Италийский болван

Жил-был один бедолага по имени Уго — такой типичный герой в духе Паоло Вилладжо: вечно неловкий, вечно виноватый, будто сама судьба специально подкидывает ему испытания, чтобы посмотреть, как он из них выпутается. И вот однажды Уго устроился прислуживать в дом знатной семьи Фонтечини — богатой, надменной и до смешного требовательной.

Синьор Фонтечини был человеком внушительным: носил трость не для опоры, а для того, чтобы постукивать ею по полу, когда сердился, а сердился он часто. Синьора Фонтечини обожала роскошь и считала, что даже пыль должна оседать на мебель по-аристократически — не как попало, а изящно. А их дочь, юная Кармела, мечтала о романтике и постоянно вздыхала, глядя в окно, будто ждала рыцаря, хотя в её квартале максимум проезжал молочник на велосипеде.

В первый же день Уго так разволновался, что вместо того, чтобы открыть дверь гостям, он попытался её закрыть — и прищемил себе палец. Синьор Фонтечини посмотрел на это с таким ледяным презрением, что Уго показалось, будто даже люстра в прихожей зябко звякнула.

— Ты, кажется, хотел быть полезным? — спросил синьор, постукивая тростью.
— О да, синьор! Я буду полезен, как… как… незаменимый предмет! — выпалил Уго, сам не понимая, что несёт.
— Тогда будь предметом, который не ломает пальцы, — сухо ответил синьор и ушёл, оставив Уго краснеть и прятать пострадавшую руку за спину.

На следующий день Уго поручили сервировать стол к званому ужину. Он так старался всё сделать идеально, что перепутал бокалы: вместо бокалов для вина поставил рюмки для ликёра, а вместо тарелок для супа — десертные блюдца. Когда синьора Фонтечини увидела это, она закрыла глаза и произнесла:

— Уго, мне кажется, что даже кошка справилась бы лучше. Но, увы, у нас нет кошки.

Уго хотел провалиться сквозь пол, но пол, как назло, оказался крепким.

А потом случился настоящий казус. Семья Фонтечини обожала экзотические блюда, и в тот вечер на ужин подали павлинье жаркое — по крайней мере, так утверждал повар, который сам в этом сомневался. Уго должен был торжественно внести блюдо в столовую. Он шёл по коридору, стараясь не дышать, чтобы не сбить равновесие подноса, и тут из-за угла выскочил кот дворецкого. Уго дёрнулся, поднос наклонился, и жаркое, совершив короткую, но драматичную дугу, приземлилось прямо на шляпу синьора Фонтечини, которую тот оставил на вешалке.

Тишина в доме наступила такая, что слышно было, как тикают часы в гостиной — громко, осуждающе, будто тоже считали Уго виноватым.

Синьор медленно снял шляпу, стряхнул с неё остатки трапезы и посмотрел на Уго так, будто пытался решить, стоит ли вообще продолжать жить в этом мире.

— Это… это был элемент сервировки! — отчаянно выпалил Уго. — Такой… авангардный подход!

Синьора Фонтечини вздохнула:

— Авангардный, Уго? Ты превратил званый ужин в перформанс.

Но тут неожиданно вмешалась Кармела. Она вдруг хихикнула, прикрыв рот ладонью, и сказала:

— А знаете, мне даже понравилось. Это было… динамично.

Синьор Фонтечини нахмурился ещё сильнее, будто эта похвала была ещё большим оскорблением, чем само происшествие.

После этого случая Уго стал в доме чем-то вроде ходячего стихийного бедствия: стоило ему взяться за любое дело, как обязательно что-то шло не так. Но при этом в нём было столько искреннего желания угодить, столько нелепой старательности, что даже суровый синьор Фонтечини порой задерживал удар тростью, глядя на его потуги, и вместо выговора ограничивался тяжёлым вздохом.

Однажды Уго решил, что пора доказать свою полезность по-настоящему. Он услышал, как синьор жаловался на то, что в саду никак не цветут розы, и решил, что знает секрет: нужно просто очень сильно хотеть, чтобы они расцвели. И вот ночью, когда все спали, Уго пробрался в сад, встал перед кустами и начал шептать:

— Цветите, ну пожалуйста, цветите! Я так стараюсь, я такой неловкий, но я хочу, чтобы у вас всё было хорошо!

Он простоял так почти час, пока его не застал садовник. Садовник молча посмотрел на него, потом на розы, потом снова на Уго и сказал:

— Розы, друг мой, любят воду и удобрения, а не мольбы.

Уго смущённо почесал затылок:

— А я думал, что если очень сильно хотеть, то всё получится.

Садовник хмыкнул:

— В этом доме, парень, чтобы что-то получилось, нужно не хотеть, а уметь. Но ты не переживай — тут и умеющие не всегда справляются.

Со временем в доме к Уго привыкли. Он оставался всё таким же неуклюжим, всё так же умудрялся превратить простое поручение в маленькую катастрофу, но в нём была какая-то обезоруживающая искренность. Даже синьор Фонтечини, который поначалу смотрел на него как на ходячее недоразумение, однажды буркнул:

— Странный ты человек, Уго. Но, по крайней мере, с тобой не скучно.

И это, пожалуй, было самой высокой похвалой, на которую мог рассчитывать такой человек, как Уго — тот самый, который вечно всё ронял, путал и опрокидывал, но при этом оставался удивительно живым среди всей этой чопорной роскоши.

Вот такая история — в духе Паоло Вилладжо: смешная, немного грустная и очень человечная.

Вот история про то, как он «на глаз» брал лобстера — в чистом стиле Фантоцци: нелепо, отчаянно и до слёз смешно.

Уго Фантоцци терпеть не мог званые обеды у начальства. Но отказаться было нельзя: синьор Мегадиректор обожал устраивать «вечера сближения коллектива» и лично следил, чтобы каждый клерк сидел на своём месте, улыбался и ел то, что подают. А подавали там всякое… экзотическое. В тот раз главным блюдом был лобстер.

Фантоцци смотрел на аквариум с этими шевелящимися чудовищами и чувствовал, как у него холодеют кончики пальцев. Лобстеры казались ему чем-то инопланетным: клешни как капканы, глаза на стебельках, будто высматривают именно его, самого робкого бухгалтера в зале.

Официант с каменным лицом склонился к нему:
— Синьор Фантоцци, вы сами выберете?

Уго сглотнул. Выбрать самому? Ему казалось, что это как выбрать себе приговор. Но он не мог показать слабость.
— Конечно! — бодро сказал он, а голос предательски дрогнул. — Я… я возьму того. На глаз.

И ткнул пальцем в первого попавшегося.

Синьор Мегадиректор, сидевший во главе стола, одобрительно кивнул:
— Вот это подход! Человек не боится ответственности даже перед лобстером!

Фантоцци хотелось провалиться под стол, но он держался. Лобстера торжественно выловили, положили на тарелку, и Уго уставился на него, будто надеялся, что тот сам подскажет, с какой стороны к нему подступиться.

Рядом сидела синьорина Пина, молодая стажёрка, которая почему-то всегда жалела Фантоцци. Она наклонилась и тихо шепнула:
— Главное — не давайте ему шанса. Действуйте решительно.

Решительно. Фантоцци глубоко вдохнул, схватил щипцы и нож, посмотрел на лобстера так, будто собирался не разделывать его, а допрашивать, и громко объявил:
— Ну, давай, не сопротивляйся!

Лобстер, разумеется, сопротивляться не стал — он уже был приготовлен, но Фантоцци этого не заметил. Он так сильно стиснул щипцы, что одна клешня отлетела и, описав дугу, приземлилась прямо на салфетку синьора Мегадиректора.

В зале повисла тишина. Даже приборы перестали позвякивать.

Синьор Мегадиректор медленно поднял глаза от салфетки, потом перевёл взгляд на Фантоцци и очень спокойно спросил:
— Это был элемент сервировки?

Фантоцци вспомнил, как в прошлый раз пытался выкрутиться с павлиньим жарким, и понял, что повторять тот же трюк нельзя — это уже будет не импровизация, а дурная привычка.
— Нет, синьор, — пробормотал он. — Это… это был жест уважения. Я хотел показать, что не боюсь сложностей.

Синьорина Пина тихонько хихикнула, прикрыв рот салфеткой, а синьор Мегадиректор вдруг усмехнулся:
— Что ж, смелости тебе не занимать, Фантоцци. Жаль, что с квартальным отчётом у тебя не так решительно.

Все за столом вежливо посмеялись, а Фантоцци покраснел до самых ушей. Он посмотрел на свою тарелку, где теперь лежал обезглавленный лобстер и отдельно — его грозная клешня, и подумал: «Ну вот, опять я всё делаю не так. Но хотя бы честно».

Он взял вилку, подцепил кусочек мяса и положил в рот. И вдруг понял, что… ему даже нравится. Лобстер оказался неожиданно вкусным — сочным, нежным, совсем не страшным. Фантоцци даже улыбнулся, хоть и знал, что улыбка у него сейчас, наверное, выглядит как гримаса человека, который чудом избежал катастрофы.

Синьорина Пина подмигнула ему:
— Видишь? Иногда самое страшное оказывается самым вкусным.

Фантоцци кивнул, но про себя подумал: «Главное, чтобы завтра на обед не подали осьминога. С ним я точно не договорюсь».

И он снова покосился на клешню, лежавшую на салфетке Мегадиректора, и едва слышно прошептал:
— Прости, старина. Ты был ни в чём не виноват.

А потом аккуратно накрыл клешню салфеткой — будто спрятал улику.

Вот такой он, Уго Фантоцци: вечно попадает в нелепые ситуации, но делает это с таким искренним старанием, что даже лобстер, наверное, его простил.

Дон Фантоцци служил у дона Педрисимо де Кардинале Кардинала — и это была не служба, а хождение по минному полю, где каждый шаг грозил обернуться катастрофой.

Дон Педрисимо был человеком исключительной строгости и исключительной любви к порядку: он требовал, чтобы даже тени в его дворце ложились симметрично, а птицы пели в унисон. А Фантоцци, как назло, был человеком, который сам по себе нарушал любой порядок — просто тем, что появлялся в комнате.

В первый же день дон Педрисимо вызвал Фантоцци к себе в кабинет — огромный зал, где даже эхо говорило шёпотом, чтобы не раздражать хозяина.

— Фантоцци, — произнёс дон, глядя на него поверх очков, — ты будешь моим личным помощником по мелочам.
— По мелочам, синьор? — обрадовался Фантоцци. — Я обожаю мелочи! С мелочами я на «ты»!
Дон Педрисимо нахмурился:
— Не надо быть с ними на «ты». С мелочами надо быть на «вы» и на почтительном расстоянии.

Первой «мелочью» оказалось подать дону чашку кофе. Фантоцци так старался не пролить ни капли, что шёл, зажмурившись, ориентируясь по звуку шагов дворецкого впереди. В итоге он врезался в бронзовую статую святого, статуя качнулась, а чашка взмыла в воздух, совершила изящный пируэт и приземлилась точно в подставленную руку дона — будто это был заранее отрепетированный цирковой номер.

Дон Педрисимо посмотрел на чашку, потом на Фантоцци, который стоял с закрытыми глазами и шептал: «Пожалуйста, пусть это будет красиво», и медленно произнёс:
— Это был трюк?
— Нет, синьор! Это была преданность делу!

Дон вздохнул и решил, что если уж человек так преданно врезается в статуи, то его можно использовать дальше.

Следующим заданием было проследить, чтобы на торжественном обеде всё шло безупречно. Дон Педрисимо особенно гордился своим фамильным сервизом: тарелки были такими тонкими, что сквозь них можно было читать газету, если держать её очень близко и сильно щуриться.

Фантоцци ходил между столами, как часовой на посту, и повторял про себя: «Не трогай, не дыши, не смотри прямо — просто будь тенью». Но тенью он быть не умел: стоило ему наклониться, чтобы поправить салфетку, как он задел локтем серебряный канделябр, тот пошатнулся, потянул за собой вазу с цветами, ваза зацепила скатерть, а скатерть утащила за собой половину сервиза в эффектном каскаде.

Гости замерли. Дон Педрисимо закрыл глаза, будто надеялся, что, когда он их откроет, всё будет на месте.

Фантоцци бросился собирать осколки, бормоча:
— Простите, простите, это не я, это гравитация! Она сегодня особенно настойчива!

Дон открыл глаза и посмотрел на него так, будто пытался понять, человек ли перед ним или стихийное бедствие в костюме.

— Фантоцци, — сказал он наконец, — ты умеешь делать так, что даже тишина становится громкой.

Но тут неожиданно вмешалась донна Розалия, супруга дона: она вдруг рассмеялась — искренне, от души — и сказала:
— А знаете, Педрисимо, с этим человеком не соскучишься. Пусть остаётся.

Дон Педрисимо тяжело вздохнул:
— Пусть остаётся. Но подальше от фарфора. И от статуй. И, пожалуй, вообще от всего, что может упасть, разбиться, загореться или заговорить.

Так Фантоцци стал «помощником по мелочам», но с особым статусом: ему поручали только то, что нельзя было испортить. Например, сидеть в углу и не мешать. Или стоять у двери и выглядеть скромно. Или, в особо торжественных случаях, просто напоминать всем, что жизнь — штука непредсказуемая.

Однажды дон Педрисимо устроил приём для важных гостей и сказал Фантоцци:
— Ты будешь стоять у входа и улыбаться. Только улыбаться. Ничего больше. Ни слова, ни шага, ни вздоха.
Фантоцци кивнул так энергично, что чуть не свернул себе шею.
— Я буду улыбаться, как будто мне подарили весь мир! — прошептал он.

И он улыбался. Так старательно, что через пять минут у него свело скулы, а через десять гости начали поглядывать на него с подозрением, будто думали, что это какая-то новая форма угрозы.

Один из гостей наклонился к дону Педрисимо и тихо спросил:
— Ваш человек… он точно не собирается на нас напасть?
Дон Педрисимо посмотрел на Фантоцци, на его напряжённую, сияющую улыбку, на дрожащие уголки губ и ответил:
— Нет. Он просто очень рад нас видеть.

А Фантоцци тем временем думал: «Если я перестану улыбаться хоть на секунду, всё рухнет. Улыбка — это мой щит, моя броня, моё спасение!»

В конце вечера дон Педрисимо подозвал его к себе и сказал:
— Фантоцци, ты худший помощник, которого я встречал. Но, странное дело, с тобой в доме стало… живее.

Фантоцци поклонился так низко, что едва не поцеловал пол, и ответил:
— Спасибо, синьор! Я буду стараться быть ещё живее!

Дон тут же поднял руку:
— Только не надо. Хватит с меня твоей живости.

И всё же он не уволил Фантоцци. Потому что, как ни крути, а когда в доме есть человек, который может уронить даже тишину, жизнь перестаёт быть невыносимо правильной.

Вот такой он, дон Фантоцци — неудачник, который умудрялся быть полезным именно своей неуклюжестью, словно сам хаос в его исполнении был чем-то нужным и даже необходимым.


Дон Педрисимо де Кардинале Кардинал славился не только безупречным вкусом и железной дисциплиной, но и удивительной способностью превращать любую ситуацию в торжественный ритуал. А ещё — в привычку одаривать знакомых чем-нибудь таким, что потом долго обсуждают в приличных домах.

В тот день к нему приехал старинный приятель дон Джузеппе — страстный охотник, человек прямой, громкий и вечно недовольный тем, что его собаки опять не поняли команду «рядом» и вместо этого гонялись за почтальоном.

— Педрисимо, брат, — громогласно заявил дон Джузеппе, едва переступив порог, — мне нужна собака. Настоящая, охотничья. Чтобы чуяла зайца за три километра и не лаяла на собственную тень!

Дон Педрисимо нахмурился. Собак у него не было: он считал, что в его дворце достаточно шума от скрипучих половиц и тяжёлых взглядов дворецких. Но отказать старому другу он не мог. И тогда в его голове, как это часто случалось, родился тот самый «гениальный» план, который выглядел безупречно ровно первые десять секунд.

Он вызвал Фантоцци.

Фантоцци явился мгновенно — так стремительно, будто всю жизнь тренировался выпрыгивать из-за угла по первому зову. Он замер в полупоклоне, стараясь одновременно выглядеть полезным, незаметным и ни в коем случае не опрокинуть вазу, которая стояла подозрительно близко к краю консоли.

— Фантоцци, — произнёс дон Педрисимо с той особой интонацией, с какой обычно объявляют приговоры или государственные указы, — ты сейчас будешь подарком.

Фантоцци побледнел.

— В каком смысле, синьор?

— В самом прямом. Дон Джузеппе хочет охотничью собаку. А у меня нет собаки. Зато есть ты.

Фантоцци хотел было возразить, что он всё-таки человек, а не спаниель, но вовремя вспомнил, что спорить с доном Педрисимо — это как пытаться остановить маятник в часах дедушкиным пальцем: и бесполезно, и опасно.

— Но… я не умею лаять, — только и выдавил он.

— И не надо, — отрезал дон Педрисимо. — Ты будешь… особой породой. Экспериментальной. «Человек-ищейка».

Дон Джузеппе почесал бороду и прищурился:

— А он зайца найдёт?

— Он найдёт даже пуговицу, которую я потерял в прошлом году в оранжерее, — уверенно заявил дон Педрисимо.

И тут Фантоцци, сам не зная зачем, решил доказать свою полезность. Он вытянулся по стойке «смирно», приложил руку к уху, словно настраивая его на сверхчувствительный режим, и торжественно произнёс:

— Моё ухо слышит, как растёт трава, синьор!

Дон Педрисимо замер. В его глазах мелькнуло что-то среднее между гордостью и ужасом.

— Вот! — воскликнул он, указывая на ухо Фантоцци, как на редкую драгоценность. — Вот это и есть твой главный инструмент!

А затем, не давая никому опомниться, он сделал широкий, почти театральный жест и объявил:

— Я дарю тебе, Джузеппе, ухо Фантоцци! Как символ нашей дружбы и его выдающихся слуховых способностей!

Фантоцци застыл. Его лицо стало таким, будто он только что услышал, как рушится мир — и понял, что виноват в этом он сам.

— Э-э… синьор… может, лучше я просто посижу в кустах и буду шептать: «Заяц, выходи»? — робко предложил он.

Но дон Педрисимо уже вошёл в раж:

— Нет! Это будет исторический дар! Символ! Дон Джузеппе сможет прикрепить его к шляпе как трофей! Или носить на цепочке! Или… ну, я не знаю… использовать как компас! Говорят, левое ухо всегда показывает на север!

Дон Джузеппе смотрел то на дона Педрисимо, то на Фантоцци, то на ухо Фантоцци — будто пытался решить сложную математическую задачу.

— Спасибо, конечно, — осторожно сказал он, — но, пожалуй, я возьму просто перчатки. У меня руки мёрзнут на охоте.

Дон Педрисимо помолчал, потом медленно опустил руку и вздохнул:

— Перчатки так перчатки. Но знай, Фантоцци: твоё ухо могло войти в историю.

Фантоцци с облегчением потрогал оба уха — они были на месте.

— Я очень рад, что история обошлась без меня, синьор, — тихо пробормотал он.

С тех пор дон Педрисимо больше не пытался никого дарить. А Фантоцци стал ходить по дворцу, старательно не привлекая внимания, и время от времени бормотал себе под нос: «Главное — не предлагать ничего сверхспособного. Особенно уши».

И, надо сказать, это правило его ещё не раз спасало.

В доме дона Педрисимо де Кардинале Кардинала намечался большой семейный праздник — день рождения донны Изабеллы, любимой сестры дона. Дон Педрисимо относился к родственным связям как к особому виду искусства: каждый кузен должен был стоять на своём месте, каждый тётушкин взгляд — быть учтён, а каждый тост — звучать в строго отведённую минуту.

Фантоцци, как всегда, был назначен на «самое простое»: встретить донну Изабеллу у входа и подать ей шаль. Но простое у Фантоцци имело свойство становиться сложным.

Он так волновался, что перепутал шаль с пледом для пикника (огромным, полосатым, в клетку), а вместо «добро пожаловать, донна Изабелла» выпалил: «О, наконец;то вы приехали, я так боялся, что вы не приедете, и тогда все бы сказали, что это я виноват, а я ведь даже не знал, что шали бывают разных размеров!»

Донна Изабелла, женщина добрая и терпеливая, только улыбнулась:
— Спасибо, Фантоцци. Ты очень старательный.

А Фантоцци так обрадовался этой похвале, что от избытка чувств поклонился… и уронил на неё ту самую вазу с цветами, которую как раз нёс, чтобы поставить на столик у входа.

Вода, лепестки и осколки разлетелись по мраморному полу, а донна Изабелла стояла мокрая, но по;прежнему улыбающаяся.

— Ну вот, — пробормотал Фантоцци, — теперь я точно не помощник, а стихийное бедствие.

В этот момент в зал вошёл дон Педрисимо. Он посмотрел на мокрую сестру, на вазу, на Фантоцци, который пытался собрать осколки и одновременно вытереть пол своим рукавом, и произнёс ледяным тоном:
— Фантоцци, ты способен превратить семейное торжество в хронику катастрофы.

Но тут донна Изабелла неожиданно заявила:
— Нет, Педрисимо, не ругай его. Он ведь не со зла. И знаешь, мне кажется, он уже почти как родной.

Дон Педрисимо нахмурился:
— Почти как родной — это не статус. У нас статусы чётко прописаны в семейном реестре.

И тут началось самое нелепое.

На следующий день в дом прибыл нотариус, чтобы обновить генеалогическое древо семьи де Кардинале. Древо было огромным, висело в холле и напоминало скорее железнодорожное расписание, чем схему родства: столько там было стрелок, сносок и примечаний мелким шрифтом.

Нотариус, седой и важный, расставил папки, разложил перья и торжественно объявил:
— Сегодня мы внесём уточнения. В частности, нужно зафиксировать статус Уго Фантоцци как почётного гостя, оказавшего семье особые услуги.

Фантоцци покраснел до ушей:
— Особые услуги? Я только вазу разбил…

— Именно, — кивнул нотариус. — В нашей семье ценят искренность. А твоя неловкость настолько искренна, что её можно считать добродетелью.

Пока нотариус писал, дон Педрисимо стоял рядом и нервно постукивал тростью.

— Только без лишних подробностей, — предупредил он.

Но нотариус был человеком дотошным. Он уточнял каждую мелочь: кто кому кем приходится, кто когда родился, кто кого крестил, кто кому подарил серебряную ложку. И в какой;то момент, запутавшись в ветках древа, он вдруг пробормотал:
— Так… если донна Изабелла — сестра дона Педрисимо… а Уго Фантоцци спас её от сквозняка, подавая шаль… и если учесть, что в прошлом году он случайно потушил свечу, которая могла поджечь занавес… то по старинному семейному уставу он имеет право на особое положение.

Дон Педрисимо замер:
— Какое ещё особое положение?

Нотариус поправил очки:
— Согласно параграфу 17, пункт 3, подпункт «б», лицо, трижды оказавшее неоценимую, хоть и неуклюжую, помощь члену семьи, может быть признано… почётным племянником.

Фантоцци побледнел:
— Племянником? Но у меня даже дяди нет!

— Зато теперь есть, — сухо сказал дон Педрисимо, глядя на древо так, будто надеялся, что оно само всё исправит.

Но древо не исправлялось. Нотариус уже вписывал: «Уго Фантоцци — почётный племянник».

А потом, углубившись в архивы, он нашёл ещё одну странность. Оказалось, что бабушка дона Педрисимо когда;то подарила Фантоцци (точнее, его прадеду, который служил у неё кучером) серебряный портсигар. И по ещё более древнему правилу, если семья получила от предка Фантоцци услугу, а Фантоцци получил от семьи подарок, то связь считается двусторонней и почти кровной.

— То есть, — медленно произнёс дон Педрисимо, — он теперь не только племянник, но и… как бы дальний предок?

Нотариус кивнул:
— В некотором смысле — да. По линии благодарности.

Фантоцци схватился за голову:
— Я не понимаю… я теперь кто?

Нотариус улыбнулся:
— Ты, Уго, теперь сын благодарности, внук признательности и отец будущих воспоминаний.

Дон Педрисимо закрыл глаза:
— Пусть это будет только на бумаге.

— На бумаге и в реестре, — подтвердил нотариус.

С тех пор в доме де Кардинале Фантоцци числился как «почётный племянник, дальний предок по линии благодарности и отец воспоминаний». Когда гости спрашивали, кто он такой, дон Педрисимо отвечал коротко:
— Это наш особый случай. Не пытайтесь понять.

А Фантоцци просто старался больше ничего не ронять. Хотя, честно говоря, это получалось у него не всегда. Но теперь, если он что;то опрокидывал, донна Изабелла только улыбалась и говорила:
— Ну вот, опять наш почётный племянник напоминает нам, что жизнь — это не только порядок, но и приключения.

И даже дон Педрисимо порой едва заметно кивал, будто признавая: да, без этого вечного кавардака в доме было бы слишком тихо.