Первый холст

Квадрат линолеума. Липкий след от кружки.
Маршрутка давится людьми и днем.
На сковородке догорают стружки
Судьбы, приправленной прогорклым репчатым огнем.
Здесь время измеряют сном и супом,
А вечность — сроком годности дрожжей.
И космос смотрит лишь стеклянным трупом
Сквозь рябь невытертых сырых дождей.

Но где-то есть гармония. И мрамор,
Не знавший вкуса пота и свинца.
Там мысль течет бесшумными мирами,
И у симфонии не видно ей конца.
Она не терпит запаха карбида,
Ей страшен дух нестиранных носков.
Для чистого, холодного болида
Наш воздух плотен, сер и бестолков.

Я протянул ладонь сквозь чад и копоть,
Чтоб зачерпнуть небесную лазурь.
Мне вечность приказала руки штопать
И отмывать всю въедливую дурь.
Ты создана из неземного света,
Зачем тебе мой выдох, соль и гной?
Но луч упал на край сырой газеты,
И свалка строк вдруг стала тишиной.

И понял я: твой пьедестал — помойка.
Твой хрупкий звук натянут меж колонн —
Из ребер шкафа, пахнущих настойкой,
И ржавых труб, издавших тяжкий стон.
Без этой гнили, плесени и хлама,
Без трещин в штукатурке бытия
Была бы ты лишь слепком, голограммой,
Где нет ни праха, ни небытия.

Так пой же мне, пока вскипает чайник,
Пусть твой катарсис пахнет чесноком.
Мирская плоть — не пошлый умывальник,
А первый холст, расписанный грехом.