшие ступени сознания, о достижении всеми живыми существами такой красоты, внешней и внутренней, которая выразилась бы во всемирной цельности блаженства, в устранении всяких нищенских лохмотьев, и душевных, и вещественных, в безграничном празднестве, на котором не было бы ни одного забытого.
До последнего дня Шелли помнил слова обета, все свои мысли и мечты он отдавал на служение великой идее всемирного совершенства, и огонь, горевший во дворце его души, всегда чувствовался другими, хотя бы смутно, и перед его смертью, как в его полудетские дни, люди, подходившие к нему, говорили: "Он совсем особенный! Он - как дух!"
Он был во все минуты своего земного существования таким, какими будут люди грядущего. Мы оторваны от земли - Шелли всегда принадлежал ей, как цветок принадлежит саду, где он вырос. Мы не сознаем ничего, кроме убегающих мгновений, заполненных будничными заботами, - Шелли чувствовал каждое мгновение и в то же время всегда помнил о нем как об отдельной ноте из огромной слитной симфонии.
Поэтому Шелли и в отношение к чужим, и в отношение к своим, и в отношение к женщине, и в отношение к природе вносил элемент возвышенности и таинственности, предстающий перед нами на каждой странице его произведений. Когда читаешь его поэмы, кажется, как будто находишься среди гор и слышишь непрерывный шум водопада.
Любовь есть ключ к пониманию. Полюбив, мы проникаем в тайны. И Шелли, полюбивши мир, проник во все, что живет, что умирает, что плачет, что ищет, что стремится, что изменяется.
Соприкоснувшись силою своей любви со всем, что есть в мире, Шелли в каждом из лучших своих произведений доводит до идеального образца изображаемое им явление, создает поэму того, что описывает. В "Аласторе" и в "Царевиче Атаназе" он создал поэму исключительной души, тоскующей о совершенстве, в "Эпипсихидионе" - поэму идеальной любви к женщине, в "Мимозе" - поэму цветка, в "Адонаисе" - поэму идеального песнопевца, в "Освобожденном Прометее" - поэму мировой гармонии, основанной на счастии и красоте всех существ.
Один из врагов Шелли сказал, что вся его поэзия есть сплошной истерический крик. Можно принять этот вражеский отзыв как прекрасную точную формулу. Истерия есть повышенная чувствительность, и то, что в мире врачевания является недугом, подлежащим устранению, в мире искусства предстает исключительным ярким цветком. Да, поэзия Шелли есть сплошной мелодический крик души, которой приснился поразительный сон о всемирном счастье.
Даже самая смерть Шелли может быть рассматриваема как прекрасный символ, совпадающий со всей его личностью. Он утонул в море - в той стихии, которую он любил больше всего, - в море, обтекающем землю, обнимающем весь мир изумрудной полосой, как призрак духовной красоты обнимает вселенную, - в неисчерпаемом море, которое поет нам от века и до века о беспредельности стремления и о величии нашей жизни.
Речь Бальмонта была длинной. Иной бы неопытный оратор уже давно потерял бы истомившуюся публику, но только не он. Он держал её до последнего слова в напряжении грустью и силой своей поэтической выразительности, художественности и образности. Он глубоко тронул сердца, взволновал их и заставил стремить за собой мысли аудитории. Он увлёк её к сопереживаниям, нестеснённым вздохам и даже всхлипам наиболее ранимых и чутких душ. Когда он закончил, масса людей, конечно, особенно женская её половина, смотрела на него влюблёнными глазами. Бальмонт поклонился и весь сад бросал ему неистовые рукоплескания. Сойдя со сцены и отойдя в торону, он был окружён своими-друзьями-студентами. Один из них и, видимо, наиболее близкий ему, похлопал выступившего по плечу.
- Молодчина, Монт! – обозвал его, видимо, студенческим прозвищем. – Старина! Размазал им тут лирические сопли!
- А что? – невозмутимо на его высмеивание ответил Бальмонт. – Импрессарио платит неплохие деньги. Можно с какой-нибудь барышней закатить на лихаче в «Яр»! К Судакову! Там, говорят, теперь всё по-новому. Вот где, я вам скажу, настоящие цыганский хоры, тирольские песни и циркачи с фокусниками! Не то, что здесь!
- Э, брат, любишь ты сорить деньгами! – вступил в беседу третий молодой человек в фетровом котелке. – Лучше бы жене с сыном гостинцев послал в Шую. Сластей всяких.
- А…, - отмахнулся Бальмонт и приобнял обоих обступивших его друзей. – Курсистка, Поляк! - обратился он к ним тоже студенческими прозвищами. – Скучные вы какие-то! Не романтики! Ей Богу! А хотите быть поэтами! Какие из вас, к чёрту лысому, поэты?!
- Какие, к чёрту, «романтики»?! – возмутились такому их обзыванию друзья-студенты. Видимо, в их среде такое сравнение было позорным.
- Всё это пошло! И прОшло!
- А где Балтушка?
- Следующим после тебя, тоже читать пойдёт.
- А Валерьянка где? Где наш главный символист? Наш теоретик декадентства и символизма? Автор культового шедевра «О закрой свои бледные ноги»? Где наш Брюс? Валерьянка? Маслов, Пентаур и Москвитянин? Где наш чудо-человек? Разве его не будет сегодня? – поверх голов искал в толпе зрителей своего друга Бальмонт. – Обещался же быть. Договаривались ведь, что повезу всех к князю Урусову в салон, знакомить с меценатом. Вот, есть же необязательные люди!
- Ты же знаешь, как он зарылся у себя в доме на Цветном бульваре в работу над сборником «Русские символисты», - сказал Курсистка.
- Да, всякую дрянь собирает,- недовольно огрызнулся Бальмонт, - Ланга, Добролюбова. Есть же много других достойных талантов! Нет выискивает отборный деклассированный элемент.
- Его Сторож, кажись, на кафедре оставил, - предположил Поляк, студент по фамилии Поляков, «Сторожем» называя профессора Стороженко. - Задание какое-то дал по новому реферату.
- Да и чёрт с ним! – отмахнулся Бальмонт.
В это время на сцену вышел их друг Юргис Балтрушайтис. Он, будучи из семьи литовских крестьян, поклонился публике, особенно великосветским её первым рядам, как равным себе, с литовским демонстративным достоинством.
И начал говорить, остужая речь холодным прибалтийским акцентом.
- Уважаемая публика! Я не пишу стихов. Но, я думаю, ты меня простишь за это. Зачем писать стихи самому, да неумело, когда есть такие мастера пера, чьи шедевры хочется прочитать вслух? – он улыбнулся, взором обегая публику с первых салонных и до дальних рядов простонародья. – Я хочу вам прочитать стихотворение «Ворон» Эдгара По в переводе моего друга, замечательного поэта Константина Бальмонта. Недавно издание книжного магазина Богданова в Москве выпустило книгу «Баллады и фантазии» Эдгара По в переводе Кости Бальмонта. И вы можете её купить за 1 рубль 25 копеек. И там есть стихотворение «Ворон». Кто же такой этот Эдгар По? «Поэт безумия и ужаса», “Мрачный гений”, “Американский Гофман», как называют его в наших литературных журналах. А его «Ворон»… Что это? Мрачный вестник смерти? Поэтический символ ли её? Что это за зловещая птица, со своим будоражащим граем «“Nevermore»? Это вещая птица-пророк, посланник потусторонних сил, предвестник рока, судьбы. Каждый найдёт в этом стихотворении свою линию, но, убеждён, равнодушным оно не оставит никого. Итак, «Ворон», дамы и господа!»
Студент отступил на сцене шаг назад, запрокинул голову, разметав длинные волосы, и начал декламировать. Сначала тихо и медленно, потом всё громче и быстрее, как только мог. Концовка поэмы в его юношеской возбуждённой подаче была в особенной степени экзальтации.
«…И вскричал я в скорби страстной: “Птица ты – иль дух ужасный,
Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда,-
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, - я молю, скажи, когда?”
Каркнул Ворон: “Никогда”.
“Ты пророк, - вскричал я, - вещий! Птица ты – иль дух зловещий,
Этим небом, что над нами, - Богом, скрытым навсегда,-
Заклинаю, умоляя, мне сказать – в пределах рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?”
Каркнул Ворон: “Никогда”.
И воскликнул я, вставая: “Прочь отсюда, птицы злая!
Ты из царства тьмы и бури,- уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу – один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь – всегда!”
Каркнул Ворон: “Никогда”.
И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно демон полусонный.
Свет струится, тень ложится, - на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда,
Не восстанет – никогда!»
Публика взорвалась овацией. Офицеры вставали и хлопали, снимая перчатки. Студенты свистели и улюлюкали. Дамы и девицы, находясь в экстазе от услышанного, не знали куда себя деть, чем дать унять волнение в груди, глубоко дышали и вытирали слезинки платочками.
Дальше выступали ещё и ещё студенты, упоительно читая вольные переводы английских, немецких и французских поэтов. Наконец, представление окончилось. Публика, шумно вставая с мест и загромождая друг другу проходы, медленно потянулась к выходу, живо обсуждая чтецов и впечатления от услышанной и артистично преподанной ей европейской поэзии.
Студенты, как бездомные псы, сбивались в стаи, чтобы привычно шнырять, как на собачьих свадьбах, по вечерним трактирам и публичным домам. Бальмонт не знал, куда себя деть в этот вечер. Он был возбуждён выступлением, но ему этого было мало. Он жаждал более полного опьянения душой. Тёплый летний вечер томил влюблённым брожением молодые невыплесканные силы. Он ещё не знал, куда подастся, как его кто-то окликнул из массы вытекающих из сада зрителей.
- Бальмонт! Константин Дмитрич!
Бальмонт обернулся на оклик. Навстречу к нему, протискиваясь в толпе любопытных и праздношатающихся, вечерних посетителей сада «Новый Эрмитаж», вышел мелкий и худощавый молодой человек с бородёнкой-клинышком, с видом, не то сына сельского священника, не то управляющего какого-то разорившегося имения, одетый в старый потёртый камлотовый короткий сюртук. На голове у него был верверетовый картуз. И, словно сельский барин на охоте, он был, не смотря на тёплый летний вечер, в кожаных сапогах. Этот молодой человек улыбался каким-то угодническим и в то же время затаённым завистливым взглядом и шёл об руку с какой-то молодой и смазливой девицей, точнее тянул её из толпы за собой. Девица была смуглолицей, по-видимому, из южных губерний, на что Бальмонту вздорно подумалось: «Неужели этот провинциальный дворянчик-разночинец притащил с собой еврейскую авантюристку, нарушающую черту осёдлости?» Но первое впечатление было обманчивым. Бальмонт вообще очень плохо разбирался в людях и жизненной наблюдательностью не отличался. В нём более витали оторванные от реальности впечатления, запредельные, неземные наблюдения, как видения или откровения поэтических муз. Людей он не понимал логически, но чувствовал и угадывал, даже предвещая, одной только силою своей поэтической интуиции, развитой в нём колоссально. Рассеянность в нём была при этом лишь кажущейся и касалась только мира людей. Что до природы, которую он обожал с детства, то в ней молодой поэт подмечал каждую деталь и краску пейзажа, остро и необыкновенно, подобно тому, как фасеточный глаз стрекозы видит в полёте взмахи крыльев преследуемой ею мухи.
Окликнувший его был в запылённом провинциальном костюме, девица в бежевом гипюровом платье с пышными в плечах рукавами-жиго и короткими, по локоть, с тонкой девичьей талией и юбкой колоколом. Из-под рюша её нижней юбки, цвета чайной розы, которой она мела песок, выглядывали, словно из норки куньи носики, остроносые коричневые французские туфли. Она была в розовой шляпе с искусственными цветами, словно увядшими на ленте, про что Бальмонт сразу живописно подумал: «неплохой декаденский вкус». Страусиные перья и вуаль дополняли поэтический и уже вдохновивший поэта образ барышни в шляпе. Шляпку крепили к высокой причёске золотисто-каштановых волос длинные шляпные булавки. Розовые кружевные перчатки закрывали женские руки выше локтя. В руках девушка держала свёрнутый зонт-трость и блестевший от иллюминации бисером, словно гобеленовым орнаментом, ридикуль на шёлковом шнурке.
«Красотка! А может, это одесская аферистка Сонька – Золотая Ручка», - подумалось Бальмонту, «мадам Блювштейн с мужем, карточным шулером Михелем? Или одна из их дочерей?». Бальмонт еще в детстве читал в нижегородской газете у отца об этой знаменитой мошеннице-воровке, которая бежала из Смоленского тюремного замка вместе с надзирателем, которого она соблазнила. И поймали их только в Нижнем Новгороде, чтобы отправить навечно пароходом из Одессы на каторжные работы на Сахалин. «Да теперь вдруг сбежала с очередным хлыщом. Да уж, это вам не путешествовать на Сахалин, господин Чехов!», - заключил он про себя и усмехнулся своей шутке.
Бальмонт, пристально приглядевшись, узнал окликнувшего его незнакомца. Это был начинающий литератор Иван Бунин, о поэтическом дебюте которого, по мнению Бальмонта, весьма метко отозвался в печати культовый критик и ругатель всей новой литературы Буренин, назвав того в газете «Новое время» в 1891 году «ещё одной чесночной головкой», появившейся в русской литературе.
«Подхалим и угодник, жалкий, ничтожный человечек. Ходит по редакциям, упрашивает напечатать его. Собственного стиля не имеет, всем завидует», - такое мнение сложилось у Бальмонта об этом Бунине. Но его спутница смутила Константина. Она была лёгкая, тонкая, стройная, как институтка и по всему виду напоминала увлечённую каким-то делом самостоятельную прогрессивную женщину, типаж которой предполагал активную социальную позицию, посещение всяких кружков и научных лекций. «Как такие ничтожества, как этот сельский писака, могут прельщать такие божественные создания?!» - подумал Константин.
Девушка то и дело бросала на Бальмонта озорные и любопытно-заинтересованные взгляды. Он окунулся в её тёмно-карие глаза. Они лучились добротой и трогательной сердечной открытостью.
«А платье-то у барыньки от Мюр и Мерилиз. Я видел такие в их каталоге у жены», - обсмотрев её всю и вдохновляясь образом всё более, подумал про девицу поэт. Модный S-образный силуэт платья, туго затянутый изогнутым корсетом, с подчёркиваемой поясом осиной талией, с длинной гладкой юбкой, под которой молодые бёдра были туго обтянуты тканью, а в нижней части подола она расширялась за счёт нескольких обручей подъюбника-кринолин и ниспадала в шлейф. Такой силуэт ярко выражал природную женственность дамской фигуры, как бы говоря, что женщина – это цветок, который создан для эстетического облагораживания мира. Стиль самого платья, которое было затейливо отделано черным кружевом шантильи, сочетал в себе некий переход из викторианской эпохи в эпоху модерн или «ар-нуво».
Бунин и его спутница подошли вплотную к Бальмонту и студентам.
- Здравствуйте, господа! – шумно поздоровался со всеми Бунин, коснувшись пальцами левой руки козырька своего картуза и представляясь незнакомым студентам, - Честь имею представиться – Иван Бунин, литератор.
Группа студентов неохотно ответила ему общим приветствием.
- А мы тут слушали ваше выступление, - улыбнулся он Бальмонту. – Позвольте же вам представить и мою очаровательную спутницу. Знакомьтесь! Это Мария Жибер. Тоже, между прочим, поэтесса.
«Ну, слава Богу, что не Бунина!» - промелькнула мысль у заревновавшего уже было поэта. Теперь он загорался сильным вдохновением от этой новой музы, уверенный, что легко отобьёт её у «чесночной головки».
- И меня Мария сама попросила непременно познакомить её с Бальмонтом, - продолжал Бунин.
- А вы знакомы с моим творчеством, мадемуазель? – удивлённый спросил девушку Бальмонт.
- Мадам! – поправил его суетливо Бунин. – Госпожа Жибер уже замужем и к тому же мать двоих детей!
- Да, я купила ваш сборник «Под северным небом» и зачитывалась им в прошлом году, - взволнованным красивым грудным голосом быстро проговорила молодая женщина, чуть покраснев.
Первым желанием Бальмонта было просто по-американски протянуть ей руку, игнорируя высмеиваемый им и устарелый на его взгляд, светский имперский этикет. В нём, непроизвольно, помимо восхищения этой женщиной, забурлило внутреннее возмущение, подогреваемое догадкой, что, может быть, она, совсем и не умна, как ему показалось вначале, а всего лишь наивная «кисейная барышня» или даже уже барыня с мещанским кругозором. Но видя чарующее сияние её больших выразительных, божественно красивых не то персидских, не то библейских глаз, он не устоял перед ней и очень старательно вспомнил выполнил внушаемый матерью в детстве образец поведения с дамой галантного кавалера.
- Константин Дмитриевич, - Бальмонт учтиво поклонился представленной ему поэтессе. Молодая женщина, волнуясь, грациозно наклонила головку в знак приветствия и присела в лёгкий ученический книксен.
- Мирра, - сказала она, всё ещё краснея, и подала ему руку ладонью вниз в розовой своей кружевной перчатке в каких-то цветочных узорах.
- Какое экзотическое имя! – воскликнул восхищённо Бальмонт, нежно пожимая её ручку. – Вы к нам приехали, наверное, с юга Франции!
- О, нет, - улыбнулась она его поэтической фантазии. – Это всего лишь мой творческий псевдоним. И так зовут меня близкие и друзья.
- Библейские сюжеты? Или древнегреческая мифология? – не унимался Бальмонт, пытаясь заглянуть ей в глаза, которые она из скромности отвела от него в сторону.
- Это мой секрет, - молодая женщина загадочно улыбнулась. – Но, в целом, вы правы. Так называется эфирное масло древних священных ритуалов. В древности оно ценилось даже дороже золота. Умиротворяет в духовных практиках и медитациях.
- Ну да, грех выпытывать у автора его тайну, что же он вкладывает в свой литературный образ, в своё творческое имя, - непринуждённо ретировался Константин, не обижаясь её тактичному отказу объяснить свой секрет. - Здесь таинство сакральных смыслов, - продолжал он развивать свою мысль. - Это шифр, никем не разгаданный. Личная тайна. Это храм. И святотатствовать и поругать его своим познанием – страшный грех!
- Скажите, Константин Дмитриевич, - переводя разговор на другую тему, бойко, как старательная ученица, спросила поэта Мирра. – Вы так проникновенно сейчас нам поведали об английском поэте Шелли. Он вам близок? По духу?
Она внимательно глядела на него, словно читала книгу его мыслей.
- Да, - сказал он задумчиво и грустно и, немного рисуясь перед ней, свои глаза подёрнув негой. – Это мой самый любимый поэт. Я до беспамятства увлечён им сейчас и перевожу из него очень много. Я купил его книги в Голландии и привёз с собой. Он – «Призрак меж людей», как сам он пишет в своей элегии «Адонаис» о Джоне Китсе, тоже поэте-романтике, рано умершем, как и впоследствии сам Шелли. «Любовь и жизнь в нем были близнецами, рожденными одновременно..., красиво говорит об этом сам Шелли в своей поэме-эклоге "Розалинда и Елена", над которой я сейчас работаю.
- И вы причисляете себя к такому модному сейчас направлению в поэзии, как символизм? – заинтересованно спросила она.
- Ну. Это уж пусть меня публика причисляет к тому или иному направлению. А я поэт, я птица перелётная, я всеяден и всё мне не чуждо. Я могу быть и декадентом, и символистом, или импрессионистом даже, если захочу!
- А разве символизм и декаданс не одно и то же? – любопытствовала, как ученица у педагога, она.
И он подхватил заданную ею тему, встав в глубокомысленно-поучающую позу учителя-наставника.
– Импрессионизм, - начал он важно, - это такое направление в искусстве, которое сосредотачивается на описании внутреннего мира героя — его чувств, эмоций, переживаний. Вместо динамики событий делается акцент на настроения героя. Главное внимание уделено деталям быта, предметам, вещам. Даже мелочи приобретают важное философское значение. Как мои песни печали, угнетённости и сумерек… «Под северным небом» как раз об этом. А декадентство и символизм – это два других направления, которые хоть и не являются противоположными друг другу, но представляют собой вместе с импрессионизмом некое триединство. Всё это «психологическая лирика», которая меняется, как погода на улице, но всегда единая в своей сущности. Декадент – это утончённый художник, гибнущий в силу своей утончённости. Декаденты развенчивают всё старое, отжившее, ищут новые формы и смыслы, но не могут их найти, так как взросли на старой почве. Символизм — это более утончённый способ выражения чувств и мыслей. Он передаёт богатейшую гамму переменчивых чувств, настроений, радужную игру красок мира. Символическая поэзия говорит своим особым языком, и этот язык богат интонациями, подобно музыке и живописи, она возбуждает в душе сложное настроение, более, чем другой род поэзии, трогает все ваши впечатления. Наша задача, современных поэтов, заключается в том, чтобы найти этот особый, неуловимый язык новых ярких интонаций, звучаний, ритмов, рифм, музыкальных переливов, переплесков созвучий.
- А помнишь, брат, как Владимир Соловьев выпустил пародии на символистов? - усмехнулся Курсистка. И карикатурно процитировал культового для студенческой молодёжи философа:
- «Пародии на русских символистов (свежее, 1895 года)
Вот такое…
«Горизонты вертикальные
В шоколадных небесах,
Как мечты полузеркальные
В лавровишневых лесах.
Призрак льдины огнедышащей
В ярком сумраке погас,
И стоит меня не слышащий
Гиацинтовый пегас.
Мандрагоры имманентные
Зашуршали в камышах,
А шершаво-декадентные
Вирши в вянущих ушах».
Или вот это…
«На небесах горят паникадила,
А снизу - тьма.
Ходила ты к нему иль не ходила?
Скажи сама!
Но не дразни гиену подозренья,
Мышей тоски!
Не то смотри, как леопарды мщенья
Острят клыки!
И не зови сову благоразумья
Ты в эту ночь!
Ослы терпенья и слоны раздумья
Бежали прочь.
Своей судьбы родила крокодила
Ты здесь сама.
Пусть в небесах горят паникадила, -
В могиле – тьма».
- Это он, чтобы поддеть нас! – гордо заявил Бальмонт. – Но бессильно поддел. Теперь другое время настаёт, брат. Буржуазный мир научного и промышленного прогресса! Век электричества и паровых машин. Сейчас донести до людей переживания и чувства придётся по-новому. Надсоновские рваные лирические лоскутки чувств уже не трогают. Надсон вышел из моды. Люди теперь и одеваются по-другому. И выражают чувства по-иному. Век ускоряет их ритм жизни. Они облекают свои чувства и эмоции в броню. Становятся с железными нервами, бесчувственными, чтобы уберечь себя и быть неуязвимыми к сплинам, моральным потерям, которыми полнится наш век. Наше новое слово, слово-символ, звук-символ, мелодия-символ только и способны добраться до современного слушателя через все технические преграды века, достучаться до его железного сердца, проникнуть под его твёрдую оболочку в мягкие подкожные ткани чувств. Там, где-то глубоко укрытые, в канализации его внутреннего мира, где обитают эфирные сущности интимных эмоций, льются ещё соки его чувств, эти живые родники любви и мёртвые стоячие болота ненависти. Туда устремим мы своё слово-символ, чтобы оно взбудоражило этот затон, поднимая в нём шторм! Словом и образом заставить выплеснуть чувства наружу – вот наша первейшая задача художников! Вызвать реакцию и упиваться её красотой.
- Как это всё ужасно интересно! – непринуждённо воскликнула мадам Жибер, расцветая улыбкой.
Возникла некоторая заминка в группе, поскольку Бальмонт, забывшись философствованием, невольно сам упивался её красотой, словно шмель нектаром распустившегося и нежного цветка, а остальные не знали, что говорить друг другу. Студент по фамилии Курсинский, которого друзья называли Курсистка, подбоченясь, деловито заявил:
- А я на той неделе еду в Ясную Поляну! К самому Льву Толстому! Буду у сына его Михаила репетитором!
- Мощно, брат! – поздравили его в один голос Бальмонт и Поляк.
- Будет тебя старик Лев учить своему религиозному учению, приобщать к смирению, миролюбию, терпимости и непротивлению.
- Не понимаю! – возмутился Бунин. – Что предосудительного вы, господа, находите в толстовском религиозном учении?! Это, по меньшей мере, бестактно и глумительно над нашим знаменитым классиком мировой литературы, чьи труды переведены на десятки европейских языков! Его читают во всём мире! После покойного Достоевского, это первая величина в русской литературе, и мы должны гордиться, что являемся современниками живой легенды!
- Ну и что? – невозмутимо спросил Бальмонт. – А Курсистка, пардон, Александр Курсинский, мой друг и соратник, едет к его недорослю Мишке репетитором! Балбеса из него выбивать. И начхать на мировую величину папеньки! Если сын – балбес и бездарь, какого не исправишь.
- Нет же,- усмехнулся Курсинский. – Ты не справедлив к нему. Он показался мне на собеседовании очень способным.
- Сколько ему лет? – спросил его Бальмонт.
- Кому? Михаилу? Шестнадцать.
- А тебе?
- Двадцать два…
- Ты в его годы был талантливее.
- Но не талантливее его отца, - улыбнулся другу Курсинский.
На что Бальмонт воодушевлённо ответил:
- На детях гениев природа отдыхает. Как писал об этом Эразм Роттердамский в своей «Похвале глупости» - «… Почему-то нет удачи людям, приверженным мудрости, ни в одном из дел их, особливо же - в детях, как будто сама предусмотрительная природа заботится о том, чтобы болезнь мудрования не распространилась слишком широко…».
- Гигант интеллектуальных познаний! – похвалил друга другой студент Поляков.
- А представьте-ка нам своих друзей, Константин Дмитриевич! – сказал Бунин.
- Курсинского вы уже узнали, - весело сказал Бальмонт, - а это мой друг Сергей Поляков, сын купца 3-й гильдии и будущий совладелец Знаменской мануфактуры, а пока что студент физико-математического факультета Императорского Московского университета. И страстный любитель слушать лекции на историко-филологическом факультете, посещать всяческие курсы по литературе, имеющий маниакальную манию изучать иностранные языки. И мой дорогой друг Юргис Балтрушайтис или Балтушка, как мы его, любя, называем. Тоже студент физико-математического факультета и в свободное время зарабатывает репетиторством.
- Какие молодцы, ребята! – заискивающе воскликнул Бунин. – И какие языки вы сейчас изучаете, молодые люди?
- Да, пустяки, - заскромничал, смутившись, Поляков. – Сейчас штудирую норвежский и древнееврейский.
- Какой широкий диапазон увлечений! – похвалил его Бунин. – Чтобы приникнуть потом к первоисточникам: сагам и ветхозаветным апокрифам?
- Да, там много интересного, - согласился с ним Поляк.
- Я тоже сейчас работаю над переводом, - важничая, похвастался Бунин. – Корплю над «Песнью о Гайавате». Это поэма американского поэта Генри Лонгфелло об одной индейской легенде, про индейцев племени оджибве.
- Вы там бывали? – надменно вскинул бровь Бальмонт, холодно и строго посмотрев на него.
- Где? – не понял Бунин.
- В Америке. На землях племени оджибве. Ведь чтобы писать о другом этносе, о чужой культуре, нужно впитать их каждой клеточкой своего естества.
- Нет, только плодом фантазии, трудолюбия и вдохновения руководствуюсь я в своей работе. А вы разве везде бываете, о чём пишите или переводите? – усмехнулся он в ответ, парируя издёвку.
- Обычно да. Иначе, это детский лепет, - сказал, как отрезал Бальмонт. - И работаю с первоисточниками, а не с подстрочником, - уязвил он самолюбие Бунина.
Расправившись таким образом с Буниным, который, как он считал, теперь упал в глазах дамы и не нашёлся, что-либо возразить, Бальмонт наконец решился сам поговорить с мадам Жибер.
- А вообще, как вам здесь, Мирра? Как по батюшке вас величают?
- Александровна, - скромно и стеснительно, когда разговор касался её личности, проговорила она.
Она сразу понравилась Бальмонту. И внешней своей красотой, какой-то экзотической, восточной. Словно на него глядела гречанка с берегов Древней Эллады или еврейка ветхозаветных соломоновских времён. И внутренней какой-то загадочностью, и таинственностью её душевных и духовных переживаний, энергетика которых была видна в её глазах и чувствовалась в её облике, в голосе, в манере держать себя. В блеске её чайно-кофейных глаз искрились и сверкали неведомые, нездешние какие-то, неземные грёзы сладострастия и неги, проникая в самое сердце смотрящему в них. Ещё в ней была какая-то особенность, необъятная и не понятная первому впечатлению. Чувствовалось что-то такое, отчего трепетало и щемило сердце. Какая-то необъятная, непостижимая жизненная правильность её, цельность и упорядоченность неведомого ему уклада жизни, к которому хотелось быть хоть чуточку причастным. Там, где обязательно живёт счастье, причём с детства, в достатке и уюте.
Непринуждённо разговорившись с этой парочкой, поэт с лёгкостью узнал, что Бунин просто её хороший знакомый, причём даже уже друг семьи, представленный мужу Мирры, обрусевшему французу, юристу-страховщику Евгению Жиберу, сыну известного архитектора Эрнеста Жибера.
Да, она замужем уже три года, в августе будет справлять кожаную свадьбу, как это принято испокон веков на Руси, или пшеничную свадьбу, как это отмечается на исторической родине её мужа, во Франции. И уже мать двоих детей… Рассказывая о своих мальчиках, двухлетнем Михаиле и годовалом Евгении, малознакомым мужчинам, эта интересная женщина вовсе не стеснялась своей материнской нежности. Глаза её загорались каким-то трепетным огнём, когда она думала о детях. Так они сияли божественно, одухотворённо, что Константину невольно вспомнились в сравнении своя жена Лариса и четырёхлетний сынишка Николай. Свои явно проигрывали в этом сравнении.
Его семья развалилась как-то глупо и нервно, по вине обоих родителей. А ведь родители его были категорически против этого брака. И даже наследства лишили за самовольное ослушание. Как давно он не видел своего сына, своего «Котика», как он его ласково называл в письмах домой. Как мало с ним как-то общался, не занимаясь воспитанием вовсе. Не ценил даже собственно его наличие. А в глазах и словах этой новой женщины ощутил величину её богатства – обладание дружной и любящей семьёй, и тут же в себе заскреблась, словно мышь, зависть, белая, наверно, как та самая мышь. Жена его было по-своему красива и стройна. Он называл супругу «Белочкой», «Птичкой» в своих частых письмах к ней. Она всё собиралась стать актрисой, но не делала для этого никаких шагов, чтобы осуществить свою мечту профессионально. Её увлечение театром так и осталось на уровне любительских Иваново-Вознесенских и Шуйских труп, где она выступала двадцатилетней красавицей, срывая аплодисменты и любовные записки скучающих вдали от Петербурга по роду службы гвардейских офицеров и командированных столичных чиновников.
Константин отчаянно искал работу, уехав в Москву на заработки один. А жена с сыном ждали его в Иваново-Вознесенске в доме у замужней её сестры Анны и её мужа врача, тёзки, Константина Дементьева. Ни приличной работы, ни средств, чтобы снимать квартиру для семьи, долго у Бальмонта не было. Он сам перебивался в полу нищете случайными литературными заработками, голодал, живя только одной своей будущей славой великого поэта. В 1890 году умерла их первая с Ларой дочка. Лариса после смерти дочери стала нервной, подозрительной, жаловалась супругу, что тот ее не любит и готов "возлечь" с каждой юбкой. Ощущая жену каким-то спрутом, или удавом, удущающим его, или вампиром, высасывающим из него жизнь по капле, или мустангером, накинувшим на него сети своего соблазна, словно на жеребца аркан, поэт в пьяном угаре выпрыгнул из окна третьего этажа дешёвой московской гостиницы «Лувр и Мадрид», пытаясь покончить самоубийством. К этому его толкнула не только жена, но и позорный провал публикации первого сборника стихов. Неудачник во всём! Так он себя оклеймил тогда. Жить было невыносимо. Судьба пощадила его. Он остался жить, но пролежал в койке с год и остался хромать на всю оставшуюся жизнь, словно это увечье было божественной укоризной ему на память. Жена и мать, помирившись друг с другом из-за общего страха его потерять, дружно ухаживали за ним в имении его матери Веры Николаевны, в Гумнищах, во Владимирской губернии.
Восстановившись, Константин снова рванул один покорять Москву, а семья осталась его ждать в Гумнищах с прибавлением – у него родился сын Николай. Бальмонт высылал жене и сыну деньги регулярно с получек за свои переводы. А Лариса, пристрастившись после смерти дочери к вину для успокоения, опускаясь и чуть было не втянувши в пьянство и нищету и самого поэта, писала ему в Москву ревнивые письма. В них она костерила его и кляла в истерике, словно в падучей, за разлуку по его вине, за бедность, что он не может, как его братья уметь зарабатывать дома, что мотается, как волк-одиночка и домой приезжает нечасто, а сына своего совсем забыл. Ревновала его ко все московским женщинам, даже к кокоткам, к услугам которых он иногда обращался, варясь в весёлом студенческом круге, где, как и у гусар, было заведено посещение публичных домов, как и кутежи с пьянством и игрой в карты – самым почётным делом. Можно сказать, без того не посвящали в студенты салаг-новобранцев.
Не вышло у него с семьей, как и с учёбой толком не вышло, не вышло казённого образования. За пристрастия к революционным подпольным кружкам и организациям всяческих политических противозаконных выступлений и беспорядков, он был отчислен из университета. Но вхож был в его студенческие кулуары. Его там знали и считали за своего даже после отчисления не только студенты, но и некоторые инакомыслящие преподаватели. А жена… А что жена? От осознания тупика, в который она его завела, где впереди маячило пьянство и нищета, убежал Бальмонт в Москву под предлогом искать работу. Да, он исправно высылал ей денег на сына, но мысленно, морально уже вырвал из сердца живой корень поэтического влюблённого чувства, который питал его соками жизни когда-то. Она была уже не его женщиной. И хотя он даже ещё не объяснился с ней, но любовь умерла между ними и будущего своего он с ней уже не связывал.
В 1892 году Лариса с Никсом приехали к нему в Москву. Теперь он мог себе позволить снимать для них отдельную квартиру. Её попытка наладить семейный быт и восстановить затухающую любовь опять провалилась. Ещё одна рождённая девочка, которую назвали Аней, через год умерла. Скандалы измучили обоих и стали невыносимы. Всё перегорело внутри. Какая теперь к чёрту семья! Какая любовь! Ко всему было разочарование и отвращение. Хотелось убежать куда-нибудь на край земли. И бедный сынишка был свидетелем всех этих скандалов и чересчур впечатлительный и ранимый, сам падал с трясучкой в нервических припадках. Поддерживала только работа. Помогали друзья. Находились ценители его труда, меценаты. Один из них, князь Урусов, сильно его поддержал тогда. Через него и профессора Стороженко Бальмонт получал заказы издательств на хорошо оплачиваемые переводы. И Костя, глотая языки, со своим другом Поляком, переводил страстно всё подряд, со всех европейских языков. Всё, что давали, ночами просиживая за столом с лампой. Он мог бы умереть или ослепнуть тогда от сумасшедшей работы. Но молодость и честолюбие давали ему новые силы.
Через князя Урусова, бывая званым гостем в его литературном салоне, он познакомился с молодым поэтом – Николаем Энгельгардтом и так легко с ним сошёлся. Тот показался ему очень близким по духу. Костя назвал его в письме к своей жене: «Очаровательный отшельник, мечтатель, напоминающий немного Шелли, истинный поэт - хрустальной чистоты и умница». И ещё там на квартире Урусова, Бальмонт встретил Екатерину Андрееву, дочь купчихи-вдовы 1-й гильдии, богатой меценатки Москвы Натальи Михайловны. Молодая женщина была сожительницей Урусова и ждала от него официального предложения о браке. Но 52-летний шельмец, популярнейший адвокат России, первоклассный оратор, который любил и умел вешать всем «лапшу на уши», и Катины ушки нагромождал всякой вздорной милой мелодрамной чепухой о предосудительности разводов и повременении с браком и лучшем сожительстве так. Екатерина была красивой и очень образованной молодой женщиной. Она окончила Московские высшие женские курсы и переводила Урусову его любимых французских авторов – Флобера и Бодлера.
И отношения в урусовском салоне запутались. В какой-то момент стало не понятно, кто кого любит и кому кого надо дальше любить. Николай Энгельгардт, этот «Гард», как он себя называл псевдонимно, влюбился и сделал предложение Андреевой. Она отказала. Лариса, жена Бальмонта, увлеклась этим Гардом, петербургским Шелли. И он ей галантно не отказал, заделал, гад, чужой жене ребёнка, наставив рога Бальмонту. Но Костя был не в обиде. Он влюбился в Андрееву и та отдалась ему без упрёка. Теперь «Гад» уже год был с Ларой, а «рогатый» «Кодеэ», он же Бальмонт, с Андреевой. И рождённую от Энгельгардта девочку, которую Лара в третий раз упорно назвала Анютой, записал на себя. Развод был штукой сложной в Российской империи. Требовалось разбирательство и публичное взятие вины с вытекающими последствиями в Священном Синоде. А это было чревато запретом виновному повторного брака.
Вся эта чехарда и дрянь пронеслась в голове Бальмонта, когда он слушал рассказ Мирры о своей семье. Втроём они прогуливались в саду с никак не отлипающим от неё Буниным, видимо, он привёз её сюда и собирался проводить до дома. Поляк, Курсистка и Балтушка вежливо с ними распрощались, пожелав приятного вечера.
«А ты, наверно, хорошая мама!», - с нежностью подумал Константин про свою новую знакомую Жибер.
- Мой муж – страховой агент, - как бы чувствуя его мысли, говорила Мирра.
Она разговорилась, привыкнув к новому собеседнику, и много лепетала всего, мило и наивно. Говорила, что совсем одинока, что муж часто оставляет её одну, уезжая в длительные командировки. Вот и сейчас он где-то уже второй месяц.
- Мотается по всей стране, оценивая имущество желающих застраховаться купцов и фабрикантов, - говорила Мирра. - У нас с ним совершенно разные интересы.
- Я где-то читал, - вставил глубокомысленно Бунин, - что в семье, деловой современной семье, и должны быть у супругов разные вкусы и интересы. Это, так сказать, обеспечивает стабильность и долголетие душевных отношений. А два поэта в одной семье бы не ужились. Загрызли бы друг друга, не иначе.
- А я считаю обратное! – категорично заявил Бальмонт. – Единый творческий союз двух единомышленников есть лучший андрогин в мире. Когда сливаются воедино не только тела, но и души, и мысли двух людей. Вы меня понимаете?
- О, - съёрничал Бунин. – Такие надзвёздные дали нам не доступны.
Бальмонт усиленно думал, как бы этого прилипалу спровадить отсюда, избавиться от него, как от балласта на воздушном шаре.
Мирра продолжала говорить, пытаясь примирить и подружить двух своих спутников, явно ставших соперниками из-за неё.
- Вы знаете, я разделяю людей на две половины; к одной я бы отнесла такие слова, как «приход, расход, большой шлем, акция, облигация и прочее тому подобное. К другой: жизнь, смерть, восторг, страдание, вечность. Господа, понимаете ли вы, что я хочу вам этим сказать? Можете ли вы понять меня? Я живу совсем особенной жизнью, живу так, как будто завтра я должна умереть: все земное, преходящее, меня не касается, – оно мне чуждо, оно раздражает меня. Вам, наверное, покажется странным, если я скажу, что не имею понятия о самых простых вещах. Например, прожив уже два с половиной года в Москве, я до сих пор знаю только несколько главных улиц, да и то плохо.
Мужчины, слушая её рассеянно, готовились к ссоре, ища повод в намёках или словах друг друга.
А Мирра продолжала лепетать, словно молодая горянка, размахивающая для примирения сорванным с головы платком перед двумя готовыми вступиться в схватку за неё джигитами.
- И только Ванятка спасает меня от одиночества, - улыбаясь, сказала она, глядя на Бунина, который явно ухаживал за ней весь вечер, по наблюдательной и ревнивой оценке Бальмонта.
«Интересно, на что надеется этот хлыщ?», - подумал про него Константин. «Хочет отбить её у мужа? Как это сделал мой питерский Шелли-Энгельгад?». А вслух сказал:
- Сударыня! Я почту за честь тоже быть вашим гостем, пусть и нечастым. Не хочу прослыть приживальщиком в доме вашего достопочтенного супруга. И давать повода для разных околосветских толков и предрассудков. Но, всей душой расположенный к вам, хочу скрашивать ваше вынужденное одиночество, читая вам что-нибудь из английской поэзии. Например, из Шелли.
- Я буду вам очень признательна в этом, дорогой Константин Дмитриевич,- мило ему улыбнулась мадам Жибер. – Возьмите мою карточку, - она протянула ему свою большую дамскую визитку, на которой было написано «М.А. Лохвицкая (Жиберъ)».
- Приходите в любой день, во второй половине дня. Я всегда дома. Утром я занята с детьми.
И тут же перевела тему разговора, словно певчая птичка, перепорхнув с ветки на ветку.
- Вы знаете, по мне, так Москва – ужасный город! – выразительно воскликнула она. – Я никак не могу к нему привыкнуть! Здесь умер мой отец, известный в обеих столицах присяжный поверенный, и планы нашей семьи разбились, как хрустальные мечты. Я – петербурженка. Я родилась на берегах Невы и сердцем и душой принадлежу моему любимому Северному городу. А здесь я, словно в заточении, и жду вас в гости, словно прекрасных витязей на изволение моё от колдуна – съедающей меня тоски. Мне можно будет узнать ваш адрес, Константин Дмитриевич? Чтобы я могла вам писать…
Бунин поглядел на это предложение дамы с недоумением.
- А мой адрес, Миррочка, вас почему-то не заинтересовал до сих пор, хотя мы с вами друг друга знаем уже с полгода как.
- Какие пустяки! – воскликнула она. - С вами, Ванечка, и того довольно, что вы сами часто к нам бываете. А господин Бальмонт будет, скорее всего, редкий визитёр.
- Это как вам будет угодно, госпожа, - учтиво сказал Константин.
- Только чур не влюбляться! – мило пролепетала Мирра, переводя всё в шутку, словно оправила свою оплошность, выказав чересчур сердечное внимание к новому своему знакомому. – Скажите, а что это за книга, которую сжёг цензурный комитет? Это правда?
- Это мои переводы произведений норвежского поэта и драматурга Ибсена, - отвечал Бальмонт.
- Там что-то ужасное, крамольное? За что её сожгли?
Молодая женщина посмотрела на поэта и в её глазах было столько искренней тревоги и участия в его судьбе, и ужаса, и, казалось даже, потаённой нежности к нему. Хотя, быть может, это он всего лишь тщеславно выдумывал, плохо разбирающийся в людях и не умеющий тонко чувствовать материю души. Он всегда гнался и больше ценил внешние проявления и признаки любви: вздохи, страстные взгляды, признания. А полутона, полунамёки – это было ему неинтересно. Чёрт знает, что было у неё на душе! Может, месячное очищение, регулы пришли? Вот и зрачки расширены, как у беременной кошки. «А ты тут выдумал себе, Бог знает что! Что она уже влюблена в тебя по уши и души в тебе не чает»! Так думал Бальмонт, глядя в тёмно-карие, иконописные глаза Жибер, которые горели огнём языческой страсти и дрожали в тени густых эбеновых ресниц. Её острый, проникающий в самое сердце взгляд из-под ровных длинных бровей, птичий какой-то, неуловимый взгляд, взгляд молодой самки коршуна. Готовый выклевать глаза за своих птенцов и своего самца, был в то же время подёрнут нежной поволокой. Взгляд певчей маленькой птички, зеркало трепетной, ранимой, уязвимой и беспомощной наивной души.
Ему невольно стало жаль её до слезливости, до того щипания в носу, от которого проступают горькие, жгучие слёзы. Захотелось отдать ей всё, что у него есть. Ему не жалко! Он чувствовал себя с ней героем, а герои, как известно, великодушные натуры. Щедрость его была хоть и безрассудна (он готов был последнее отдать), но в ней была неслыханная доброта, даже в уничижение себя, величие, сродни королевскому или подвигам античных героев. Может быть, поэтому ему была так неприятна мелочная суетливость Бунина, невольно ищущего везде свою выгоду, дешевизну и уступки, пропихивающего свои стишки и рассказики во все издания и мечтающего получить, наверное, даже Пушкинскую премию за свою псевдоакадемичную писанину.
- Понимаете, я бунтарь в душе, - стал приоткрывать молодой женщине свой внутренний мир Бальмонт, ни сколько не стесняясь всё слушающего и, наверное, подсмеивающегося над ним, соперника. - И у Ибсена я напал на жилу революционных взглядов. Его герои за свободу, против угнетения, против тирании. А это всё, как известно, чревато в нашем полицейском государстве с надзорами над личностью со школьной скамьи, с изуродованием личности этими надзорами, с острогами и сибирской каторгой.
- Вы народник? – испуганно она поглядела на него.
- Нет. Народничество – это старая погремушка. Я ищу новое. И в искусстве, кстати, тоже. Новые темы, новые ритмы, новые рифмы.
- Вы интригующий человек, - многозначительно сказала она. – Что ж, я буду очень рада видеть вас гостем в нашем доме. Мы квартируем на углу 2-го Знаменского и Большого Спасского переулков. Дом Бриллиантова. Приезжайте обязательно, как будете свободны. Я всегда вам буду рада. А вы, где живёте в Москве?
- Я – вольная птица, - бахвалился Бальмонт. – У меня нет как такового постоянного адреса. С тех пор, как меня бросила жена, убежав к другому, я квартирую один, где придётся. Меня часто не бывает в Москве. Мотаюсь в Питер. Пишу для «Северного вестника». Если вздумаете мне писать, пишите на кафедру общей литературы в Московский университет или лучше на квартиру князя Урусова, Арбат, дом 32.
- Боже! – всплеснула руками мадам Жибер. – Вас оставила жена? За что такое наказание?
- Об этом как-нибудь позже, госпожа, - поклонился Бальмонт, не желая распространяться при свидетеле о таких интимных подробностях. – Печальная история. Она разбила мне жизнь и на сердце до сих пор незаживающая рана.
- Бедняжка! – искренне пожалела его Мирра, одарив таким выразительным сочувственным взглядом, от которого и до любви уже шаг пути.
- Меня тоже оставила невенчанная любимая,- вставил и свою «печальку», чтобы его пожалели, Бунин. - Корректор «Орловского вестника», полгода как. Сбежала, оставив записку: «Уезжаю, Ваня, не поминай меня лихом». Я был на грани сведения счётов с жизнью. Спасла только литература. И толстовские кружки.
- Да, Ванечка, - мило ему улыбнулась Мирра. – вы рассказывали вашу печальную историю. Я вас всем сердцем жалею. – А вы, Константин Дмитриевич, непременно расскажите мне свою историю. Моё сердце уже наполнено к вам сочувствием.
- Да, как-нибудь в другой раз. В другой обстановке. Не хочется бередить былые раны в этот чудный вечер.
- Миррочка, - ревнивый Бунин поторопил заинтересовавшихся друг другом молодых людей с прощанием. – Уже поздно. Вам пора домой. Что скажут дома?
- Да, Ванечка, Вы правы, - спохватилась Лохвицкая-Жибер. – Ещё минутку, - умоляла она его по-детски.
- Я пойду ловить извозчика, - важничал Бунин.
- Скажите, Константин Дмитриевич, - не отпускала от себя Бальмонта Жибер, - а вы давно сотрудничаете с «Северным вестником»?
- Уже два года как.
- И многих там знаете?
- Конечно!
- Это модный, прогрессивный журнал. Я сама хочу писать его редактору проситься напечатать что-нибудь. Вы знакомы с ним? Что это за человек?
- Волынский-Флексер. Модернист. Философ, критик. Идеолог декадентства. Мистик. Ждёт прихода антихриста. Поощряет в журнале движения импрессионизма и символизма. Издатель Гуревич передала свои права на журнал ему. Еврей. Любобаб со стажем. Женщин-писательниц домогается сначала, прежде, чем печатать, имейте в виду, и охаживает, как петух в курятнике. Не исключено, что и саму Любовь Яковлевну оприходовал. Она пишет у него свои рассказики под псевдонимом Эльгур. Знаю, что и Зинаиду Мережковскую, супругу Дмитрия Мережковского в полюбовницы себе записал, чтобы печатать её критические статьи и слабые стихотворные натюрморты и его религиозно-филосовские и исторические бредни.
- Как вы, однако глубоко погружены в нелитературные темы журнала, - удивилась Жибер.
- Ну, мы же все там полусвет, как-никак. Или demi-monde, как говорят французы.
- Рано вы себя к богеме причисляете, молодой человек! – осадила она его заносчивый задор.
- А вам, Мирра Александровна, я думаю, пока рано сотрудничать с «Северным вестником», - с лёгкой издевкой, чтобы задеть самолюбие молодой женщины, ответил Константин. – Начните с чего-нибудь попроще. С земских московских журналов.
- В народнических журналах я, Константин Дмитриевич, не печатаюсь. Они здесь кручину мужицкую любят, кабатчину да купеческий фольклор. Здесь мало тонкой поэзии, в Москве. И ценителей её мало.
- У вас есть политические взгляды? Принципы? – удивился Бальмонт.
- Эти журналы читает совершенно другая аудитория, чуждая эстетики в поэзии. Им нужны социальные гимны, призывы на бунты, непослушание. Пусть, хотя бы в традициях, в нравственных вопросах. Они хулят божественные идеалы ради куска хлеба насущного. Всё норовят накормить голодных, но нищих духом людей. Этих дремучих, тёмных, диких невежд, которые и не помышляют даже сами подняться над своим тёмным средневековым уровнем. Ждут какой-то манны небесной. А эти земские словоохотливые их защитнички все уши прожужжали о помощи этим беднягам. Противно даже слышать. Они, суть, те же террористы, как и вы, наверное, в душе. Но я вам прощаю. Я вижу в вас настоящего ценителя прекрасного, с тонким поэтическим чутьём и божьим даром поэта, наделённого красотой и мелодичностью поэтических строф.
- Мне лестно слышать от вас такую похвалу, дорогая Мирра Александровна! – улыбнулся, поклонившись, Бальмонт. Ему до чёртиков хотелось ещё и ещё расшевелить гражданскую позицию этой надменной дамочки. Спровоцировать на конфликт. Его аж распирало ещё чего-нибудь такого непредсказуемого и неожиданного выкинуть на грани приличия. - И тем не менее, эти «дремучие, тёмные, дикие невежды», как вы их назвали, это есть наш русский народ. И какой бы он ни был, он наш кормилец. Он – пахарь и труженик, на земле и на мануфактурах в городе. Без его труда ничего бы мы с вами не имели, ни одежды, ни обуви, не прекрасных романтических перьев на шляпках и бантов на туфельках.
Она немного нахмурилась, но, волнуясь, протянула ему руку, тем более что уже к ним бежал нашедший и сторговавшийся подешевле с извозчиком запыхавшийся и румяный от бега Бунин.
Бальмонт почтительно приложился губами к её розовому ажурному теснению на перчатке.
Обоюдная симпатия, даже на почве их разности, а может быть от того и усиленная вдвое, высеклась между ними, вспыхнувшая и переплетённая огнями их взглядов и зажгла их сердца. Каждый из них думал об этой встрече затем долго и сокровенно, наедине с собой перебирая струны своей души, поющей гимн зарождающейся и разрушающей все преграды и условности пылкой любовной тяги.
***
Бальмонт стал часто наездами бывать у Лохвицкой. Навязчивый прилипало Бунин отпал сам собой, ускакав в Петербург по делам печатания своих стишков. А мужа госпожи Жибер в то лето на дому не было. Он был где-то в длительной командировке, зарабатывая для семьи денег. И Бальмонт зачастил к чужой жене на приёмы, тем более свободного времени у него в это лето выдалось много. В августе он собирался в Крым. Деньги на эту поездку он получил от мецената-издателя Солдатёнкова за свои переводы. Сначала он думал ехать на юг шумной весёлой компанией со своими друзьями-студентами, многоусердными на отдыхе в неограниченной выпивке и обсуждении красивых дамских ножек. Но круг их за лето куда-то распался. Курсинский учил сына Толстого. Поляков прикипел к делу отцовской мануфактуры, совладельцем которой он должен был стать в будущем по окончании университета по воле своего отца, богатого фабриканта. А два других его друга – Брюсов или Валерьянка, как ему дали студенческую клику по имени, и Юргис Балтрушайтис или Балтушка, подевались на лето, чёрт знает куда, оставив друга Монта на произвол судьбы. Может быть, свою личную жизнь устраивали, кто знает.
Вот и совпало так всё удачно, что два одиночества, страстно любящие поэзию и мелодичность, музыкальность стиха, сошлись за любимыми темами и не пуганные, вдвоём, проводили дни напролёт. Уже вся прислуга дома Жиберов знала его и величала по имени-отчеству. И даже, когда Мирры не оказывалось дома и он приезжал раньше положенного – в первой половине дня, когда она была или в церкви или гуляла с детьми, ему дозволялось ожидать её, как хорошему знакомому, даже уже близкому человеку. И закралась ему шальная мысль – украсть её на неделю у всех, предложить ей уехать вместе с ним в Крым! «А что?!» - подбадривал он себя, - «если она, конечно, согласится. Только бы она согласилась! А там уже, даже если я пожелаю осуществить свою близость с нею, так ведь она не девочка! Должна уразуметь, что нужно от неё мужчине, зовущего её за его счёт в романтический вояж. И я не мальчик. В холостую не буду расточать своих средств. За всё нужно платить. Или кокоток мало в московских ресторациях?»
Он горделиво расправлял свои плечи, словно крылья, и ходил с красным кончиком носа и стеклянными глазами, важным индюком охаживал свои скудные метры, снимаемой им комнатушки на Швивой горке. А потом брал извозчика-ваньку и медленно, но дёшево плёлся к ней в Сретенскую часть, чтобы там уже тратить лишь на неё все свои трудно зарабатываемые, но легко тратимые деньги.
Что это были за встречи! Чудные, упоительные! Душою и мыслями отрывались оба они от земли и уносились в горние миры одухотворённой поэзии. Он неистовствовал, декламируя ей самые волнительные его сердцу и разуму строки из самых любимых поэтов. Донести ей сокровенное, чего не понимала в нём ни жена, ни одна живая душа, быть может, разве что меценат и покровитель князь Урусов. А она, эта странная женщина, кажется его понимает. Удивительное создание! И сердца их бьются в унисон в эти поэтические упоительные часы. Время перестаёт существовать для них. Он с нею без всякого позирования, рисовки, свободно может быть самим собой и говорить обо всём, даже самом интимном. Он провоцирует её, а она, о, чудо, отвечает и вторит ему безгранично! Даже с женой своей никогда он таким не был, обременённой бытовыми заботами и не способной его понять.
А с этой чужой женой ему было, как ни странно, легко. Она его внимательно слушала и, главное, не из уважения, чтобы доставить удовольствие оратору, а с жаром, интересом и потом обсуждала с ним его стихи и волнующие его темы. Удивительная женщина! Таких он нигде не встречал. В эти часы их встреч она забывала, что она мать и жена, перекладывая на няньку, кухарку и горничную бремя хозяйства и воспитания детей. Дети были малые, два мальчонки, чьи русые головки Константин приветственно-нежно потрепал, приласкав при знакомстве, когда они вбежали любопытные поглазеть на чужого дядю. Она уже не кормила их грудью и несколько свободных часов в день у неё было. Мальчуганы бегали по комнатам, стучали дверьми с детским немым укором, взирали они на Бальмонта, как бы вопрошая: «Кто этот чужой дядя в покоях мамы? И что они тут делают вместе?». Но вот нянька их уводила, а ещё лучше увозила гулять в какой-нибудь парк и поэты с головой уносились в нездешние миры поэтических грёз.
Она была великолепной слушательницей. Вопросов задавала мало. Но то, что её интересовало, она обязательно выпытывала настойчивыми расспросами.
Когда он приехал к ней на следующий день в два часа пополудни, страшно волнуясь, словно студент на первое свидание, назначенное ему желанной любовницей, к нему вышла навстречу миловидная молодая женщина в обтягивающем её стройную фигуру платье. Густые её и роскошные каштановые волосы были незатейливо убраны по-домашнему и блестели золотистыми нитями в выбивающихся прядях. В этой милой и утонченной домашности, пронизанной насквозь кажущейся небрежностью, было столько тепла и уюта, что у Бальмонта защемило сердце тоской о домашнем счастье. Мечты, вынашиваемые им с голубиного детства, еще с той нежной поры, когда он бегал по дому в одной рубашонке, а мама поутру вскакивала в седло и уносилась куда-то на какие-то свои общественные дела. Быть может, с тех самых пор, глубинная в нём ощущалась тоска по счастью, невычерпанная, неутолённая.
- Скажите, Константин Дмитриевич, - начала она диалог при первой их встрече наедине. – Откуда берёт происхождение ваша фамилия? Очень звучная и странная. Быть может, у вас шотландские корни, как у Лермонтова? Его предок ведь был Лермонт, шотландский наёмник.
- Увы, сударыня. Не так всё романтично у меня. Ни шотландских кровей, ни французских, как бы я того не хотел, во мне нет. Кто-то думает, что я как Лермонтов – Лермонт, кто-то считает, что я из рода окситанских маркизов Balmont. Ни то, ни другое не верно, хоть я и не препятствую, а даже, чего греха таить, поощряю развитие этих слухов. Но вам, сударыня, доверюсь как на духу. Только, чур, никому не слова. Это сердечная тайна и она должна быть известна только нам двоим. Клянётесь, что никому не поверите её?
- Клянусь! – с огнём страстным в глазах воскликнула молодая женщина, предвкушая интересную тайну.
- Ударение в своей фамилии на второй слог БальмОнт придумал себе я сам. На деле фамилия моих предков... "Баламут".
- Как-как? – прыснула невольно девичьим смехом Лохвицкая.
- Баламут. Вот и вы смеётесь над бедным странствующим рыцарем-трубадуром, - стойко вынес её насмешку Константин.
- Всё-всё! Я умолкаю! – вытирая слёзы платком, сочувственно крепилась мадам Жибер, напустив на себя грустинку.
- Прапрадед мой, Андрей Баламут, получил такое имя, наверное, за свои заслуги. Сержант Екатерининского полка. Лишь через два колена, записывая уже деда на военную службу, неблагозвучное "Баламут" заменили сначала на "Балмут", а потом и на "Бальмонт".
- Однако, ещё раз убеждаюсь, господин поэт, что фамилии наши не случайны, и ваше родовое имя довольно точно выражает вашу суть. Народ зря болтать не станет. Ведь "баламут", что значит у нас в народе? "Беспокойный, беспокоящий, вздорный, ссорящийся и ссоривший". Тот, кто всё "взбаламучивает". Таким вижу вас я, даже будучи лишь поверхностно знакомой вашей. Мне нравится ваше истинное имя, и я буду вас звать между нами, один на один, месье Баламут.
- А вы, Мирра Александровна, поведайте тогда мне тайну ваших семейных преданий, происхождение вашей девичьей фамилии.
- Что ж, охотно. Откровенность за откровенность. Фамилия моя ЛОхвицкая. Казачья фамилия, донская. Но корни её идут с Малороссии. Есть древний русский город Лохвица. Он в летописях ещё упомянут. Это уездный город в Полтавской губернии. Название берёт от реки, протекающей в нём. Считается, что название города произошло от древнеславянского слова «локва» — лужа, болото.
- Да у нас в стране, посчитай, каждый второй город на Руси, происходит от понятия болото! – воскликнул увлечённо, чтобы поддержать откровенность молодой женщины, Бальмонт. – Взять хотя бы Москву или Рязань – всё с болотом связано. Но я вас перебил, извините!
- Оттуда мои предки по линии отца, - продолжила Мирра.
- О, расскажите мне хотя бы немного свою родословную, что знаете! – взмолился Константин. – Мне это так интересно!
- Ну что ж, охотно расскажу, - улыбнулась его просьбе Лохвицкая. – По линии моей мамы, Варвары Александровны, мой дед, Александр Николаевич фон Гойер – сын саксонского капитана наполеоновской армии, перешедшего на нашу службу после победы над Наполеоном. Капитан этот овдовел и был обременён детьми. И одного из его детей, Адольфа, усыновила семья князя Репнина-Волконского, в ту пору, когда он был генерал-губернатором Саксонского королевства. А потом перевезла в Россию, когда князь стал генерал-губернатором Малороссии. Фон Гойер – дворянский немецкий род. А бабушка из древнего литовского дворянского рода Ланевских-Волк. По линии отца, Александра Владимировича, покинувшего нас 11 лет назад, прадед – донской казачий офицер, участвовавший и получивший ранение в битве при Бородино. А прабабка – дочь еврейского бердичевского купца. Их незаконнорожденный сын, воспитывался при матери в еврейской семье, но потом принял христианство и стал выкрестом. Купцом. У него родилось два сына: старший Иосиф, мой дядя, покойный уже ныне, купец 2 гильдии и тихвинский городской голова, и младший, мой отец Александр, известный в Петербурге и Москве юрист, доктор права, присяжный поверенный, добившийся усердной своей службой для всей нашей семьи принадлежности к потомственному дворянству. И муж мой потомственный дворянин. И дети мои дворяне. Так что я со всех сторон дворянка и революционность вашу не приемлю.
- Я тоже дворянин, ну и что?! – воскликнул Бальмонт. – Я сын шуйского помещика, мануфактурщика и главы земского собрания! Но это не мешает мне думать и искать воплощения всеобщего человеческого счастья на земле!
- Вы какой-то безумный романтик! - вроде бы пугливо-укоризненно, но более восхищённо глядя на него, воскликнула Лохвицкая.
- Что поделать? – театрально развёл руками Бальмонт, чувствуя каждой клеткой своей кожи, что им любуются. – Я живу жизнью своего сердца!
- Ах, как это поэтично сказано! – сложив по-детски руки в ладоши, воскликнула Мирра. – Послушай! Давай будем на «ты», когда никто не слышит нас! – она вольно и непринуждённо, как с братом, коснулась рукой его плеча.
- Давай! – азартно поддержал он её, словно игрок в карты, делающий более высокую и рискованную ставку. – А с мужем ты как общаешься, на «ты» или на «вы»?
- С мужем на «вы», - спокойно ответила она.
- Почему? – удивился Бальмонт.
- Потому что это супруг. Это другое. Он глава семьи. У нас ведь в стране патриархальные отношения. Он кормит и содержит семью. Он господин.
- Вот! Это тяжкое бремя русской женщины, бесправной и подчинённой всецело своему мужу, вечной его рабы! – возбуждаясь и вспомнив вдруг о попранных правах женщин в государстве, воскликнул Бальмонт. Он вспыхнул сейчас идеей женского равноправия и эмансипации, хотя сам в своей семье ещё не так давно наслаждался патриархальным господством над своей женой.
- Я раба добровольная, - успокоила его своим тоном и репликой Мирра. – Я не работаю. Он содержит меня. Против чего мне здесь восставать, скажи? Против своего гарантированно-обеспеченного будущего? Какие мне от него нужны особые права? Идти работать? Глупо.
- А, - весело заглядывая ей в глаза, с напускной строгостью прикрикнул Бальмонт, - так ты оказывается у нас ещё и лентяйка?! И работать не хочешь?!
- Почему же? – невозмутимо ответила Мирра. – Я не совсем же социальное ничтожество! А моя поэзия? Или ты думаешь, что она бездарна? У меня наполеоновские планы, как у моего прадедушки фон Гойера! Я обязательно к тридцати годам стану знаменитой поэтессой! И добьюсь, по меньшей мере, одной половинной Пушкинской премии! А это уже пятьсот рублей в семейный бюджет. Плюс всё-таки, наконец-то, соберу все свои стихи по тетрадям и журналам в единый сборник и издательство станет платить мне хотя бы, как Бунину «Русская мысль» полтинник за строчку. Хотя сейчас мне платят всего лишь четвертак. Вот, где истинная несправедливость! Вот, где попираются права женщины! Как будто женщина не может писать талантливее, чем мужчина! Почему редакторы думают, что женщина не способна на высокую поэзию?
- Потому что редакторы – те же мужчины, - усмехнулся Бальмонт. – Этот барьер непонимания будет преодолён лишь тогда, когда редактором литературного журнала, хотя бы одного в России, станет женщина. Представляешь! Тогда всё перевернётся с ног на голову!
Сказка их опьянительного общения, сладостно крадущего у обоих так пролетающие мигом часы, заканчивалась, словно ночи в «Шахерезаде». Время пролетало мигом. Сгущались сумерки позднего вечера и нужно было прощаться. Он отрывался от общения с ней так нехотя, словно сросся уже и рвалась больно живая плоть мясом, кровоточа рваными ранами.
На другой день они много читали друг другу. Он позвал её в парк кататься в лодке. Была чудесная погода и она была в тонком воздушном жемчужно-сером дневном платье, завораживающе-прекрасной и желанной.
- Отчего у вас хромота? – участливо спросила она его, когда он галантно высадил её из коляски, запряжённой тройкой караковых лошадей, и повел под руку в парк.
- Мы, кажется, условились же быть на «ты». Ты разве забыла? – напомнил он ей.
- Нет, - заговорщически прошептала она. - Только, когда никого нет рядом. Здесь вокруг сотни ушей. Так что будьте добры именовать меня на «вы», месье Баламут.
Он нахмурился неприятному воспоминанию.
- Жена замучила меня своей ревностью, и я выпрыгнул из окна третьего этажа гостиницы «Лувр-Мадрид» пять лет назад.
- О, Бог мой! – всплеснула руками молодая женщина. – Зачем вы такое над собой сделали?!
- Жена Лариса... играла со мной. После первой ночи я понял, что ошибся. Наш первый ребенок умер от менингита. Мы поселились в номерах "Лувр и Мадрид". У меня неврастения была. Меня не брали издатели. Все усилия были тщетны. Нам мой товарищ, студент, принес "Крейцерову сонату" Толстого. Еще сказал: "Только не поссорьтесь". Я читал её вслух. И в том месте, где говорится: "всякий мужчина в юности обнимал кухарок и горничных", она вдруг посмотрела на меня. Я не мог и опустил глаза. Тогда она ударила меня по лицу. После я не мог ее больше любить. Мне всё мерещился длинный коридор, сужающийся, и нет выхода. Мы накануне стояли у окна в коридоре номеров. Она, будто отвечая на мою мысль, сказала: "Здесь убиться нельзя, только изуродуешься". На другой день я в это окно бросился. У меня был разорван глаз. Я год лежал в постели.
- Какой ужас! – Мирра слушала его рассказ с невыразимым сочувствием. Она вся трепетала, руки её дергали снятую перчатку, зрачки расширились. Глаза были огромные и наливались слезами.
Но слёзы быстро исчезли и в её глазах загорелся какой-то страстный огонь.
- У нас ведь доверительные отношения? – заговорщески тихо спросила она его, наклоняясь к нему лицом, когда он усиленно загребал вёслами зеленоватую в ряске стоячую воду пруда.
- Ну да! – кряхтя, сказал он.
- Почему вы поняли, что ошиблись с выбором супруги после первой ночи?
Любопытство щекотало ей нервы, заставляя делать её смелые до помрачения шаги.
- О, можете не отвечать, конечно, если это чересчур интимно, - ретировалась она в своей прыти.
- Отчего же, скажу, - улыбнулся её любопытству Бальмонт. - Чего мне стесняться! В любви телесной мы с ней не сошлись темпераментами. Она довольствовалась малым. А мне хотелось многого и разнообразного. Ведь я хотел её носить на руках и с юности вынашивал священно грёзы сладострастия!
- Оу, какой вы прыткий, однако, любовник, - кокетливо пощекотала его нервы игривой интонацией Лохвицкая.
Но он почувствовал как-то неуловимо, что именно такая его позиция страстности в делах любви ей особенно и понравилась.
Они отплыли на середину пруда, и Константин вытащил вёсла. Лодка плавно покатилась по зелёному ковру ряски пруда, среди кувшинок, тихих всплесков рыб, солнечных зайчиков качающейся волны и изумрудных стрекоз.
- Вот скажи мне, Мирра, - он оглянулся по сторонам. - Теперь нас никто не слышит. Почему красивая девушка никогда не смотрит на встречных прохожих мужчин? В глаза. На прогулках, или спешащая по делам. Никогда!
- Прямо поглядеть на кавалера – нам этикет не велит, - улыбнулась ему Лохвицкая. - Это правило в любом пансионе навязывается молодой девушке. Мы в этом ужасные пуритане, как англичане.
- При этом, - продолжал дальше развивать свою мысль Бальмонт, - когда мужчина смотрит на неё, взгляд её, как будто, направлен внутрь себя, она смотрит всегда в пустоту. И души её не видно. Или это такая моральная защита, как паранджа у арабок? Ну хоть взглядом одари! Или думает, что все пялятся на её попу?
- Фу! - нахмурилась она, словно девственница, услышав неприличное, и тут же лукаво улыбнулась.
- В этом её незамечании, не обращении внимания на мужчину рисуется высокомерие и надменность, - настаивал Бальмонт. - Возможно, полученное своей социальной независимостью, а может, это лишь нарочито подчёркнутая независимость. А на самом деле она всё вокруг видит, только третьим глазом, как индусы, или того хлеще- глазами Венеры, теми двумя ямками над крестцом, которые великий анатомист и знаток нагого человеческого тела эпохи Возрождения Микеланджело назвал в женщине в честь римской богини красоты, плотской любви и плодородия. Пикантная черта женского тела…
- А вы глубокий знаток пикантных женских мест, месью Баламут! – усмехнулась игриво Мирра. – На самом деле, - продолжала она серьёзно, - девушка страшится и избегает прямого взгляда на незнакомого мужчину, вовсе не потому, что не уважает в нём человека. Над ней давлеет груз последствий, ответственность, которую на неё возложит общество за такой откровенный взгляд. Вы читали "Саламбо" Флобера? Там упоминается такой обычай у древних галлов. Если девушка наливает мужчине выпить кубок вина, это значило по их нравам, что она предлагает ему возлечь с нею. Прямой откровенный взгляд даёт согласие на знакомство, которое ей вовсе не нужно. Вот она и не глядит в упор на мужчин. А вы себе воображаете уже, Бог весть что.
- Послушать вас, так выходит, что только проститутка смотрит незнакомцу в глаза? – выпалил Бальмонт - Или неверная, блудливая жена?
- Ну, или желающая и дающее согласие познакомиться заинтересованная женщина.
- А не желающая познакомиться порядочная девушка не глядит?
- По этому-то неглядению и нужно выбирать себе невесту, господин Баламут, - лукаво усмехнулась Мирра.
- А как же с ней познакомиться тогда в огромном городе? – наивно улыбнулся ей в ответ, разводя руками поэт.
- Узнать родителей и зазывать сватов в дом…, - рассудительно заметила она.
- Как это всё старомодно, в самом деле! – вспыхнул негодованием Константин. - Скоро Двадцатый век, а мы всё по старинке из бабкиных сундуков пропахшие нафталином обряды вынимаем вместе со старыми и давно не модными тряпками! Лоскутами! Глупо! Немодно. Отстало!
- Семья никогда не может быть немодной, - возразила Лохвицкая. - Во все времена. И семью строить нужно основательно, добротно, придерживаясь традиционных ценностей, без этих новомодных изысков и европейских закидонов. Семья – это особый вид искусства. В нём дурацкая лепнина ни к чему.
- И кто это мне говорит, люди! – громко воскликнул Бальмонт и глаз его горел. – Заметьте, не престарелая дуэнья-католичка, а юная особа, молодая женщина, у которой вся жизнь ещё впереди и сердце которой улавливает и чутко откликается на всё новое в искусстве!
- И тем не менее, - осаживала его взбалмошную прыть своей житейской мудростью замужняя женщина и мать, - в семье я сторонница традиционных ценностей. Я консервативна. Я женщина Девятнадцатого века.
- А я мужчина Двадцатого века! Выходит, мы разные с тобой?
- Конечно, а ты разве не видишь этого?
Их взгляды встретились и колебались под плавный ход лодки, качаясь в небесных клубах. Он не отступал. Она первая их отвела.
- Скажи, Костя, ты был с проституткой? – тихо, словно девочка, секретно преодолевая взрослый запрет, спросила его она.
- Да, - горделиво похвастался Бальмонт.
- И как? – не унималась в настойчивости женщина. – Какие ощущения?
- Те же самые. Хотя, - хитро сощурился Бальмонт, - каждая женщина неповторима. Она волшебный природный цветок, чей нектар уникален и собирать его пыльцу особая честь мужчины.
Она невольно улыбнулась такому его поэтическому эпитету. И тут же нахмурилась.
- Мой муж не разделяет моих интересов и весьма далёк от литературы, - начала она, словно исповедь, и посетовала на судьбу. – Он очень приземлённый, не имеет никакой творческой фантазии, никакого образного мышления. С ним невозможно поговорить на волнующие меня темы и в совокупности с частым его отсутствием я реально ощущаю себя одинокой. Я живу в одиночестве и никак не могу приучить себя к этому. Моя душа рвётся в полет встреч, общения, поклонения. В этом я вижу счастье. Без этого я глубоко несчастна и он этого не видит, не понимает. Приучая себя к смирению, я вынуждена только в фантазиях своих находить своё счастье, купаться в его тёплых лучах. Мне так не хватает счастья, Костя! Вот корень моих страданий. А муж не понимает, что я страдаю. В силу своей бесконечной занятости он не знает, чем я живу, чем бьётся моё сердце.
- А вы разве не переписываетесь с ним? Когда он в отъезде… Не делитесь сокровенным в письмах? Нам с женой это помогало хоть как-то скрасить разлуку. Хотя, о чём я говорю! Разлука, в конечном счёте и погубила наши отношения. Она иссушила их. Сделала обоих нервными и раздражёнными друг другом. Разлука и тоска множили взаимные обиды, упрёки. Воспаляли ревность, недоверие друг к другу. И начался процесс гнилостного разложения некогда живого организма любви. И смрад запаха гнили отторг наши объятия душ.
Лохвицкая опустила глаза.
- Мы с мужем пишем друг другу, конечно, когда он где-то подолгу останавливается. Но ты прав, разлука меня просто смертельно угнетает. Он мне нужен физически, как женщине и в тоске и огне невыраженной любви я сгораю.
- Сгорать от любви к мужу - достойное уважения дело, - улыбнулся, пытаясь развеселить Мирру, Константин.
- Да ну тебя! – повеселев, махнула на него рукой молодая женщина.
- И всё же, - продолжал он, напуская на себя, шутейно-предостерегающее выражение – мадам Жибер, остерегайтесь ухаживаний этого Бунина. Этот брошенный пылкий холостяк чересчур голоден до женского внимания. Он особливо опасен замужним хорошеньким женщинам, оставленным без догляду мужьями.
А вы, не опасны? - лукаво спросила Мирра.
«Все-таки каждая женщина – кокетка», - подумал про неё Бальмонт. И сказал:
- А я уже был женат по любви. И мне хватило. Я был оставлен женой, когда лежал при смерти. Брошен и одинок. Разве что развода официально не оформил. Писать объяснительные в Русскую Церковь не хочу. Да и до поры нет нужды в том.
- До какой поры?
- Покуда новая возлюбленная не затмит прежнюю любовь и не залечит сердечные раны лаской.
- Бедный мальчик! – кокетливо-игриво посочувствовала ему Мирра с нежной интонацией в голосе и выразительным взглядом.
Но тут же продолжила игривую перепалку с поэтом.
- Пусть ваша история душещипательна и трогает дамские сердца, побуждая в них сочувствием ответную ласку, но только не забывайте, молодой человек, что я не обычная сочувствующая вам дама. Я - Кощеиха, Кощеева жена! Колдунья! И со мной шутки плохи! – она посмотрела на него загадочно и весело. Какой-то факельный огонь в пещерах её тёмных глаз призывно и маняще сверкал в её взгляде.
- Тогда я вас буду звать - мадам Кощеиха, - съязвив, ловко парировал её выпад Бальмонт.
- А я вас - сеньор Баламут! Ведь просто так люди не назовут же человека. Грешил предок ваш баламутством, сеньор.
- Ладно, издевайтесь над бедным влюбленным. Вам зачтётся на небесах.
- А вы уж и влюблённый?- удивленно и зарумянившись, воскликнула она.
Искры обоюдной симпатии высекались их жаркими взглядами и метали кометы, трассирующие в зыбь потерянного ими на время бесед окружающего их пространства. Дрожали ресницы в трепете крылатых взмахов и влажный огонь глаз клокотал, словно закипающая лава вулкана.
***
И были, конечно, стихи, в эти их упоительные встречи. И лёгкие экспромты мимолётного поэтического вдохновения и выстраданные сердцем лирические творения, ждущие ещё своего включения в новые, не свёрстанные пока сборники.
- «Есть одна москвичка,
Птичка-невеличка.
Эллинские песенки поёт,
Яркие, щемящие,
Душу бередящие.
К ней идёт паломников народ», - при новой встрече приложился губами к протянутой ему дамской руке Бальмонт.
- Здравствуйте, мой дорогой друг! – улыбнулась ему нежной улыбкой Лохвицкая.
- А ещё Миррочка, - радостно искрились глаза поэта, - я вот что узнал про корень твоей девичьей фамилии и заявляю тебе такой экспромт:
«Я думаю, девица –
Не ЛОхвица, ЛахвИца!
Не «лужа», не «болото»,
«Глубокая вода»!»
- Что это такое? – удивилась, Мирра.
- Есть и в Белоруссии, в Могилёвской губернии, речушка Лахва и её приток Лахвица с ударением на второй слог. Происхождения польского от слова «лохвА», что означает: «лох» - «глубина», «глубокий», «ва» - «вода», то есть вместе - «глубокая вода»! А «лахвица» - как «источник», «родник»! А, как тебе такое моё изыскание?! Ты не «болото», ты «родник»! Ты не тёмная, ты светлая вода! Вот! – выпалил он непосредственно, как ребёнок, и выдохнул глубоко.
Глаза её восхищённо сияли, купая его своим тёплым благодарным светом.
- Хорошо, - пригласила она его в комнату, улыбаясь и радуясь встрече. – Я буду для тебя Лахвицкой. Только для тебя! Константин, - меж тем серьёзно, по-деловому продолжала Мирра. – Я хочу предложить тебе сегодня мои стихи. Выношу на суровый твой суд профессионала. Твой вердикт очень важен для меня. И хоть уже шесть лет назад петербургские старые корифеи от литературы своими щедрыми похвалами избаловали меня за мои стихи, я всё равно хочу знать твоё мнение, стоящие ли вещи пишу и куда, и как устремлять мне своё вдохновение.
- А ты разве его контролируешь, вдохновение? – удивился Бальмонт. – По мне, так куда оно поскачет, туда и несусь следом. Оно меня устремляет, не я его.
- И тем не менее.
Она протянула ему заранее подготовленную тетрадь с аккуратно выписанными каллиграфическим старательным ученическим почерком стихами.
- Садись в кресло и прочти. Я пока распоряжусь приготовить кофе.
На что Бальмонт высокопарно ответил:
- Только учти, что я признаю в мировой литературе только одну поэтессу - Сафо. А все эти, Чюмины и Гиппиусы - всё это для меня ерунда. Пишут от мужского имени, прикрывая надуманные страсти вымышленным литературным героем.
И ещё как бы существуя в мире только что заявленных оценок, Бальмонт с претензией обмакнул свой взгляд, как кисть, в яркие краски её стихов, как был тут же ошеломлён красотой золотистых лучей и звонких, звенящих хрустальных струй, захвачен и увлечён переливами и перезвонами в душу проникающей женской чувственной лирики. Он увидел всю её душу, как хрустально чистый живой родник, о котором он только что пафосно, но не чувствуя еще всю глубину, а скорее интуитивно ей говорил. Оказывается, в ней жила бунтарка, противившаяся в глубине души строгим наказам матери, нудным наставлениям классной дамы в мещанском училище, чопорным запретам и порицаниям пуританского общества, укрепляющим бесправие женщин. В ней, в этой юной поэтессе, её пылкость темперамента восставала против чопорных правил и стереотипов.
В комнату вошла старая кухарка и грубо буркнула, отвлекая их от поэзии:
- Барыня, кофей готов. Мне их благородиям наливать, али ты сама нальёшь?
- Ступай, Матрёна! Я сама, - возбуждённо махнула ей рукой Мирра. – Спасибо!
Она волновалась. Он проникал в самое сокровенное для неё. Глубже, чем в душу. То, что было важнее, чем плоть и быть может, даже, чем душа ее, тоскующая и неудовлетворённая, никогда не откликающаяся успокоением даже в минуты самых страстных и слёзных молитв. В её женский мир поэзии, в тот самый нездешний мир, из которого черпала она только силы, чтобы жить в этом скучном рутинном мире обыденности и печали, страдания, забот и обязанностей матери, супруги, дочери, сестры, дворянки и прочих скучных социальных ролей.
А он глядел на неё совершенно новыми глазами, словно видел впервые. Вид её нетронутой свежести и недоступной красоты вызывал в душе поэта яркое, незабываемое впечатление. Сердце защемила тоска по счастью, которого, оказывается, он и не знал. Пылкое воображение стало рисовать ему грёзы, головокружительных и прекрасных возможностей новой и, непременно счастливой жизни с этой молодой женщиной, с этой московской Сафо.
Трепетно открыв её тетрадку, он начал читать её стихи, с головой погрузившись в приятную негу познания её.
«ЧАРЫ ЛЮБВИ
— Есть ли счастье на свете сильней любви?
Каждый вечер ждала я желанного,
Каждый вечер к окну подходила я…
Не проехал ли мимо возлюбленный?
Не видал ли кто?
Он в доспехи закован железные,
Он мечом опоясан сверкающим,
И горит, и играет в руках его
Золоченый щит…
Стало солнце склоняться к сырой земле,
Потянулися тени неровные;
Вижу, выехал из лесу милый мой
На коне своем…
Я оделась зарею вечернею,
Я украсилась розами вешними
И, рассыпав красу золотистых кос,
Подошла к окну.
— Есть ли счастье на свете сильней любви?
Лишь со мной поравнялся возлюбленный,
Улыбнулась ему я приветливо
И с улыбкою тихо промолвила:
«Полюби меня!
О, возьми ты меня на коня к себе,
Золоченым щитом ты прикрой меня,
Увези меня в даль недоступную,
В твой чудесный край!»
Наклонилася я из окна к нему, –
И посыпались розы из кос моих
Вороному коню его под ноги,
И измял их конь…
И ни слова мне милый не вымолвил,
Он не поднял забрала железного,
Лишь обжег меня взглядом очей своих
И исчез, как сон…
— Есть ли горе на свете сильней тоски?
Собрала я цветы запыленные,
Положила их на ночь на грудь свою,
И сгорели они, словно уголья,
От тоски моей…
Целый год ожидала я милого
И волшебными тайными чарами
Закалила красу мою гордую,
Непобедную.
Соткала я одежду из мглы ночной,
Я надела венец из небесных звезд
И, умывшись росой, опоясалась
Ясным месяцем.
И, облитая дивным сиянием,
Вышла я на крыльцо, на дубовое,
Ожидать своего ненаглядного
Из далеких стран.
— Есть ли счастье на свете сильней любви?
Я узнаю его и средь сумрака!
Сквозь забрало горит блеск очей его,
Из-под шлема по ветру волнуются
Кудри черные!…
Лишь со мной поровнялся возлюбленный,
За узду я схватила коня его –
И смеясь, и рыдая, воскликнула:
«Полюби меня!
Для тебя я оделась в ночную мглу,
Для тебя нарядилась в венец из звезд
И, умывшись росой, опоясалась
Ясным месяцем…
«О, скажи мне, теперь – я мила ль тебе?..
Увезешь ли меня ты в свой чудный край?»
Но ни слова в ответ мне не вымолвил
Мой возлюбленный…
— Есть ли горе на свете сильней тоски?
И на землю от муки я бросилась,
Чтоб меня растоптал он конем своим!..
Но взвился и прыгнул его черный конь
И пропал во тьме…
И катилися слезы из глаз моих,
Застывали они на груди моей,
А наутро, смотрю я, блестят они
Скатным жемчугом.
Я послушалась голоса тайного:
Коль бессильны все чары недобрые,
Так поможет мне сила небесная,
Сила Божия!
Целый год я молилась и плакала,
Разодрала одежды волшебные
И надела вериги тяжелые
На младую грудь.
— Слава Богу на небе и мир земле!
Вот настало и утро желанное, –
Расцвело а моем садике деревцо,
Все покрыто цветами душистыми,
Белоснежными.
На востоке заря занималася,
Ярко вспыхнуло небо лазурное…
Вижу, едет опять мой возлюбленный
На коне своем.
И смутилася я, и запряталась
За моим расцветающим деревцом,
За цветами моими душистыми,
Белоснежными.
Лишь подъехал поближе возлюбленный –
Приглянулось ему мое деревцо,
Начал рвать он цветы белоснежные…
И нашел меня…
— Есть ли счастье на свете сильней любви?
Распустила я волны волос моих
И закрылася ими от милого,
Но не скрылись вериги тяжелые
От очей его.
Наклонился ко мне мой возлюбленный,
Приподнял он забрало железное,
И увидела я лучезарный лик
Неземной красы!
Взял мой милый тогда меня за руки,
Крепко к сердцу прижал и промолвил мне:
«Ты теперь мне милей света белого,
Я люблю тебя!»
Посадил он меня на коня к себе
И щитом золоченым прикрыл меня,
И умчал меня в даль недоступную,
В свой чудесный край…
— Слава тем, чья любовь побеждает смерть!»
Оторвавшись на миг, чтобы принять принесённые её и разлитый по чашкам кофе, он благодарно кивнул, чуть было, не захлебнувшись от переполнявшего его восторга.
Закашлявшись, он сказал:
- У меня нет слов! Ты просто Пушкин в юбке! Такой же колосс. Колоссальный масштаб! Куда мне до тебя! Какая сочность красок! Сколько брызжет света, солнца, жизни из твоих строк! Божественно! Просто восхитительно! Боги лиры поцеловали тебя в лоб!
- Подожди славословить, - настойчиво прервала она его. – Прочти ещё.
Он с упоением занырнул, словно в тёплое море, в её стихи снова. Блаженная нега окутала его, словно пледом.
«ПОКИНУТАЯ
Опять одна, одна с моей тоской
По комнатам брожу я одиноким,
И черным шлейфом бархатное платье
Метет за мной холодный мрамор плит…
О, неужели ты не возвратишься?
Мои шаги звучат средь зал пустых…
С высоких стен старинные портреты
Глядят мне вслед насмешливо и строго
И взорами преследуют меня…
О, неужели ты не возвратишься?
У ног моих, играя на ковре,
Малютка наш спросил меня сегодня:
«Где мой отец, и скоро ли вернется?»
Но что ж ему ответить я могла?
О, неужели ты не возвратишься?
Я видела, как сел ты на коня
И перед тем, чтоб в путь уехать дальний,
Со всеми ты простился, как бывало,
Лишь мне одной ты не сказал «прости!»
О, неужели ты не возвратишься?
Но, помнится, как будто по окну,
Где колыхалась тихо занавеска,
Скрывавшая меня с моим страданьем,
Скользнул на миг зажегшийся твой взгляд…
О, неужели ты не возвратишься?
Свое кольцо венчальное в тот день,
В безумии отчаянья немого
Так долго я и крепко целовала,
Что выступила кровь из губ моих!..
О, неужели ты не возвратишься.
И медальон на цепи золотой
По-прежнему ношу я неизменно…
Ты хочешь знать – чье там изображенье
И прядь волос? Так знай – они твои!
О, неужели ты не возвратишься?
Иль над моей всесилен ты душой?
Но день и ночь, во сне, в мечтах, всечасно,
Под ветра шум и легкий треск камина –
Всегда, всегда я мыслю о тебе…
О, неужели ты не возвратишься?
Давно угас румянец щек моих,
И взор померк.. Я жду!.. я умираю!…
И если я не шлю тебе проклятья, –
Как велика, пойми, моя любовь!..
О, неужели ты не возвратишься?»
Опьянённый молодым вином её строк, он поднял на неё глаза.
- Ещё! Ну же, продолжай, не останавливайся! - властно шептала она ему взглядом, словно в безумном соитии требуя продолжения ласк.
Он, словно глотнул воздуха любовник, продолжал пожирать глазами сокровенную девственно-нежную плоть её поэтических грёз.
«Пустой случайный разговор,
А в сердце смутная тревога, -
Так заглянул глубоко взор,
Так было высказано много.
Простой обмен ничтожных слов,
Руки небрежное пожатье, -
А ум безумствовать готов,
И грудь, волнуясь, ждет объятья...
Ни увлеченья, ни любви
Порой не надо для забвенья, -
Настанет миг – его лови, -
И будешь богом на мгновенье.»
- Красиво передан порыв страсти! Чувственно! – прошептал он.
Она глазами, словно восточная повелительница древних царств, властно приказывала читать ещё.
«МИГ БЛАЖЕНСТВА
И будете как боги…
Книга Бытия, 3,4
Любовь-чародейка свела нас на этом пути,
Из тысячи тысяч дала нас узнать и найти,
Свела – и связала навеки, и бросила нас
В объятья друг друга в полночный таинственный час…
Нагрянул миг грозой нежданной,
И для борьбы не стало сил…
И он, прекрасный и желанный,
Мой страх лобзаньем погасил!…
И страсть затуманила взор… И казалося мне,
Что вихрь подхватил нас – и мчит, и кружит в вышине…
Нам встречные сферы со свистом дорогу дают,
Блаженства небесного нас ожидает приют!…
Под нами из сумрака ночи была чуть видна
Спаленная зноем, забытая небом страна,
Где вечную жажду ничем утолить не могли
И гибли, страдая, ничтожные дети земли.
Их вопли и стоны едва доносилися к нам, –
Мы мчались все выше к большим лучезарным звездам,
Где, тучи прорезав гигантским и ярким серпом,
Раскинулся месяц, сияя во мраке ночном…
И мысли, как вихри, кружились, неслись без следа…
Не знаю, – что были мы – люди иль боги тогда?!
Высокое с низким, и зло, и безумье – с добром
В хаос первозданный слилися в мгновении том!..
И небо раскрылось над нами!.. И чудилось нам,
Что ангельским внемлем божественным мы голосам,
Что в душу нам с жизнью вливаются радость и свет,
Восторг необъятный, которому равного нет!..
Угасло мгновенье, рожденное в мире огня…
И небо закрылось… и струны порвались, звеня…
Низвергнуты в бездну, лежим мы во тьме и пыли, –
Минутные боги, – ничтожные дети земли…»
Градус его температуры поднялся. В нём закипала кровь и молодецкая удаль. Стихи эти были ему как припарки влюблённому. Захотелось неистовства и буйства любви. Так надышался он любовным колдовством ее строк, словно отравился ведьминым варевом.
- Фух! – выдохнул он. – Такая красота! Читаешь твои стихи, словно цветами надышался до опьянения! Словно погружаешься в красоту и выходишь из неё преображённым, помолодевшим человеком, тоже красивым. Красиво мыслишь, хочешь вершить благородные поступки, красиво думаешь обо всех людях и все они кажутся для тебя совершенно иными, тоже красивыми. Тебе обязательно надо издать сборником все эти шедевры! Не упустить ни одного! Это самоцветные камни! Сокровища! «Миг блаженства» - просто мой восторг!
- Ты серьёзно так считаешь? – она проницательно посмотрела на него.
- Да, непременно! Не упустить ни одного!
- Все собираюсь просить мужа дать мне на это денег, - подошла и села рядом Лохвицкая, а до того в упор разглядывала его, стоя у подоконника напротив. – По-твоему, сколько на это потребуется?
- Ну, - почесал он в затылке, - смотря какое издательство хочешь. В Москве даже будет дешевле, чем в Питере. Попробуй у Кушнерёва на Пименовской улице. Он, вроде бы недорого берёт.
- Нет! Самую лучшую типографию! У Левенсона! Мой муж там печатает коммерческие счета и делал нам визитные карточки.
- Хочешь, я дам тебе денег на сборник?
- Что ты?! – испугалась она, невольно отшатнувшись от него. - Я не смогу принять такой подарок. Тогда я буду обязана тебе, но как на замужнюю женщину, на меня упадёт тень пошлых подозрений и злорадных пересудов. Упаси Бог!
- Это по-дружески, в займы, в рассрочку. Потом вернёте с мужем, когда сможете. Я беспроцентно даю, я же не банк.
- Всё равно не могу принять такой щедрый подарок. Нет. Вот, муж приедет и буду просить у него средства. Но ты меня сильно поддержал морально. Конечно, я уже давно мечтаю издать свою книгу. Это совсем не то, что по стихотворению в журналы посылать. А тут всё под рукой. Можно всем близким и друзьям подарить с дарственной надписью, - размечтавшись, рассуждала она.
- И претендовать на Пушкинскую премию и заслуженное признание! – вторил ей Бальмонт. А потом слава и популярность! Я буквально влюбился сегодня в твои стихи! Какое волшебство! Помолодел лет на десять и стал совсем ещё юным юношей, девственником в любви! Я думал, я знаю любовь, уже опытен в ней. А на поверку, оказался мальчишкой.
Она, хоть и старалась скромностью заглушить жажду похвал, но, словно вампир жадно с наслаждением впитывала каждую их каплю.
- Меня избаловали в Петербурге, где я выступила на литературное поприще совсем еще девочкой и где с первых шагов слышала только лестные отзывы, - как оправдываясь, говорила она. - Я была новинкой и, как всякая новинка, возбуждала интерес. Теперь я, кажется, всеми забыта, но это еще не значит, что я умерла, ведь правда?
- Ты что?! В тебе такая поэзия! Такая..! – у Бальмонта не хватало слов, чтобы выразить своё восхищение и от этого у него перехватило дыхание от перевозбуждения.
Немного успокоившись и выпив уже остывшую чашку кофе, он спросил её:
- Вот ты кому пишешь свои стихи?
- Что значит "кому"? - удивилась она.
- Кому они предназначаются, посланы? Для какой целевой аудитории? - нетерпеливо пояснил он. Его с юности раздражала непонятливость в собеседнике, казалось бы, прописных истин и однозначности сформулированных и пусть даже иносказательно выраженных им смыслов.
- Я как-то не задумывалась об этом, - задумавшись, вымолвила она.
- Понятно, что не только для тех, кто умеет читать, - рассмеялся Бальмонт. - И всё же? - он пытливо посмотрел на неё.
- Конечно, для всех неравнодушных, для тех, кто любит искусство и умеет ценить прекрасное.
- Нет, это, конечно, красивые слова и я, в принципе, с тобой согласен, но я имею ввиду другое. По сословной принадлежности кому ты пишешь?- продолжал допытствовать Константин. - Дворянству, ведь так? Тут и ценители прекрасного и бездельники социальные всяких мастей тунеядства, но напыщенные важностью и значимостью в русском обществе. Ну, конечно, ещё и студентам. Этим пылким влюблённым романтикам из разночинских семей служащих.
-Не понимаю, куда вы клоните? – нахмурилась, перейдя на «вы» Лохвицкая, так как в комнату вошла горничная, чтобы убрать кофейные приборы. - А что, вы предлагаете, писать мужикам? Мужики пусть пашут! Это их дело. Им до нашего с вами искусства, как нам до Парижа отсюда!
- Эко вы сформулировали: "мужики пусть пашут"! - воскликнул, подыграв ей «выканьем» Бальмонт и, зацепившись за интересующую его тему, стал её развивать.
- Мужики, Мирра Александровна, пашут и для вас в том числе! Чтобы у вас на столе был белый хлеб с маслом. Чтоб вы были сыты, одеты и обуты по последней парижской моде. Чтобы могли себе позволить даже свой выезд.
- Я вас умоляю, - усмехнулась поэтесса. - Какой выезд! У меня даже нет новых башмаков! Представьте себе, в редакцию съездить не в чем. Моего размера нигде нет, представляете? Заказала, а ждать долго. Вот и сижу дома сиднем.
- Это потому, что у вас прелестная золушкина ножка, достойная только хрустальных туфелек, - сделал комплимент Бальмонт.
- Чтобы привлекать принцев, ты хочешь сказать? – улыбнулась, вновь перейдя на доверительный тон, Лохвицкая.
- И принцев, и Великих князей, - заискрился шуткой поэт.
- Ещё скажете, месье Баламут, что и живу я во дворце, раз печалюсь, как запрятанная Кощеем в замке одна одинешенька? – снова вернулась горничная, и снова зазвучало «вы» в обращениях. - Мой Кощей по командировкам скачет. Бросает меня одну, руки себе заламывать и губы кусать одной-одинёшеньке. А дворец мой, скорее, как хлев Христов или чулан у Золушки. Живём на отшибе, у черта на куличках, света белого не видим. По ночам пьянь да рвань под окном песни орёт под гармошку. Какие уж тут дворцы, Константин Дмитрич, Бог с Вами! - она с нежностью и шутливо на него посмотрела.
- Скажи мне, - снова сказала она на «ты» взволнованно и мысль её опережала при этом их диалог. – Мои стихи кажутся тебе с плохо выдержанным темпом?
- Нет, темп выдержан музыкально чётко, - успокоил он её.
- Может, они страдают отсутствием цезуры и сами по себе безобразны?
- Цезурные наращения и усечения новы, свежи и виртуозны! Ты – большая молодец, Мирра! Умничка! У тебя прекрасный античный ритм во многих стихотворениях. А как сверкает алмазами пушкинский четырёхстопный ямб! А песенный трёхсложный анапест, словно разливается в душу бальзамом!
Она снова, как вампир, жадно впитывала похвалы, как кровавые капли. Зрачки у неё при этом расширялись, словно в неведомом оргазме.
- А что у вас всё-таки с Буниным? – возвращал её на землю, переводя разговор на личное, Бальмонт. - По- моему, ты ему нравишься. И ты знаешь это. И тебе приятно. Приятно? Ведь так? Скажи! Этот румяный молодой холостяк, бегает сюда, как кобель на свадьбу.
Она покраснела и притворно нахмурилась.
- Что ты такое говоришь, Костя! Как тебе не стыдно?! Ванечка, он очень милый собеседник и друг. Он помогает мне с редакциями. Он спасает меня от одиночества своими дружескими визитами.
Она ещё что-то говорила видимо, хорошее про Бунина, и голос её журчал нежно и мелодично сладко, но он не слушал её, вернее, не слышал сути того, что она говорила. Он слушал звучание её голоса как музыку, как журчание ручья, как шёпот ветра и шелест листвы и движения её губ казались ему при этом колыханием нежного розового цветка на ветру.
В другой день она просила его прочитать что-нибудь из своего. И он декламировал ей стихи, которые хотел издать к зиме в новом своём сборнике, предварительно обозвав его «В безбрежности»:
«СЛОВА ЛЮБВИ
Слова любви всегда бессвязны,
Они дрожат, они алмазны,
Как в час предутренний — звезда,
Они журчат, как ключ в пустыне,
С начала мира и доныне,
И будут первыми всегда.
Всегда дробясь, повсюду цельны,
Как свет, как воздух, беспредельны,
Легки, как всплески в тростниках,
Как взмахи птицы опьяненной,
С другою птицею сплетенной
В летучем беге, в облаках.»
«Лунный луч
Я лунный луч, я друг влюбленных.
;;Сменив вечернюю зарю,
;;Я ночью ласково горю,
Для всех, безумьем озаренных,
Полуживых, неутоленных;
Для всех тоскующих, влюбленных,
;;Я светом сказочным горю,
И о восторгах полусонных
;;Невнятной речью говорю.
Мой свет скользит, мой свет змеится,
;;Но я тебе не изменю,
;;Когда отдашься ты огню,
Тому огню, что не дымится,
Что в тесной комнате томится,
И все сильней гореть стремится –
;;Наперекор немому дню.
Тебе, в чьем сердце страсть томится;
;;Я никогда не изменю».
Мирра слушала внимательно, затаив дыхание и свесив голову слегка на бок. Взгляд её был так выразителен и задумчиво-прекрасен, что Бальмонту захотелось писать с неё портрет.
- Завораживает! – сказала она с загадочным выражением лица. - И проникновенно! – Так захватывает! «Слова любви» - очень нежно выражено. А Лунный луч – да, друг влюблённых и спутник огня страсти. Как это прочувствовано и тонко выражено тобой!
Он улыбнулся её восторгу и упоительно продолжал:
- «И Сон и Смерть равно смежают очи…».
- Как это вы верно выразили, - согласно произнесла Мирра.
Он продолжал:
И Сон и Смерть равно смежают очи,
Кладут предел волнениям души,
На смену дня приводят сумрак ночи,
Дают страстям заснуть в немой тиши.
И в чьей груди еще живет стремленье,
К тому свой взор склоняет Ангел Сна,
Чтоб он узнал блаженство пробужденья,
Чтоб за зимой к нему пришла весна.
Но кто постиг, что вечный мрак – отрада,
С тем вступит Смерть в союз любви живой,
И от ее внимательного взгляда
К страдальцу сон нисходит гробовой».
- Меня очень тронуло это последнее стихотворение, - тихо и печально сказала она. - Сердце тронуло. И взволновало. Душа откликается поднятой тобой теме. Почитай ещё. Прошу!
Бальмонт продолжал:
«Утомленное Солнце, стыдясь своего утомленья,
Раскрасневшийся лик наклонило и скрыло за лесом,
Где чуть дышит, шепчет в ветвях ветерка дуновенье,
Где листва чуть трепещет в лучах изумрудным навесом.
Распростертую Землю ласкало дневное Светило,
И ушло на покой, но Земля не насытилась лаской,
И с бледнеющим Месяцем Солнцу она изменила,
И любовь их зажглась обольстительной новою сказкой.
Вся небесная даль озарилась улыбкой стыдливой,
На фиалках лесных заблистали росою слезинки,
Зашепталась речная волна с серебристою ивой,
И, качаясь на влаге, друг другу кивали кувшинки».
- Удивительные образы! – восхищённо воскликнула Мирра. – Я просто становлюсь поклонницей твоей поэзии. Очень красиво подмечено и выражено. Так жизненно. Солнце ласкает Землю, а ей этого мало и она изменяет ему с Месяцем. Браво! Искусный приём!
- И всё равно, Мирра Александровна, - грустно и томно посмотрел на неё Бальмонт, - я для тебя, должно быть, всего лишь маргинал в литературе. Печатаюсь мало. Корифеями от литературы не признан. Но я ищу новые пути, новые ритмы и рифмы. А ты? Как ты пишешь свои стихи? Как сочиняешь?
- Я тоже ищу новые формы, - сказала Мирра. - Ты знаешь, во мне звучит музыка. Я слышу её. Ведь я училась на певицу и могу недурно петь. По крайней мере, и в доме моего отца, известного в обеих столицах адвоката, все гости говорили об этом. Во мне звучит музыка. Я слышу мелодию и сразу на неё ложатся стихи.
- По-моему, Мирра, тебе надо идти дальше в своей лирике! – решил спровоцировать её Бальмонт.
- Что ты хочешь сказать? – встрепенулась она из душевного забытья.
- Нужно раскрывать запретные темы. Потаённые грёзы любви. Всё то, о чём мечтает молодая и красивая женщина, но высказать не может в силу своей скромности и общественного приличия.
- Чтобы получить уголовное наказание, согласно Устава о цензуре 1890 года?
- За что? – воскликнул он.
- За распространение сочинений, имевших целью «развращение нравов или явно противных нравственности и благопристойности».
Он с удивлением посмотрел на неё.
- Однако, насколько ты подкована в юридических вопросах! – восхитился он.
- Мой папа был знаменитым присяжным поверенным, между прочим, - гордо сказала она.
- Но пойми! Поэт нового времени, он бунтарь. Он преступает границы дозволенного в литературе. Старые пушкинские границы, фетовские рамки, все то, о чём нам наплакал Надсон, теперь мало кого интересует. Искушённая публика жаждет большего, нового, запретного. И мы, современные поэты, творцы нового искусства, должны ей это новое, запретное сваять. Понимаешь меня?
- Что ты хочешь, чтобы я написала?
- Например, грёзы сладострастья, плотские чувственные желания, опоэтизированные и ничем не прикрытые, обнажённые, словно статуи античных богинь в Летнем саду!
- Это безумие! Наваждение, - воскликнула она, рукой проведя по лицу, словно смахивая и прогоняя сон или видение.
- А наша жизнь- это и есть безумие и сплошное наваждение, если внимательно к ней приглядеться, - настаивал Бальмонт. - Ты не находишь? Разве? Будь искренней, хотя бы сама с собой. И смелее! Ты себе в своём творчестве не должна ставить никаких ущемляющих рамок, никаких запретов. Ты свободная гордая птица. Помни это всегда. Иначе как там у тебя звучит? «Окованные крылья»? Вот. Иначе никогда не расправить крылья и умереть от тоски в духовной неволе. Мне нравятся твои образы, мысли, полёт фантазии, но этого мало, чтобы взять публику, пробрать до печёнки, до косточек. Нужен эффект разорвавшейся бомбы. Иначе нас не запомнят последующие поколения, сметут с пьедестала, и время занесёт песком наши труды.
В другой день они обсуждали её поэму «У моря».
- Мне особенно понравилась твоя концовка. Как же она эффектна! – смаковал поэму Бальмонт, купаясь в переливах её восторженного радужного блеска возбуждённых счастливых глаз.
«Чу!… полночь бьет! Уже!.. А там что слышу я?
То ветра шум, иль шепот заклинанья,
Иль гиацинтов чудный звон?
То счастья зов, иль арфы лепетанье?
Иль безысходной муки сон?
Вонзаясь в грудь, невольно, силой властной,
Огнем неведомым и негой сладострастной
Мне душу наполняет он…
Туда, туда!… к блаженству упоенья!
«Лишь захоти… и все тебе я дам…
Богатство… роскошь… блеск… и поклоненье…
Что в них?.. Туманным будущим годам
Пожертвую ль минутою забвенья?
Чего мне ждать? – Бесцветной и пустой
Промчится жизнь… Лишь мелкие ненастья,
Лишь проблеск радости мне принесет с собой…
Отдам ли я отрады миг живой
За эти годы полусчастья?..
Меня страшит покой и пустота…
Когда мои горячие уста
Коснулись жадно чаши наслажденья
И очи ослепил любви могучий свет, –
Я поняла, что мне возврата нет,
Что невозможно отступленье, –
Но я еще надеялась, ждала…
Я вижу, – поздно, нет спасенья!..
Смешалось все в болезненном бреду…
Скорей! Туда… к блаженству упоенья!..
Он там… он ждет меня… иду!»
- Дева отвергает удачное замужество за богатого, но нелюбимого старика и с головой бросается, как в омут, в одну лишь ночь с любимым сердцу юношей, который и она это знает, обманет её, поиграет в любовь и бросит и жизнь ее на этом окончится. Она это знает и всё-таки бросается в его объятия. Вот женская душа. Покуда у нас в стране есть такие девы нам не страшен никакой враг. Такие девы рождают героев и богатырей. Как там у Пушкина? «Я б для батюшки-царя родила богатыря»!
- И представь себе, - садится с ним рядом Мирра и, словно любящая и заботливая мать, всовывает ему в рот пирожное. – Эту поэму напечатал один из лучших толстых журналов Петербурга - «Русское Обозрение»! Её заметили. И я стала популярна.
- Послушай, Мирра! – восторженно заявил Бальмонт. – Я был несправедлив к Тебе, когда заявил, что тебе рано печататься в «Северном вестнике». Ты уже переросла его! Этот скотина гедонизма Флексер захлебнётся от зависти ядовитой жабьей слюной, вожделея заполучить тебя в очередной свой номер!
- Ты правда так считаешь? – обрадовалась Мирра.
- Не то слово!
- Значит, я могу написать ему?
- Конечно, пиши! Приложи только стихи по смелее. Про эпатаж, экзальтированность, женский вызов, нервический бунт и протест. Он это любит. Он же декадентский маньяк!
В другой день Мирра его спросила, и какая-то грустная тень лежала при этом отпечатком на всём её молодой и бледном, не смотря на природную смуглость, лице:
- Скажи, Костя, ты говорил как-то вскользь, что, вроде бы, собираешься путешествовать. Что накопил для этого достаточно средств от переводов и планируешь поехать на южные моря?
- Да, Мирра, - внешне спокойно сказал он, но внутри у него все взволновалось. Он уже давно подготавливал этот разговор и хотел, преступая все мыслимые и немыслимые преграды и законы, и позвать её с собой в Крым.
- А куда ты хочешь поехать?
- Была бы моя воля, Мирра, я укатил бы в Италию или в Испанию. Сейчас мне интересна тема её барокко.
- Италия! Испания! – не скрывая зависти, по-детски радуясь за него, воскликнула она. – Как это хорошо! Я бы тоже мечтала уехать отсюда. Хоть куда-нибудь к югу. И даже не столько для того, чтобы подкрепить реальными впечатлениями главные и волнующие меня темы творчества, а сколько ради простого устремления души. Ты знаешь, я еще девчонкой, только окончив Московское Александровское мещанское училище и, приехав домой, к маме, познакомилась с Василием Ивановичем Немировичем-Данченко. Ты знаешь его? Писатель, путешественник, журналист. Он меня познакомил, между прочим и с Владимиром Соловьёвым.
- Нет, я больше слышал об его брате, Владимире Ивановиче, драматурге. Мой покровитель Короленко давал мне читать его драмы.
- А Василий Иванович, путешественник. Где он только не побывал! И так мне красочно рассказывал об этом. Мы вместе с ними мечтали, как я поеду куда-нибудь. Я даже однажды отчаянно попросилась, чтоб он взял меня с собой. Я предложила остричься под мальчика и инкогнито уехать путешествовать. Но он остудил мой глупый пыл, сказал, что несовершеннолетней девушке неприлично сбегать из дома с сорокалетним мужчиной. Что подумают про него в обществе.
- А что же муж не свозит тебя куда-нибудь? Вот, пожалуй, хотя бы в Крым. Там сейчас «ситцевый» сезон в разгаре. Цены на побережье до «высокого сезона» умеренные. Это потом будут, так называемые, «шёлковый» и «бархатный» сезоны, понаедут богачи и сливки общества. Ну, тогда цены, конечно, взметнутся, посчитай за месяц можно просадить столько, сколько за квартиру в Москве или даже в Петербурге за год выйдет. Слушай, Мирра, - шальное предложение само лезло из его волнующегося и оттого пересохшего горла себя произнести, - а когда твой муж приезжает?
- Писал, что, может быть, в начале августа будет. Но сам ещё не уверен толком, быть может, задержат.
- А где он у тебя сейчас мотается?
- По западным губерниям.
- Слушай, а давай, я тебя возьму с собой, хотя бы на недельку в Крым!
- В Крым? – посмотрела она на него ошарашенно-удивлённо и оттого взволнованно. Это предложение было для неё сногсшибательной неожиданностью.
- Да, в Крым! В Балаклаву! Там тихо и уютно. Снимем домик в деревне! Ты будешь полностью на моём содержании.
- На каких правах? – гордо вскинула она чёрную соболиную бровь. – Любовницы? Содержанки?
- Ты что?! – изумился он и тут же, испугавшись, добавил, -ни в коем случае! Ничего такого непристойного не подумай! Проезд оплачивай за себя сама. Хочешь, и питание тоже. Я просто сниму дом, вот и всё. У меня есть там знакомые. Я же не первый раз уже по югам мотаюсь.
- А я вот ни разу не была. Только в стихах улетаю к южным тёплым морям. Гляжу на наше холодное Балтийское море, а самой чудится то Чёрное, то Средиземное или Кантабрийское. Вот послушай такое моё стихотворение.
И она, загадочно улыбнувшись, впервые для него сама стала читать. Голос её звучал нервно и требовательно, переливаясь интонациями то ласковой мелодичности, то раздражённой нетерпеливости.
« К СОЛНЦУ!
Солнца!.. дайте мне солнца!.. Я к свету хочу!..
Я во мраке своем погибаю!..
Я была бы так рада живому лучу,
Благодатному, теплому краю!
Я хочу, чтоб вокруг меня розы цвели,
Чтоб зубчатые горы синели вдали…
Я о солнце грущу и страдаю!
Есть загадочный край, полный вечных чудес,
Там лиан перекинулись своды,
Неприступные скалы и девственный лес
Отражает прозрачные воды…
Среди пальм там хрустальные блещут дворцы,
В белых мантиях сходят седые жрецы
В подземельные тайные ходы…
Там, как музыка, слышится шум тростника
И под солнцем роскошного края
Распускается венчик гиганта-цветка,
Всею радугой красок играя.
И над лотосом чистым священной реки
Вьются роем живые цветы-мотыльки,
И сияет луна огневая…
Солнца!… Дайте мне солнца!.. Во мраке своем
Истомилась душа молодая.
Рвется к свету и грезит несбыточным сном,
Все о солнце грустя и страдая…
Крылья!.. дайте мне крылья! Я к свету хочу!
Я на крыльях воздушных моих улечу
К солнцу, к солнцу волшебного края!»
- Да, - в задумчивости почесал затылок Бальмонт. – Это какие-то прямо «Половецкие пляски» Бородина. Как песня невольниц «Улетай на крыльях ветра». Навеяло.
- Ты хочешь сказать, что я – плагиатор?! – разочарованно вспыхнула в негодовании молодая женщина. – Я ему крик души поверяю, тайну сердечную, а он копается в каких-то условностях и проформах! Фу! Ты мне противен ужасно! Уйди, негодный! – капризно-кокетливо махнула она рукой, но тут же улыбнулась нежно, показывая, что это лишь игра.
- Ну так что насчёт Крыма? – дрогнувшим голосом напомнил он ей. – Подумай. Я тебя не тороплю. Моё предложение в силе. Я буду ждать тебя.
Она нежно заглянула ему в глаза. На мгновение в них засияла девичья мечтательность. Но тут же взор её омрачился. Она, словно опомнившись, изменилась в лице, которое стало строже и твёрже в своём будничном выражении.
- Спасибо, конечно, за предложение, Костя, - она опустила глаза и наклонила голову. – Оно, конечно, волшебное. Но я говорю сразу – нет. У меня семья. Без детей я не поеду.
- Поехали с детьми! – отчаянно, словно пытаясь ухватиться хотя бы за хвост жар-птице осуществления своей мечты, выпалил он. – Давай возьмём их с собой!
- Тем более нет, - строго покачала она головой. – В дороге и там, какая антисанитария. Ты хочешь, чтоб они у меня подхватили скарлатину или тиф? Не дай Бог! Нет, Костя. Они ещё маленькие. Их таскать по морям ещё рано и опасно для их здоровья. Так что твёрдое нет. Да и скоро Евгений приезжает…
- Тогда езжайте семьёй на море, а я наведаюсь там к вам в гости.
- И с семьёй не поедем на этот год. Может, в следующем…
- Ну что ж, - грустно протянул он, глядя ей в глаза. – Я пойду. Мне пора… Но знай, моё предложение в силе. Навсегда!
На этой изящной, как он считал, ноте, он покинул её дом, убеждённый, что взволновал её сердце сильнее, чем обыкновенным признанием в любви. Любил ли он её теперь по-настоящему, или это была всё ещё романтическая увлечённость, несерьёзная и даже хулиганская, он не знал, не хотел ковыряться в себе, в том живом чувстве, зеленеющий росток которого, нежный и тянущийся к свету, он уже ощущал в себе явственно в эти дни.
В следующий раз, когда он пришёл к ней в дождливый прохладный день и прогулки с детьми, видимо не было, оба её мальчика, любопытно-проворные, смело уже вышли приветствовать этого дядю, завсегдатая маминой гостиной.
Они выстроились, как перед командиром полк в шеренгу, стояли подтянутые, в чистой выходной одежде, хорошенькие такие, один к одному, словно сладкие зелёные горошинки в молодом стручке.
- Знакомьтесь, это дядя Костя, - сказала их похорошевшая мать.
Она была обворожительно хороша в своём чёрном люстриновом платье с расшитыми тёмно-красными розочками на груди.
- Ну, мальчуганы, будем знакомиться! – потрепал их по светло русым головам Бальмонт.
- Это Миша, старший, - горделиво представляла ему сына Лохвицкая. – Будущий бравый воин. Упрям, норовит всё делать по-своему. Говорлив и постоянно требует к себе внимание, требует, чтобы с ним считались.
- Михаил! – любя потрепал его по розовым щёчкам Бальмонт. – В честь Кутузова назвали? А, дружище, будешь фельдмаршалом?
- А это Женя, - Мира, улыбаясь материнской улыбкой с беспокойством и заботой о выправке сыновей перед важным гостем, представила второго сынишку.
- Евгений! – приласкал и его Константин. – В честь папки назвали! Будешь, как Евгений Онегин! – пошутил он.
- Не дай Бог! - притворно нахмурилась Мирра.
- Мой Женюшка – мальчик ясный,
Мой исправленный портрет.
С волей маминой согласный,
Неизбежный как поэт.
- Во как! – удивился Бальмонт. – Ты уже даже стихом его покрестила. – Ну, значит, будешь, как Евгений Баратынский! Первый модернистский поэт, как говорит мой друг Валерка Брюсов. Ступай с братом в детскую!
Мирра любовно смотрела на то, как Константин ласково и весело обходится с её детьми.
- Ты уже так заправски действуешь, словно их отец! – улыбнулась она Бальмонту.
- Мальчишки любят бодрую распорядительность. Уси-пуси им ни к чему. Я сам вырос в многодетной семье и знаю, что это такое. У моего отца нас было семь сыновей.
- Сколько? – ахнула Мирра. Прямо семь богатырей! Вот представляю, как к вам в шуйский ваш теремок забрела какая-нибудь молодка, уездная царевна, - смеясь, она закрыла рот рукою, вспоминая сказку Пушкина.
- Да уж, «мёртвая царевна», - усмехнулся, подыграв ей, Бальмонт. – Не забывай, что сейчас в моде декаданс. Мёртвая царевна.
- Но её всё же оживит поцелуем королевич Елисей, - загадочно улыбаясь и сияя глазами, как звёздами, лукаво сказала она.
- Ну, если даст себя поцеловать, то быть может, и оживит, - настойчиво приблизился к ней Бальмонт с намерением поцеловать её.
Она в испуге отшатнулась.
- Вот, прочти. Это я написала вчера, после того, как ты ушёл.
И она робко протянула ему листок бумаги, на котором девичьим лёгким почерком было переписано из черновика, а может и сходу записано придуманным одним откровением такое стихотворение без названия:
«Эти рифмы – твои иль ничьи,
Я узнала их говор певучий,
С ними песни звенят, как ручьи
Перезвоном хрустальных созвучий,
Я узнала прозрачный твой стих,
Полный образов сладко-туманных
Сочетаний нежданных и странных
Арабесок твоих кружевных.
И внимая напевам невнятным
Я желаньем томлюсь непонятным:
Я б хотела быть рифмой твоей,
Быть, как рифма, – твоей иль ничьей».
Такой поэтический намёк, ответ вчерашней его метафоре признания ей в любви, тронул его сердце. Он грустно улыбнулся. Она смотрела на него внимательно и ждала ответа. Она, как бы предлагала ему направить возникшее их взаимное чувство в мир поэтических мечтаний. Другого пути у них не было. Он понял её ответ без лишних слов и прижал к сердцу листок.
- Как нежно, - прошептал он ей, глядя в лучезарные глаза.
- Возьми, это тебе, - тоже прошептала она.
Он бережно свернул листок и убрал во внутренний карман парусинового пиджака.
В тот день они пробыли вместе мало. Вскоре её отвлекли дела, и он грустный уезжал от неё на извозчике на Арбат, на квартиру к князю Урусову.
***
Их лето заканчивалось. Не календарное – их. На календаре подходил к концу лишь июль. А в их отношениях, где только недавно солнце пригрело лаской раскрывшиеся души, а уже клубился туман расставания. И был у них последний вечер наедине. Они не загадывали, что будет дальше, но чувствовали оба, что всё их радостное общение, поэтическое и солнечное, подходит к незримому концу. Когда он зашёл в дом, она была одна, вся в тёмном, как в трауре.
- Что-нибудь случилось? – испуганно спросил он, подавая ей шляпу и трость.
- Нет, - тихо сказала она. – Просто завтра приезжает муж. Он дал телеграмму из Финляндии. С почты принесли штемпельный бланк с телеграфной маркой.
- И что, ты от этого в трауре? – морально задел её Бальмонт.
- Нет, - не уловив шутку серьёзно отвечала она. – Просто между нами так много недосказанного. Всё так сумбурно, что я хотела бы объясниться.
- Усади хотя бы гостя, вели подать чаю с какими-нибудь плюшками, - воскликнул поэт.
- Да, проходи, садись, - быстро проговорила она, не останавливая на этом ни мысли своей, ни внимания, словно боясь забыт, что подготовила с ночи сказать ему, но не записала, чтобы потом не обнаружил вдруг неожиданно муж. – Чай…, да, сейчас поставлю примус. У нас уволилась прислуга. Взяла расчёт и уехала, не отработав обещанного. Но это пустяки.
- А дети где?
- С няней… В Петровском парке. Няня осталась дорабатывать, но тоже уходит.
- А что так они все посбежали от вас? – удивился Константин.
- Денег, говорят, мало платим. Но это муж с ними договаривался, пускай новых на бирже ищет. Ты послушай меня, вот, что я тебе хочу сказать, пока никто не слышит. Пока можно это вслух сказать.
Он замер весь во внимании, заинтригованный ею. Она обвила его томными глазами, словно ветвями дерево.
-Костя! Скажу тебе откровенно, как сердечному другу, то, что ни маме, ни даже мужу никогда не скажу.
Он весь напряг слух и внимание. Она говорила спокойно, словно на исповеди у священника. Ни один мускул не играл на её лице и голос не дрожал от волнения. Она была, как бы в забытьи, в трансе медитации.
- Мне тоже нужно в любви многого. И мой муж не даёт мне достаточно любви. Не то, чтобы он совсем был импотентом, нет, но ему хватает меньше. Он налетает на меня голодный после разлуки, чих-пых и отстрелялся, и уже на бок заворачивает почивать. А я толком и не разогрета ещё. И всё, остываю. Напрасно распаляется только мой огонь. Но это всё, что дано мне Богом и судьбой. Пойми! Другого не будет. Но конечно, как каждая женщина, я хотела бы хоть раз провести незабываемую ночь с любимым, полную ласк, чтобы изнемочь от блаженства сладострастия. А такого никогда не было, даже в самый первый послебрачный период наших с ним отношений. Вот судьба простой русской женщины. Кладу её как тайну своего сердца на алтарь твоего символизма. Надеюсь, что у тебя хватит такта и мужской чести не выносить её на всеобщее обсуждение и не выставить меня всеобщим посмешищем.
Он был ошарашен её признанием. Она опустила глаза. Оба они молчали. Она высказала всё, что хотела. Он не знал, что сказать. Было как-то неловко, словно бы он нечаянно и бестактно подглядел чужую тайну, раздевание чужой женщины в бане, где вместо волнующих пикантных подробностей её прелестей, увидел бы вдруг тщательно скрываемое уродство какой-то болезни. Такое уродство, увидев которое, всё отношение к женщине перестало бы опьянять его романтической чувственной усладой, а только жалость к её недугу, скулила бы в сердце и щемило душу. Он съёжился весь и хотел было уйти. Но она ещё держала его для чего-то, поила каким-то горьким чаем. Они сидели молча, стараясь не глядеть друг на друга. И только настенные часы говорили с ними своим временным шёпотом.
В день последнего к ней визита тем летом, не успел он зайти ещё в её квартиру, как услышал скандал в покоях. Муж нервно отчитывал и попрекал жену запятнанной своей репутацией.
- Хозяин Евгений Эрнестович приехали, - сухо сказала Бальмонту новая незнакомая горничная.
Ёкнуло его сердце. Раздраженный осиплый тенор супруга пронзительно гремел в сводах высоких потолков.
-Мать моих детей! Ведёт себя, как какая-то бесстыжая потаскуха! Как ты вообще можешь одна принимать гостей мужчин в отсутствии мужа? Что подумают приличные люди, соседи, наконец? Нам ещё здесь жить. Подумают, что какой-то притон здесь! – истерично орал он на неё.
Муж ругал Мирру по-французски, как будто от этого наносимые ей оскорбления могли казаться ей менее обидными и тяжкими. Но Бальмонт, хорошо зная французский язык, легко понимал его брань.
- Неужели это твоя еврейская проклятая кровь тянет тебя в грех? Я не знал, что моя жена - шлюха! – продолжал отчитывать её муж, словно прислугу. – У, паскудница! Зашиб бы, была бы моя воля, да детей сиротами оставлять не хочу и на каторге из-за такой потаскухи жаль пропадать! Прав был мой отец: говорил ведь перед свадьбой, что не пара ты мне и погубишь меня своей чумной страстью!
В последних словах голос Жибера дрогнул, переходя на слезливый альт.
«Ну, прямо, как у меня с Ларисой», - подумал Бальмонт.
- Я тебе не изменяла! -отчаянно защищался милый его сердцу грудной голос Мирры. - Как ты смеешь меня оскорблять!
- Ну разве ты не учила правила приличия и хорошего тона в своём Мещанском училище? - с издёвкой в голосе, но уже немного смягчаясь, сипел охрипший от крика чувствующий себя обманутым муж.
- Да я только из правил хорошего тона и приглашала этих людей к себе, а не таскалась с ними по трактирам и ресторанам! А то, что они приходили ко мне, да, не скрываю. Но всё было чинно и благородно. Они литераторы.
- Жалкая публика! Тунеядцы! – категорично выкрикнул Жибер.
- Женя, зачем ты меня оскорбляешь? Я ничем не запятнала твоего имени, -дрожал голос Мирры. - У меня ничего не было с ними, - продолжала она надсадно оправдываться, - и не может быть, ведь я люблю только тебя! Кому ты поверил, этой старой кухарке?! Она, вон, взяла расчёт и ушла недовольна, что мало платили. Так ты же сам положил ей столько платить, а обида её на меня легла. Я тебя только люблю, - словно оправдываясь и сдавая сложнейший экзамен в жизни, говорила Мирра.
"Да Матушка»! - нежно подумал при этом про неё Константин.
Муж окончательно растаял и смягчился. В кабинете послышались примирительные поцелуи, но голос Мирры ещё, лапочущий что-то, дрожал. Чувствовалось, что она плакала, всхлипывая и причитая по детски. Бальмонту опять так стало жаль её, так сжалось его сердце болью за неё, что он стиснул отчаянно зубы в нервическом скрежете.
- Что передать барину?- тупо глядя в его сюртук, буркнула горничная с круглым румяным и глупым крестьянским неграмотным лицом.
- Отдайте вот это, только не барину, барыне, - сказал он тихо и протянул прислуге свою визитку, аккуратно загнув её правый нижний угол, что по правилам салонного этикета означало, что гостем был сделан визит на прощание и что он собирался уехать.
«Замает он её, сердечную», - подумал он, выходя из дома и скрипя старой парадной дверью.
«На «ты» тоже с ним она... Обманула меня, выходит. А может, придумала себе другую реальность, где всё красиво и вежливо, на «вы». А может, и его в первый раз на «ты» назвала. Кто знает. Сердце женское – потёмки. Лишь бы не бил он её, козёл! За такое и застрелить не страшно! Пусть потом Сибирь и каторга. Зато она будет свободна и счастлива. Сердце её - сокровище и надо уметь распоряжаться им правильно. Надо будет через Поляка револьвер себе какой-нибудь достать, «Бульдог», скажем, бельгийский, Webley. На Хитровке краденный или самому купить его в оружейной лавке. На распродаже у Роггена на Неглинной или у Тарнопольского на Мясницкой самый ходовой товар. Да пугнуть этого гада, чтоб не обижал Мирру»!
- Ну, прости меня, дурака, - слышались на улице из открытой форточки нежные извинения растроганного мужа, сокрушающегося теперь тем, что так больно обидел свою жену.
Поглядев на её окна, Бальмонт отвернулся. Сердце так и щемило грустью за несчастную судьбу этой женщины. Поэт вздохнул печально и один уехал в Крым.
А Мирра, после ссоры с мужем Евгением, наутро открыла свой рабочий поэтический черновик. Туда ею заносились свои первые рифмованные мысли, чтобы не утерять нить вдохновения, и были перечеркнуты строки, заменены слова и целые выражения, а на полях красовались, подобно пушкинским зарисовкам, начертанные небрежно, но плавно мужские и женские головки и силуэты в парадных мундирах и бальных платьях. Поразмышляв немного, она записала туда следующее:
« УМЕЙ СТРАДАТЬ
Когда в тебе клеймят и женщину, и мать, –
За миг, один лишь миг, украденный у счастья,
Безмолвствуя, храни покой бесстрастья, –
Умей молчать!
И если радостей короткой будет нить,
И твой кумир тебя осудит скоро,
На гнет тоски, и горя, и позора, –
Умей любить.
И если на тебе избрания печать,
Но суждено тебе влачить ярмо рабыни,
Неси свой крест с величием богини, –
Умей страдать!»
Свидетельство о публикации №126090101925