Эдна Дин Проктор Американский травелог 1872 года

.





ТРИ ТЫСЯЧИ ВЁРСТ ПО РОССИИ: американский травелог 1872 года


О Тихий Дон! Поток неспешных вод,
На отмелях песок подобен снегу.
Степные ветры переходят в брод,
Толкая с сеном старую телегу,
Тревожа серокрылых цапель сны,
Тех, кто покоем здесь вдохновлены
И пребывают в бесконечной неге.

Донской казак! Куда ж уходишь ты
От белых облаков в прозрачной зыби?
Чьи шёпоты на зимние посты
Приносят крик тревожный чуткой выпи?
Неужто снова смерть, война, беда
И в небеса возносит крест вода
Молитвой волн и тихим бабьим всхлипом?..



В  1867-м году, когда Америка, оправившись от междоусобной войны, обратила свой взор к просторам иным, когда между Новым Светом и Россией был заключён договор о продаже Аляски, словно сама история на мгновение соединила судьбы двух держав, – немолодая, но полная неугасимой жажды странствий американская поэтесса по имени Эдна Дин Проктор, отправилась в длительное заграничное путешествие, в ходе которого ей суждено было пересечь Европу, побывать в Святой Земле и в Египте, однако главным открытием этого вожделенного турне стала для неё Россия, которую она, в отличие от большинства своих соотечественников, предпочитавших ограничиваться Петербургом и Москвой, решила изъездить по максимуму, избрав для этого не столичные тракты, а глухие волжские просторы, словно чуя, что именно там, вдали от имперских дворцов и европейских гостиниц, таится подлинная душа этой огромной, загадочной и непостижимой для западного ума страны. И вот, в 1872 году, когда в Бостоне, в издательстве Джеймса Озгуда и компании, вышел тиражом, ныне уже ставшим библиографической редкостью, сборник её путевых эссе под скромным названием «Русское путешествие», – эта книга, состоявшая из трёхсот двадцати одной страницы текста, каждое эссе в которой было предварено стихотворением, не только привлекла внимание читающей публики, но и удостоилась лестной похвалы со стороны  Джона Гринлифа Уиттиера, заметившего, что ему эта книга нравится больше, чем знаменитый «Эотен» Кинга, а также снискала признание Генри Лонгфелло, который включил её в двадцатый том своей  антологии «Поэзия мест», – это признание со стороны корифеев американской литературы вписало имя Проктор и в историю женской путевой прозы, и в сложную, многоголосую хронику восприятия России западным сознанием, которая, подобно бесконечному зеркальному коридору, отражает далеко не реальную Россию, а скорее те представления о ней, которые формируются на пересечении различных культурных и ментальных кодов.

Дорога, избранная тридцативосьмилетней Эдной Дин Проктор, была столь же необычна, сколь и показательна для её неутомимой и любознательной натуры: начав своё странствие с блестящих залов Санкт-Петербурга и древних кремлёвских соборов Москвы, где она успела проникнуться смешанным чувством благоговения и тревоги, которое Запад всегда испытывал перед византийской пышностью и имперским величием России, она затем, – и это был настоящий прорыв в неизведанное для американской путешественницы, – повернула на восток, к великой русской реке, которая, подобно артерии, пронизывает собой тело империи, и поплыла по Волге, посещая Нижний Новгород, Казань, Самару и Камышин, а затем, выйдя к Дону, двинулась на юг, к Ростову-на-Дону, к Азову, к Крыму, к Одессе и, наконец, к Молдавии. На протяжении всего пути она не стремилась подтвердить сложившиеся в её сознании стереотипы о «варварской» или «священной» России, а попыталась, как показывает современный анализ её творческого мышления, построить свой образ страны на пересечении нескольких дискурсивных полей – русского и восточного, европейского и восточного, – и в этом синтезе именно восточные коды раскрываются с максимальной полнотой, тогда как попытки вписать развитие Российской империи в западный дискурс приводят к возникновению семантических сдвигов и дихотомии восточных и европейских концептов; она видела Россию не как Европу и не как Азию, а как нечто третье, как «пограничный» мир, в котором татарские минареты соседствуют с православными куполами, а степь, по которой она плыла, кажется бесконечной и пустынной, но где на каждой остановке её встречает многоголосый, пёстрый, шумный базар. Это столкновение тишины и крика, пустоты и многолюдства, запаха кумыса и дыма заводов и стало для неё тем, что она попыталась назвать «русской душой».  Будучи туристкой, и одновременно поэтессой, одарённой чутким и проницательным слухом, она сумела запечатлеть это столкновение в своих стихах, предваряющих каждое эссе, превратив обычный травелог в подлинное поэтическое путешествие, когда описания городов и дорог оказываются фоном для куда более глубоких размышлений о судьбах народов и смыслах истории.

В данном исследовании Приазовья,  заслуживает глава о Доне,  начало которой – стихи, обращённые к тихой и медлительной реке, где «на отмелях песок подобен снегу», а «степные ветры переходят в брод», толкая старую телегу, и где «серокрылые цапли», вдохновлённые здешним покоем, пребывают в «бесконечной неге». В этих строках, написанных женщиной, впервые увидевшей донские степи, за восхищением красотой русского пейзажа слышится, тревожное, пророческое предчувствие, о том, что покой этот иллюзорен и что уже слышен «крик тревожный чуткой выпи», предвещающий «смерть, войну, беду». Книга Проктор, переизданная в Америке в 1890 году, и поныне не утратившая своего значения, является не только историческим документом, описывающим быт и нравы пореформенной России глазами иностранки, не только образцом женского путевого письма, но и своего рода зеркалом, в кривом и причудливом стекле которого, отразились восточные, ориентальные коды,  ставшие основой её «пограничной ментальности». Именно эта способность видеть в России за необъятным географическим пространством символический и мифопоэтический ландшафт, где каждый город – икона, а каждая река – судьба, делает её «Русское путешествие» травелогом и подлинной поэмой о стране, которую она так и не поняла до конца, но которую она, несомненно, полюбила той странной, щемящей любовью, какая даётся тем, кто, подобно ей, умеет видеть за видимым – незримое, за бытом – бытие, и за песчаными отмелями Дона – вечную, непостижимую и всегда ускользающую от окончательного определения «русскую идею», которая до сих пор мучает и вдохновляет всех, кто хоть раз осмелился ступить на её землю и вслушаться в её ветер.






.