Парикмахер

Пролог. Зеркало.
В его глазах чужое отраженье.
Не я, а тот, кем мог бы стать
Другой, он видит страх, надежду и сомненье,
И трогает седину худой рукой.
И говорит, едва заметно дрогнув:
«Давайте так… чтоб было не старо.
Чтоб как-то легче… знаете… свободно».
И я киваю, это ремесло.

Часть 1. Утро.
Рассвет ползет по кафельным квадратам,
Холодный свет облизывает хром.
Здесь пахнет лаком, пудрой и утратой,
И свежесваренным кофейным серебром.
Мои владенья зал пустой и гулкий,
Где каждый стул  как исповеди трон.
Я знаю тайны сонной переулка,
И слышу каждой жизни метроном.
Расчёска скальпель, ножницы как птицы,
Что сталью бьют, отщёлкивая такт.
Готовы в ткань волос чужих вонзиться,
Скрепляя новый социальный пакт.
Вот фен ревёт как раненое пламя,
Вот брызги пульверизатора-дождя...
Я не творец, я тот, кто между вами
И тем, кем вы уходите, скользя
Сквозь двери прочь, в гудящий день столичный,
Чуть-чуть прямей, чуть-чуть свежей дыша.
Я молчаливый, скромный и обычный
Архитектор фасада, не душа.

Часть 2. Клиенты.
Вот бизнес-леди, волосы как броня.
Жесткий каркас из фиксации злой.
«Мне корни, быстро, у меня сегодня…»
И обрывает, уходя в свой телефонный бой.
Я крашу корни, думаю о том,
Как этот шлем скрывает седину,
И как она, придя в свой спящий дом,
Его снимает, глядя на луну.
И там, под ним усталая девчонка,
Что плачет, может, раз в полгода, в крик.
А я лишь прядь поправлю очень тонко.
Я парикмахер, я к такому свык.

Вот парень с дредами, глаза два уголька.
Он говорит про Индию и Гоа.
Его свобода пахнет так легко,
И ветер в волосах его живёт, как боа.
Он говорит, что мир большая ложь,
А я молчу и подплетаю прядь.
Ведь этот ветер тоже ты продашь,
Чтобы билет на самолет достать.

А вот старушка, тихий голосок.
Прозрачные, как льдинки, волоса.
«Мне, милый, просто подровнять висок…
И чтоб была на челочке роса».
Я стригу медленно, её сухая кисть
Лежит на фартуке, как палая листва.
И я стригу ее ушедшую всю жизнь,
Где были косы, муж, любовь, Москва…
Она не платит, оставляет шоколад.
«Спасибо, ангел…» Я несказанно ра
тому, как мало нужно для родства.

Вот мать с ребёнком, мальчику лет пять.
Он ёрзает смотрит на машинку
С таким отчаяньем, что хочется обнять.
Слеза блестит, прозрачная как льдинка.
«Не бойся, зайчик, дядя не укусит!»
Она смеется, нервно теребя
Платок, а он в своей вселенской грусти
Уже весь мир успел проклясть, скорбя
О срезанном, невинном, светлом вихре,
Что пахнет солнцем, сном и молоком.
И в этом маленьком, почти неслышном крике
Весь первобытный ужас пред концом.

Часть 3. Зеркало и Ножницы.
Зеркало мой молчаливый напарник.
Оно не лжёт, оно жестокий бог.
Оно покажет каждый мелкий шрамик,
Морщину, что прорыл житейский ров.
Ко мне приходят, чтоб его исправить,
Иллюзию хотя бы сотворить.
На час, на вечер от себя избавить,
Позволить себе заново любить…
Себя, вот в этом кресле, перед гладью,
Где свет софитов беспощадно строг.
И я своей уверенною статью
Вершу свой тихий, маленький подлог.

А ножницы в руке продолженье нерва.
Я чувствую сквозь сталь седой волос,
Упрямый, жесткий, словно вера,
И мягкий локон девичьих грез.
Они поют, у них своя соната.
Отрывистое стаккато у виска,
И плавное, тягучее легато,
Когда скользит по волосам рука.
Они не знают жалости и боли,
Они лишь инструмент, холодный рок.
Отрезать то, что больше поневоле
Хранить в себе уже не можешь.
Срок пришел, для я чёлки, для любви, для страха.
Один щелчок, и падает на пол
Судьбы клочок, как горсть седого праха.
И обновленный человек ушел.

Эпилог. Вечер.
Последний клиент, захлопнутая дверь.
Я подметаю волосы как пепел.
Смешались в кучу: радость и потеря,
Блондин, брюнет, мятежник и аскет.
Вот этот жесткий, от той бизнес-леди.
Вот этот тонкий, от седой вдовы.
Все судьбы на моем паркете-пледе
Лежат у ног, беспомощны, мертвы.
Я соберу их в пластиковый саван,
И вынесу в безликий бак во двор.
Мой день закончен, был он труден, славен.
Был вынесен кому-то приговор.

Я выключаю свет, и в зазеркалье,
В густой, чернильной, сонной тишине
Мелькнёт на миг мое лицо, усталое,
Обычное, как у людей, вполне.
Я тоже прячу седину и проседь,
И тоже лгу себе, что «всё окей».
И кто-то завтра, может быть, попросит
Меня подстричь… Чтоб было чуть живей.