Две сестры

1.

Две сестры над тёмною водой,
Две судьбы, закрученных спиралью.
Та, что слева — с греческой бедой,
Та, что справа — с русскою печалью.

У одной — обломок амфоры в горсти,
Отшлифован речной волною, у другой — венок,
Что успела сплести из кувшинок перед весною,
Обе в тине стоят по колено.
 
Обе помнят берег, но разный берег.
Та — палящий мрамор и синь в чащобе олив,
Где цикада верещит и греет.
Эта — мокрый луг, комариный звон,
Серый мох на сваях старой пристани.
И когда одна заводит стон,
То вторая вторит ей без выгоды, без прибыли.

2.

— Как звали тебя? — спрашивает та,
Что с венком, у старшей, у пришедшей.
Та молчит. Вода темна, густа,
Пахнет рыбой и листвой истлевшей.

— Каллироя, — говорит спустя,
Словно камень ворочая во мраке.
— Но язык мой одеревенел,
Хотя помню буквы, помню даже знаки.
— А меня
— Калина. Или нет.
 
Может, Мавра, может, Марена.
Я не помню, сколько зим и лет,
Здесь сижу, считая перемены.
Каллироя смотрит: у Калины щеки в ряске,
Волосы как ил. Но глаза — сухие,
Без причины, будто кто-то солью их покрыл.

3.

— Расскажи про свой оливковый берег,
— Просит Мавра, разминая пальцы.
— Здесь у нас берёзы да репейник,
Не с кого ни радоваться, ни печалиться.

Каллироя трогает обломок, проводит по краю,
Где был венчик. Глина помнит мастера приёмок,
Помнит печь и масляный затенчик.
— Берег был, — она роняет тихо,
— Белый, с чёрной кромкою прибоя.
И на нём стояла повилика,
И смола сочилась под рукою.

А за берегом — дома лепились к скалам,
И на крышах спали черепицы,
И старухи в чёрном у причала,
Торговали рыбой и корицей.

К вечеру, когда спадал палящий,
Выходили нимфы на купанье,
В никто не звал их «пропащим»,
И никто не правил заклинанья.

Мы смеялись. Смех наш был гортанным,
Громким, как падение в колодец.
А теперь — я слышу постоянный плеск,
И больше ничего не слышит голос.
4.
Мавра слушает. Венок сползает
С мокрых кос на воду, и плывёт он медленно,
Как время здесь бывает, к омуту, где нету поворота.
— У меня, — она решается, — иначе.
 
Я не помню смеха. Помню плачи. Помню,
Как топилась наша баба, потому что муж побил.
И надо было выть на берегу три ночи,
Чтобы дух её не вышел в очи.

Помню, как рожали на покосе, прямо в рожь,
Под грачье «кра-кра». Как крестили, не спросясь,
Без спросу, в проруби,
Под крики «вся хворь — вон из ребра».
Я не нимфа.
Я — утопленница, знаешь.
 
Или дух, что ходит по воде.
Ты — другое.
Ты летать устанешь, сядешь на песок.
А я — нигде.
Каллироя трогает Калину за плечо — холодное, своё.
— Мы одно, — она выводит длинно,
— Мы одно теченье, вороньё над одной рекой,
В одном тумане, в общей тине, в общем камыше.
Ты — моя сестра не по названью,
А по холоду в разбитой вшей душе.

5.

Мавра плачет. Без рыданий, сухо.
Соль идёт по скулам — не слеза. —
Мне б туда, где пахнет не разрухой,
А оливой, и где бирюза в полный рост встаёт,
Из моря утром, и дельфин играет у камней.
Здесь же — мох, да избы,
Да попутно комары, да сырость всё сильней.

Каллироя вынимает из подола горсть косточек
— сухие, пыль на них.
— Вот, — протягивает,
 — Это пол-оладьи, это память, это мой двойник,
Хочешь — съешь. Или посади на грядку.
Может, вырастет масличный росток.
 
Я сама не знаю, что в осадке этих лет осталось. Пустячок.
Мавра смотрит на сухие кости будущих деревьев.
И кладёт в рот одну,
И челюсти, как гвозди, сводит горечь.
Но внутри — не лёд, а тепло сухое,
пыль живая, вкус, который помнит Каллироя.
И вторая, в горле не тая, говорит:
— Я посажу. Устрою.

6.

Так они сидят на берегу — греческая нимфа и славянка,
Обе в тине, обе ни к чему, обе как пустая шарманка.
Но у каждой — общая теперь косточка за щёчкою,
И дело: зиму пережить, дождаться трель птиц весенних.
А пока — сидели.

А пока — кувшинки заплетали в обережный круг,
Не в хоровод. А пока — друг другу не соврали,
Ни про жизнь, ни про осенний лёд.
Мавра говорит: — Ты будешь старшей.
Ты пришла из тёплого края,
Я тут родилась в воде пропавшей,
Я тут выла и не умирая.

Каллироя гладит её косы, вынимает тину, как гребень.
— Я пришла не с юга — я без спросу принесла оливу.
И теперь мы будем вместе ждать,
Пока из ила проклюнется тоненький росток.
Ты — Калина, я — не Каллироя, я — никто.
Но ты мне как восток в этой тьме,
Где север не проходит. Дай мне руку.
Мавра подаёт.

7.

И тогда вода остановилась.
И осока стихла, как в гробу.
Им не нужно больше,
Чтобы длилась эта пляска, этот вой в трубу.
Им сидеть бы так — лет двести, триста,
Заплетая стебли в тишине.
Греческая нимфа — не артистка, русская
— Не дух в чужом вине.
Просто две сестры на мокрой кромке,
Две судьбы, два голоса, два рта.
И в руке у каждой — по соломке,
И во рту — олива, не беда.

Кувшин с косточками проплывает мимо них,
качаясь на волне. Мавра головою лишь кивает:
— Поплыл. И пусть. Он там, на глубине,
Пусть лежит, пока мы тут — на страже.
А зима придёт — уйдём на дно.
Но пока — давай сидеть.
И даже если это всё равно одно ожиданье,
Всё равно бесцельно, — Каллироя отвечает:
— Да. И в молчанье этом — колыбельна,
И не надо больше никуда.

8. Шуга

Сентябрь ушёл, и потянуло с севера не ветром даже,
— Сквозняком сплошным.
Трава легла. Вода остолбенела,
И рыба в ил зарылась до весны.
Калина первой чует перемену:
Она встаёт, разминает плечи, шею, глядя туда,
Где небо сходится с землёю в одну прямую серую черту.

— Пора, сестра. Готовься. Будет шуга.
— Что за шуга? — Каллироя щурит,
Свои сухие, без слезы, глаза.
Привыкла к зною, к маслинам, к цикадам,
а тут — ни звука. Птицы все ушли.
— Шуга — это когда вода не льдом ещё,
Но и не влагой остаётся.
 
Такое месиво, что даже утопленник,
Сквозь неё продирается с трудом.
Мы в ней живём. Она нам как постель, как одеяло колкое.
Привыкнешь.
Каллироя касается воды рукою:
вода густая, медленная, будто не хочет течь.
И пальцы сводит холод.

9. Первый лёд

Чрез две недели грянуло всерьёз.
Ударил мор, как пест в пустую ступу:
Ни облачка, ни ветра.
Тишина, и в тишине —
Хрустальный перезвон: вода вставала.
От берегов к средине пошла корка,
Прозрачная сначала, потом — белее, толще, в пузырях.
Они стояли по грудь в ледяной каше.
 
Калина обдирала кожу с рук, но не от боли —
Просто лёд был острым.
Она ломала кромку, пробивая дорожку к омуту,
Где глубина ещё жила и била тёплым ключиком.
— За мной, — сказала. — Там зимуем. Тихо.
Там илисто, но дышится легко.

Каллироя шла за ней, хватая воздух ртом,
Чувствуя, как тело становится чужим, тяжёлым, рыбьим.
Она впервые в жизни ощутила, что кровь её —
Не кровь, а жидкий студень, и сердце —
Не фонтан, а поршень старый.

10. Полынья

Зимой река под крышкой ледяной не спит, но дремлет.
Сёстры в омуте лежали, зарывшись в ил,
Почти по самый подбородок, и слушали,
Как трескается панцирь над ними в полнолунье от мороза.
Калина показала ей полынью — дыру во льду,
Которую пробили бобры, не вытерпев духоты.
 
Они туда ходили по ночам глотать живой,
Незапертый пока что воздух.
— Смотри, — шептала Мавра,
Поднимая голову к отверстию во льду, — там небо.
Видишь точку? Это Марс.
По-вашему — Арес? Или как?
Каллироя смотрит. Звезда дрожит,
Как масляный фитиль в лампаде бедной.
 
— Арес, — выдыхает паром.
— Нет, не помню. Я помню свет, но не могу назвать.
— У нас его зовут по-разному.
Волчий глаз, кровавый щит, сияло-что-не-греет.
Да ладно, не трудись.
Оно одно для всех — что для фракийца,
Что для скифа, что для утопшей греческой царевны.
Каллироя молча продолжала смотреть на свет, который был ничей.

11. Косточка

Второй месяц зимы.
Снега надвинулись, засыпали полынью.
Стало душно. Вода подо льдом сделалась как кисель,
И даже ключ на дне не бил, а сочился.
Калина вынула из-за щеки ту косточку оливковую,
— Туго зажатую, чтоб не проглотить во сне.
Она была горячей!
 
Не тепло — жар от неё шёл, как от угля в печи.
— Возьми, — и протянула.
Каллироя взяла в ладонь и замерла.
От кости несло полынью, морем, кипарисом,
И солью той, что на камнях морских,
Кристаллами белеет в летний полдень.
— Она живая, — прошептала нимфа.
— Живей, чем мы, — ответила Калина.
 
— Мы тут лежим, не мёртвые, не живы,
А в ней — росток. Ему нужна весна.
Поэтому она и греет — манит наружу,
К свету, к почве, к перемене.
Косточка пошла по кругу:
От Мавры к Каллирое, от Каллирои — снова к Мавре.
Они передавали жар,
Как передают кружку с кипятком озябшие в ночном.

12. Песня подо льдом

А чтоб не сгинуть в долгой тишине
— Такой, какая только подо льдом бывает,
Когда уже не слышно ни бобра, ни треска,
Ни шагов по насту волчьих — Калина затянула.

Не словами, а горлом, безъязыко, на выдохе, на голосе одном,
То был не вой утопленницы прежний,
Не плач, не завывание над гробом,
— А ровный, тягловой, глухой распев,
Каким баюкают детей в подклетях,
Каким скликают скот, каким в застолье,
Ведут подблюдный, самый долгий стих.
Каллироя слушала.
 
Ей этот звук казался странным, чуждым,
Но телесным, как будто камень трётся о другой,
И меж камней — мука перетирается в муку.
И вдруг она себя поймала:
Тоже мычит, качает головой в воде и вторит
— Не мелодии, а ритму, не голосу, а дрожи диафрагмы.
Они лежали так и пели.
Лёд над ними был как свод, как купол банный,
И отражённый звук стучал обратно,
И рыбы сонные шевелили плавниками.

13. Распутица

А в середине марта лёд сошёл.
Не треснул — потемнел, набух, разрыхлился,
И пополз по реке, ломаясь без усилий,
Как сахарная корка в кипятке.
Сёстры вышли на берег.
Берег был чёрен от воды, от глины, от помёта.
Торчали из-под снега прошлогодние репьи да мох.
Калина потянулась — и хрустнула костьми на всё пространство.
— Всё, — говорит, — мы перезимовали.
Теперь смотри: вот здесь, у старой ивы,
Где тень не слишком густа,
А земля не слишком мокра, — тут посажу.
Она выплюнула на ладонь:

Косточка набухла, размягчилась,
И с острого конца проклюнулся,
Белейший, крохотный, слепой ещё росток.
Каллироя склонилась над находкой,
И в первый раз за долгие века,
Она не застонала, не всхлипнула.
 
— Она почуяла, как пахнет эта малость:
Горько, смолисто, пряно и свежо.
— Сажай, — сказала твёрдо,
Как тогда, когда сжимала горсть сухих костяшек,
И не давала бросить их в реку.

14. Посадка

Калина вырыла ямку не ножом —
У них ножа-то не было отродясь, — а пальцами.
Под ногти набивалась земля сырая, с червями, с трухой.
Она не морщилась.
Она месила эту грязь, как тесто,
Разминала и складывала в лунку,
Бережно, рядками, словно укладывала мёртвого в постель.

Потом взяла росток — двумя щепотями,
Как держат свечку в церкви,
— и вложила в сырую ямку корнем книзу.
Сверху присыпала землёю, придавила ладонью, разровняла.
Полила водой из горсти.
— Теперь лежи, — сказала не то ростку, не то себе.
 
— Лежи и прорастай. Мы рядом. Мы дождёмся,
Каллироя стояла и смотрела на место, где зарыли.
Там ни камня, ни знака не было,
— Лишь мокрая земля, примятая ладонью.
И тогда Каллироя наклонилась,
Коснулась пальцем почвы, провела бороздку,
— От оливки и до ивы — и тихо, чтоб никто не слышал,
Кроме сестры и ветра, молвила:
— Расти.

15. Росток

Две недели шли дожди.
Вода в реке поднялась, съела полберега,
Подобралась к лунке.
Но росток стоял — не дрогнул, тонкий, в два листка,
Покрытых серым восковым налётом,
Как иней на оконнице зимой.
 
Он не тянулся к солнцу — он вгрызался корнями вглубь,
Цеплялся за суглинок, искал водоносный слой,
Буравил земную толщу, как слепой пловец.
Калина обходила его три раза на дню:
 
До завтрака, в полдень и на закате,
Смотрела, не подгрыз ли червь,
Не сбил ли кабан копытом, не залила ль вода.
И поправляла камешки вокруг
— Кольцо из гальки, чтоб трава не лезла.
Каллироя вначале не вмешивалась.
Она сидела поодаль и смотрела на этот труд,
Как смотрят на чужого ребёнка,
— Вроде мил, а всё же не родной.
 
Но как-то утром, в мае, подошла, взяла корчажку —
Глиняный горшок с отбитым краем,
Выброшенный кем-то с обоза на распутье, —
Зачерпнула воды и вылила под корень.
— Пей, — молвила. И это был приказ не деревцу — себе:
Мол, ты теперь при деле. Ты водонос.
Ты поливаешь то, что сестра сажала.

16. Пастух

В июле, в самый зной, когда росток уже по пояс вымахал,
И начал ветвиться в три ствола, пришёл пастух —
Сухой старик с кнутом из сыромяти,
В пропахшей дёгтем рубахе, без шапки.
 
Его коровы разбрелись по лугу и жрали всё подряд.
Он встал над деревцем, сплюнул сквозь зубы,
Потрогал лист мозолистым ногтем и поскрёб в затылке.
— Это что ж такое?
Ни нашу ёлку, ни на вербу нашу не смахивает.
Маслянистое. И пахнет не по-людски.
 
Уж не бесовский ли куст?
Не вырвать ли до корня, пока мал?
Сёстры — они сидели в камышах, невидимые глазу,
— Переглянулись. Калина сжала пальцами травинку,
Так, что та лопнула. Каллироя вышла из тростников,
Молчанием одним — ни звука,
Только взгляд и поворот головы,
В сторону пастушьей стати.

Старик вздрогнул, как будто сквозняком повеяло откуда-то.
Коровы замычали тревожно.
Пёс залаял в пустоту.
Дед перекрестился, сплюнул на три стороны,
И быстро пошёл к стаду, оглядываясь.
Угрозы больше не было.

17. Вторая осень

В ту осень лист с оливки не опал.
Он только потемнел, стал как бронза,
Как старая монета из-под камня,
И плотно сжался, скукожился,
Но держался на ветках мёртвой хваткой. Не сдавался.
Калина сказала: «Будет мороз лютый.
 
Рыба ушла на дно раньше срока,
Белки натаскали мху в дупло с избытком,
— Это примета к холодам. Надо укрыть».
Они нарезали тростника, сухой осоки,
Ивовых прутьев длинных, полых, гибких,
И оплели ствол — как короб, как туес,
В котором хлеб хранят от сырости и крыс.
 
Стянули лыком сверху и внизу.
Накидали лапника поверх — еловых колючих веток,
Чтоб снег ложился шапкой, а не давил.
Работали молча, споро, как двое плотников,
Что строят лодку и знают каждый:
 
Если не приладишь свою доску — защёлка не сойдётся.
К вечеру управились.
Стоял на берегу кокон из трав и прутьев,
Торчал из снега, как стожок забытый.
— Перезимует, — выдохнула Мавра.
И началась вторая их зимовка.

18. Второй лёд

Они уж знали, как ложиться в омут.
Как экономить воздух, как дышать сквозь жабры,
Пополам с ноздрями, как греться друг о друга, как
Молчать неделями, как слушать дальний гул земной коры,
И ледяные взрывы наверху, где мороз ломал деревья.
Но что-то изменилось.
 
Им не спалось так крепко, как в прошедшую зиму.
Они ворочались, всплывали к полынье,
Без нужды просто глянуть: цел ли берег?
Не сдуло ль ветром их плетёный короб?
Не подгрызли ли зайцы кору?

Однажды ночью Каллироя молвила в воде,
И пузыри пошли из уст, как маленькие лунные медузы:
— Я думала о нём. О деревце.
Пока мы тут — оно стоит одно, под снегом, подо льдом,
Под небом чуждым. Я знаю, это просто древесина.
Но я и сама — вода, песок и соль.
И ты — вода. А вместе — мы сестры.
 
Так, может, и оно нам стало… родственным?
Не по крови, а по стоянию здесь, на этом берегу,
Где всё чужое, но мы его храним.
Калина долго думала, а после ответила без пузырей,
Беззвучно, одной лишь мыслью,
Потому что в иле рот открывать — напьёшься донной мути:
— Оно нам не родня. Оно — задача.
 
Но та задача, что роднее рода.
Мы через неё теперь не две утопших, а те, кто ждёт чего-то.
И они уснули, прижавшись лбами к илистому дну.

19. Весна второго года

Вскрылась река.
Снег сошёл за три дня.
Вода была мутна, несла солому,
Обломки досок, чей-то старый лапоть,
И даже тушу жеребёнка — видно,
Где-то прорвало хлев на верховьях.
Сёстры выбрались и, не обсыхая, пошли к оливке.
Плетёнка уцелела.
 
Только осела, вмёрзла в берег боком,
Но кора под ней зелёная была, живая, гибкая — когда,
Калина царапнула ногтем, проступил сок, прозрачный, клейкий.
— Живо, — прошептала.

Они разбили куколку, содрали лапник, тростник,
И высвободили ствол.
Оливка стала выше Мавры ростом, раздалась в кроне,
Выкинула свечки молоденьких побегов по бокам,
И каждый был усеян мелкими, зелёными,
Шершавыми листками, которые дрожали на ветру, но не сгибались.
Каллироя стояла и гладила ствол, как гладят лошадь,
Как гладят камень тёплый после бури,
Как гладят воду, если нет иного.

20. Первая маслина

К исходу третьего лета, в конце августа,
Когда вода в реке спала до дна,
А берег потрескался от зноя, на нижней ветке,
Самой кривобокой, завязалась первая маслина.

Она была одна — не гроздь, не кисть —
Один-единственный плод, тугой, зелёный,
С горьким глянцем, с острым кончиком,
Похожий на нетронутое сердце какого-то лесного зверя.
Сёстры увидели её одновременно.
 
Калина пальцем тронула.
Каллироя не дала сорвать, отвела руку:
— Ей надо дозреть.
 
Пусть потемнеет, пусть наберётся масла,
Пусть висит до первых холодов.
Тогда сорвём. Тогда увидим, ради чего сажали.
Июль прошёл.
Август прошёл.
Сентябрь.
Маслина наливалась, тяжелела, меняла цвет
— С зелёного на бурый, на фиолетовый почти что чёрный,
Каким бывает море перед штормом.

В день осеннего равноденствия, в холодный ясный полдень,
Каллироя ступила к ветке, бережно,
Двумя пальцами сжала плод и повернула.
Раздался тихий хруст — и маслина легла в ладонь.
Она была тяжёлой, какой не ждёшь от ягоды.
 
От неё исходил запах: горечи, земли, далёкого родимого эфира,
Солёного камнями берега, нагретого до белизны полуднем,
И масла, что ещё не выжат,
Но уже таится в мякоти, готовый пролиться на язык.
Каллироя разрезала ногтем кожуру.
 
Под ней открылась плоть — зеленовато-жёлтая, блестящая.
Она взяла половинку, протянула Калине:
— Ешь. Это наше.
Та взяла и сунула в рот.
 
И скривилась: маслина без рассола, с ветки —
Горше полыни, горше утренней росы на листьях ивы,
Горше донной мути. Но Мавра жевала. И проглотила.
— Горько, — сказала. — Но внутри тепло.

Каллироя вторую половинку положила в рот.
Стояла, двигала челюстями медленно, глаза закрыв.
И не заплакала — впервые.

— Это вкус дома, — сказала. — Не сладкий. Но настоящий.
И сплюнула косточку в ладонь.
Точную такую же, какой они когда-то грели руки в иле:
Коричневую, в светлую полоску,
С острым концом, с отростком на боку.

— Второе дерево, — прошептала Мавра. — Сажать будем?
— Будем, — ответила нимфа.
 — Только не здесь. Выше по течению.
Там, где берег каменистый. Пусть роща будет.
Пусть корни держат берег, чтобы не смыло.
 
Пусть тот пастух вернётся через годы,
И не поймёт: откуда здесь, на севере, у кикимор,
У нежити болотной, взялся оливковый сад?
Она почти смеялась — страшно, глухо,
Как смеются те, кто не умеет смеяться.

21. Второе дерево

Они пошли вверх по течению.
Шли руслом, по колено в воде,
Чтобы не оставлять следов на глине.
Каллироя несла косточку за щекой
— Тепло ещё не остыло от первой маслины.
Калина высматривала берег.

Нашли. Там был камень — большой, плоский,
Лёгший плашмя у воды, как бык на водопое.
Земля за ним сухая, с песком, с известкой,
— То, что нужно южному дереву.
Ямку рыли вдвоём.
 
На этот раз Каллироя работала пальцами,
Наравне, не ждала приглашения,
Не смотрела со стороны.
Земля поддавалась легче — после трёх дождей,
Она стала как хлебный мякиш.
Косточку уложили тупым концом вниз, острым вверх.
 
Присыпали. Полили. Ни заклинаний, ни песен — только Калина,
Отряхивая руки, сказала: — Жди. Мы вернёмся в разлив.
И они вернулись к первому дереву,
Которое стояло уже по-хозяйски — раздалось в кроне,
Загрубело корой, не нуждалось в плетёнке, не боялось мороза.

22. Третье дерево

Три года прошло. Три урожая сняли с первенца
— Каждый раз по горсти горьких, тёмных, маслянистых ягод.
Косточки не выбрасывали.
Сушили на плоском камне,
перебирали, откладывали те, что потяжелее.

Третье дерево посадили ниже по течению,
Там, где река делает петлю и моет корни старой ветлы.
Каллироя сказала: — Хватит отступать.
Пусть роща идёт от воды вглубь берега, как войско.
Пусть тот, кто придёт сюда через десять лет,
Увидит не диковину — стену.

Сажали уже по-иному: не в ямку, а в траншею,
Прорытую палкой, укладывая косточки в ряд,
Как солдат в могилу, но с расчётом на жизнь.
Калина, стоя по пояс в грязи, вдруг сказала:
— А помнишь, как я тонула?
Как ты меня за волосы тащила?
— Помню. Ты была ледяная.
 
— А теперь я по твоей милости рою канаву,
Для греческих маслин в скифской земле,
Где оливок отродясь не было. Куда нас это выведет?
Каллироя ответила не сразу.
— Не знаю. Но мне нравится, как пахнет разрытая земля.
Так же пахло в Дельфах, когда строили новый алтарь.
Я тогда была молодая.

23. Сад

Через десять лет сад стоял.
Двенадцать деревьев: три больших, плодоносящих,
С корой как крокодилья кожа,
И девять помоложе — от ростков по колено,
До крепких стволов в человеческий рост.
Берег изменился.
 
Там, где раньше рос репейник и сохла осока,
Теперь шуршала серебристая листва.
Масляный дух стоял над водой,
смешиваясь с речной сыростью, и рыбаки с той стороны,
Из деревни, крутили головами: откуда тянет?
Первым сад нашёл всё тот же пастух.
 
Постаревший на десять лет, почти слепой,
Он пригнал стадо к водопою и замер.
Перед ним стояла роща — не лес, но и не кустарник,
— Стройная, серебристо-зелёная, чужая.

Он перекрестился.
Потом подошёл ближе.
Потрогал лист.
Сорвал маслину с нижней ветки,
Сунул в рот, пожевал, сплюнул.
Долго стоял, опершись на посох.
 
Потом сказал вслух: — Видал я многое. Клад находил.
Медведя видал, что ходил на двух ногах.
Русалок видал. А сад, который сам растёт,
Ни сеяный, ни паханый, — не видал.
 
Ну, значит, живу ещё. Значит, не всё мне известно.
Он не тронул сада.
Только повесил на ветку первого дерева тряпицу
— Красную ленту, выдранную из подола рубахи.
В этих краях так метили место силы.

24. Девочка

А через месяц пришла девчонка.
Лет тринадцати, босая, стриженая под горшок,
В отцовской рубахе до пят.
Она пришла целенаправленно — видно,
Пастух рассказал в деревне,
А она поверила и пошла проверять.
Остановилась у крайнего дерева.
 
Не как пастух — без страха, без крестного знамени.
Просто стояла, склонив голову набок,
Рассматривала серебристые листья.
Сёстры были рядом — в двух шагах, невидимые.
Калина хотела уйти в воду,
Но Каллироя удержала её за локоть:
 
— Подожди.
Девчонка потянулась к ветке, сорвала маслину,
Повертела в грязных пальцах.
Понюхала. — Горькая, наверно, — сказала в воздух.
— Горькая, — ответила Каллироя, выходя из тени.
Девчонка не побежала.
 
Только выдохнула медленно и опустилась на траву,
Как садятся, когда ноги больше не держат.
— Ты кто? — спросила.
— Ты этот сад вырастила?
— Мы, — сказала Каллироя, и Калина вышла следом,
Мокрая, в тине по пояс, с травинкой в зубах.

Девчонка переводила взгляд с одной на другую.
— Вы русалки?
Утопленницы?
— Пожалуй, — кивнула Калина.
— А ты? — Я — никто.
Меня Параня зовут.
 
Мать померла в рождественский пост.
Отец запил. Я живу, где пустят. Вот, пустили к саду.
Она не плакала.
Она вообще, похоже, разучилась плакать.
Смотрела ясно, цепко, как смотрят дети,
Которых рано научили рассчитывать только на себя.

Каллироя присела рядом на корточки.
— Хочешь, научу ухаживать за деревьями?
Это просто: поливать, окучивать, собирать плоды,
Сушить косточки.
 
Если будет урожай — я покажу,
как вымачивать горечь, как давить масло.
— А зачем мне? — спросила Параня.
— Затем, что саду нужен человек.
Живой. С руками. С ведром. С поясницей.
Мы-то — вода, мы только сажать умеем.
А растить — это ваше.
Параня подумала.
Сорвала травинку, сунула в рот,
Как Калина. — Ладно, — сказала.
— Мне всё равно идти некуда. Покажи, где взять ведро.

25. Урожай

В ту осень они собрали первый большой урожай.
Не горсть, не две — корзину и ещё половину.
Параня таскала воду из реки,
Калина отгоняла птиц, а Каллироя учила обеих
— И сестру, и девчонку — как отжимать масло.
Технология была простая: камни.
Два плоских камня, верхний с рычагом.
 
Ягоды мыли в речной воде, сушили на солнце,
Давили, жидкую кашу сливали в корчажку, отстаивали.
Через три дня на поверхности собиралось масло
— Мутное, зеленоватое, с горчинкой, но настоящее.
Первую плошку — глиняный черепок — выпили втроём.
По глотку. Параня зажмурилась, облизнула губы:
 
— Это что? Это как жидкое солнце.
— Это масло оливы, — сказала Каллироя.
— В моём доме им заправляли пищу,
Жгли в лампадах, мазали кожу,
Помазывали царей и покойников.
 
А теперь мы его пьём на берегу безымянной реки,
Втроём, без царств и без покойников.
Только мы и наши двенадцать деревьев.
Калина молча взяла плошку,
Плеснула несколько капель в реку.
 
— Это тебе, вода.
Ты нас держала.
Без тебя ничего бы не выросло.
Потом плеснула на землю у корней:
 
— Это тебе, земля.
Ты приняла чужое и не отвергла.
И остаток — себе в рот.

26. Слух

Через Парану пошёл слух.
Она хоть и жила при саде,
Но в деревню ходила — за хлебом, за солью,
За иглой, за тряпьём.
 
И рассказывала, что на берегу живут две немые сестры,
Не то монашки, не то юродивые,
И растят масличный сад, и гонят масло, и дают его всем,
Кто попросит не ради наживы, а ради нужды.
Первыми пришли бабы.
 
У кого ребёнок в жару, у кого поясница,
У кого муж бьёт до полусмерти, — масло оливы,
Если втирать в виски, помогало.
Не чудом — теплом.
 
Теплом далёкой страны, где всегда лето,
Теплом рук, что его выжимали, теплом земли, что его родила.
Сёстры не выходили к людям.
Параня была посредницей:
 
Брала просьбу, уходила в сад,
Возвращалась с глиняным пузырьком,
Брала взамен хлеб, нитки, соль.
Ни денег, ни славы, ни молитв.
Но однажды пришёл человек не за маслом.

27. Чиновник

Он был из уездного города — в сапогах, с печатью,
С писарем за спиной.
Приехал на телеге, распряг лошадь у воды,
Долго осматривал сад, щупал листья,
Что-то чертил прутиком на песке.

Параня стояла на страже, как зверёк, готовая бежать.
— Чего надо? — спросила без поклона.
— Землеустройство, — ответил чиновник.
— Сей участок не отмечен в кадастре.
 
Кто хозяин?
По какому праву сад?
Кто платит подать?
Из-за деревьев вышла Калина.
 
Впервые за годы — в человеческий рост,
Не пригибаясь, не прячась в камыш.
— Мы не знаем, что такое кадастр.
 
Мы сажали деревья,
Потому что однажды одна косточка проросла.
Мы не хозяева.
Мы просто руки, которые поливают.
Чиновник усмехнулся.
 
— Руки, говоришь?
А подать кто платить будет?
Земля государева. Сад — имущество.
Если хозяина нет — сад отходит в казну.
Деревья выкорчуем, землю распашем.

Тогда вышла Каллироя.
И чиновник осёкся на полуслове
— Потому что нимфа вышла в полный рост,
В том виде,
В каком стояла когда-то,
На скалах Итаки:
 
Белая, как мрамор, с глазами без зрачков,
с волосами, полными соли и мёртвых ракушек.
— Эта земля не государева,
— Сказала она голосом, который не идёт через горло,
А звучит прямо в костях у того, кто слышит.
— Эта земля ничья.
 
Она держит корни, которые мы посадили.
Корни держат берег.
Берег держит воду.
Вода держит нас.
 
А мы держим этот сад уже десять лет,
И простоим ещё сто. А теперь — уходи.
Чиновник побелел.
Писарь выронил перо.
Лошадь порвала привязь и ускакала.
 
Через минуту на берегу осталась только телега,
Да запах казённых сапог.
Параня посмотрела на сестёр и сказала:
— Вы, конечно, страшные. Но я к вам привыкла.

28. Масло

Прошло двадцать лет.
Сад разросся до тридцати деревьев.
Параня выросла, стала женщиной,
Родила дочь от прохожего богомольца,
Назвала Ольгой — в честь олив, конечно.
 
Дочь умела ходить по саду,
С завязанными глазами, зная каждое дерево по запаху.
Калина и Каллироя не менялись.
Вода и время — они друг с другом не спорят.

Масло давили уже не камнями,
— Глиняным прессом,
Который смастерил деревенский гончар,
За три пузырька масла.
 
Урожаи были такие,
Что хватало не только на леченье и пищу,
Но и на лампаду, которую они зажгли,
В маленькой нише, выдолбленной в камне.
Первая лампада на этом берегу.
Первая со времён Каллирои.

Она стояла, смотрела на огонь,
И язычок пламени отражался в её зрачках — тех самых,
Где раньше ничего не отражалось.
— Теперь у нас есть свет, — сказала она.
— У нас всегда был свет, — ответила Мавра.
— Просто теперь его видно.

29. Ольга

Ольга росла среди деревьев,
Как другие растут среди кур и грядок.
В три года она уже знала:
Нижние ветки — для сбора, верхние — для птиц,
Корни не топтать, масляный жмых — в яму,
Туда же — палую листву, на перегной.
В пять она различала деревья по голосу.
Нет, они не говорили.
 
Но ветер в кронах звучал по-разному:
У старшего — низко, с дребезгом, у молодых — тонко,
Со свистом, у больного,
Которое подъедал грибок, — глухо, как в пустой бочонок.
В семь она спросила у Калины:
— Тётя Мавра,
А почему у тебя волосы всегда мокрые, даже в жару?
— Потому что я наполовину река.
 
— А вторая половина?
— Покойница.
— А тётя Роя?
— Ольга звала Каллирою «тётя Роя»,
потому что полное имя не выговаривалось.
— А тётя Роя — вся из воды, но из другой.
Солёной.
— Как суп?
— Как море.
— А я?
— Ты из хлеба. Мякиша. И капельки масла.
Иди принеси воды для саженцев.

30. Урок

Каллироя учила Ольгу не так, как Парану.
Парану учила нужде: как выжить, как помочь.
Ольгу учила ремеслу.
— Смотри: вот косточка. Она спит.
Чтобы проснулась, нужно три вещи:
вода, тепло, терпение.
 
Вода — это я. Тепло — это солнце.
Терпение — это ты. Без тебя ничего не выйдет.
— А можно без воды?
— Можно.
 
Но тогда саженцы растут вдвое медленнее и горчат.
— А без солнца?
— Без солнца вообще ничего.
— А без терпения?
Каллироя помолчала.
— Без терпения тоже всё растёт.
Но плохое.
 
Без терпения вырастают сорняки,
Войны, обиды, неправедные приговоры.
Маслина без терпения не бывает.
Ей нужно три года до первого листа,
Десять лет до первого урожая,
Тридцать лет до полной силы.
 
Кто сажает маслину, сажает её для внуков.
Ольга кивнула.
— Я посажу.
У меня внуков пока нет,
Но, когда будут — я им уже приготовлю.

31. Старение первых

Параня старела.
Это было заметно:
В сорок пять она уже седела,
В пятьдесят сгорбилась от работы,
Но руки не опускала, ведра таскала, масло давила,
Ругалась с перекупщиками,
которые попытались осесть на сад и наживаться.
Однажды вечером, сидя у лампады,
Она сказала сёстрам:
— Я скоро уйду.
 
Не в воду, как вы, а туда, куда ушла моя мать.
Ольга останется.
Она справится.
Но скажите мне: вы когда-нибудь уйдёте тоже?
Или так и будете сидеть на этом берегу, пока река не обмелеет?
Калина посмотрела на Каллирою. Каллироя — на огонь.

— Мы уйдём, — сказала Каллироя.
— Когда сад сможет без нас.
Когда он станет не чудом,
Не диковинкой, а просто частью этой земли,
Как ива, как ольха, как ежевика.
Когда люди перестанут спрашивать,
Откуда здесь маслины,
А будут просто рождаться и умирать,
Зная, что маслины здесь были всегда.

— Это долго, — сказала Параня.
— Да. Это примерно срок жизни тридцати деревьев.
— Тогда я не застану.
Но Ольга — может.
Расскажите ей, когда придёт время.
Не бросайте сад молча.

32. Знахарка

В тот год пришла в деревню новая знахарка.
Не местная — откуда-то с низовьев,
Знала травы, умела заговаривать кровь, принимала роды.
И, прослышав про сад, явилась на берег.
Она не была похожа на других просителей:
 
Шла прямо, смотрела твёрдо,
Не крестилась на деревья.
Остановилась у первого ствола,
Положила ладонь на кору, закрыла глаза.
— Это дерево посадила утопленница, — сказала вслух.
 
— Второе — нимфа.
Третье — девочка-сирота.
Четвёртое — все вместе.
Здесь вода смешалась с землёй и с людьми.
Здесь сильное место.

Ольга, которая неподалёку рыхлила приствольный круг, замерла.
— Ты откуда знаешь?
— Чую. Меня зовут Дарья.
Я хочу взять масла — не себе.
У меня роженица в деревне,
Тяжёлые роды, третьи сутки мучается.
 
Масло с трёх старых деревьев,
Если смешать с мятой и зверобоем, помогает раскрыться.
Ольга молча нацедила пузырёк.
 
— Бери. Если поможет — приходи ещё.
Не за плату.
Просто так.
Сад любит, когда его масло идёт в дело.
Дарья взяла, поклонилась
— Не земле, деревьям — и ушла.
Через три дня вернулась.
Ребёнок выжил. Женщина тоже.
Так у сада появился ещё один человек.

33. Праздник первого масла

Каллироя ввела обычай:
Каждый год, в день осеннего равноденствия,
Они зажигали двенадцать лампад
— По числу первых деревьев.
Каждую заправляли маслом нового урожая.
Каждую ставили под своё дерево.

В первый раз — при Паране — это было скромно.
Три лампады, горсть ягод, хлеб, вода.
Во второй раз — при Паране и Ольге,
— Уже семь лампад, лепёшки с маслом, горстка соли.

В двадцатый раз,
— Ольга была уже хозяйкой сада,
Её дочь-подросток бегала между деревьями,
Зажигая фитили, а на берег,
Пришли человек десять,
Из деревни — не просить, а просто смотреть.

Калина смотрела на них из камышей.
— Люди, — сказала.
— Много людей.
Я помню, когда здесь не было ни души.
— Я тоже, — ответила Каллироя.
 
— Но тогда здесь не было и деревьев.
Всё растёт. Даже количество людей.
Она вышла к собравшимся — в человеческом облике,
В сером платке, босая, спокойная.
 
Зажгла главную лампаду у первого дерева
— Того самого, что выросло из косточки с речного дна.
— Мы зажигаем свет, — сказала просто,
— Потому что в день равноденствия тьма и свет равны.
А завтра тьма начнёт наступать.
 
Но мы помним: после зимы приходит лето.
После горечи — масло.
После смерти — косточка.
И снова дерево.

Люди молчали.
Потом кто-то кашлянул.
Кто-то всхлипнул.
Дарья-знахарка подошла и поставила свою лампаду
— Тринадцатую, глиняную, самодельную
— Под молодое дерево, посаженное в прошлом году.
— От меня, — сказала.
— Саду.

И все начали ставить свои — кто плошку,
Кто черепок, кто просто щепку,
Обмотанную промасленной тряпицей.
К утру берег светился, как маленький город.

34. Разговор о конце

Той же ночью,
Когда люди разошлись,
А Ольга с дочерью уснули под деревом,
Калина и Каллироя сидели у воды.
— Ты помнишь, зачем мы всё это начали?
— Спросила Калина.
— Ты замёрзла.
 
Я разжала тебе зубы.
Мы нашли косточку.
— Нет, я не про то.
Я про то, зачем мы продолжаем.
— Потому что косточка проросла.
— И всё?
— А разве мало?
Калина бросила камешек в воду.
Круги пошли и погасли.

— Когда я утонула,
Я думала: всё кончилось.
Не будет ни дома, ни детей, ни старости.
Только дно и холод.
Потом ты меня нашла.
Потом росток.
Теперь — сад, к которому люди приходят,
Со своими лампадами.
 
Я не знаю, что это.
Искупление?
Продолжение?
Просто долгое прощание с жизнью?
Каллироя зачерпнула воды, пропустила сквозь пальцы.
— Я живу три тысячи лет.
 
Даже больше.
Я видела, как боги уходят.
Как на их месте строят церкви.
Как церкви пустеют.
Я никогда не знала, зачем я.
А теперь знаю:
 
Чтобы полить росток на этом берегу.
Чтобы разжать тебе зубы.
Чтобы стоять здесь,
И смотреть на тридцать деревьев.
Это немного для трёх тысяч лет.
Но для меня — достаточно.

— Значит, ты не уйдёшь?
— Уйду. Когда сад станет сам собой.
Когда люди перестанут помнить,
Что маслины здесь — чудо.
 
Когда Ольгина внучка посадит сотую косточку,
Просто потому, что у неё была горсть ягод,
И свободный вечер. Вот тогда — уйду.
— А я? — спросила Калина.
— А ты иди, куда хочешь.
Ты уже не на дне.
 
Ты уже не мёрзнешь.
Если хочешь — оставайся.
Если хочешь — иди.
— Я останусь, — сказала Калина.
— Я так и думала.

35. Уход Парани

Параня ушла в начале зимы,
Когда первое дерево — то самое
— Сбросило лист на мёрзлую землю.
Ушла не в воду — в землю, тихо, во сне,
С ладонью Ольги на своём холодном лбу.

Хоронили её тут же, в саду, под пятым деревом
— Тем, что она посадила сама в двенадцать лет,
Гордясь и боясь ошибиться.
Теперь оно было в три обхвата,
С корой как старый дуб, и давало самый сладкий плод.
Могилу копали молча.
 
Пришли Дарья, ещё три бабы из деревни,
Старый уже, почти незрячий, пастух и Ольга с дочерью.
Каллироя встала над ямой,
Выпрямилась — не нимфа, просто женщина в сером платке,
— И сказала:
 
— Она пришла сюда девочкой,
Которую никто не ждал и не искал.
Она стала первой, кто нас не испугался.
Она носила воду, когда мы не могли.
Она говорила с людьми, когда мы прятались.
Она была руками этого сада.
 
Теперь она будет его землёй.
Пусть дерево над ней живёт долго.
Бросила горсть сухих маслин в яму.
Калина — горсть речного песка.
Ольга — обломок глиняного пресса,
Которым они давили масло,
В тот самый первый урожай.
Закопали.
Утрамбовали.
 
На холмик положили плоский камень.
Ольга выдавила на нём пальцем:
«ПАРАНЯ — ДОЧЬ НИКОГО — МАТЬ САДА».
И все разошлись.
 
А сёстры остались сидеть у могилы до утра.
Без слёз, без речей.
Просто две бессмертные женщины,
Которые впервые хоронили человека,
Ставшего им ближе, чем боги.

36. Внучка

Внучку звали Лукерья.
Но все — и свои, и деревенские
— звали просто Лушка.
Она была не похожа ни на бабку Парану,
Ни на мать Ольгу.
 
Те были смирные, работящие, молчаливые.
Лушка — громкая, смешливая, быстрая.
Могла за минуту взлететь на дерево,
Могла спорить с перекупщиками так,
Что те уходили без масла и без денег,
Могла запеть посреди работы
— и все невольно подпевали.

Сёстры смотрели на неё с удивлением.
— В кого такая? — спросила Калина.
— В отца, наверное, — пожала плечами Ольга.
— Того богомольца.
Я его и не помню толком.
 
Прошёл, зачал, ушёл.
Может, он был такой же — весёлый и без царя в голове.
Лушка сад любила — но не так, как мать и бабка.
Они относились к деревьям как к святыне.
Лушка — как к родне.
 
Могла треснуть ладонью по стволу:
«Ну что, старый, давай в этом году без лени,
Урожай чтоб — во!»
Могла на спор с мальчишками,
Съесть горсть сырых,
Дико горьких маслин и не поморщиться.

Каллироя однажды сказала ей:
— Ты первая, кто не боится сада.
— А чего его бояться?
Он же наш.
Вырос — и наш.
Как кошка.
Приблудился, прижился,
Теперь живёт с нами.
Чего ж на свою кошку креститься?
И Каллироя, впервые за много лет, улыбнулась.

37. Дарья остаётся

Дарья-знахарка прижилась.
Не в саду — в деревне, — но бывала здесь,
Чаще всех остальных.
Помогала с урожаем, лечила деревья,
Когда на тех нападала какая-то местная гниль,
Чужая греческим маслинам.

— Это грибок, — сказала она, осмотрев кору.
— В наших краях его лечат известью и медным купоросом.
Но у нас ни того, ни другого.
— А что есть? — спросила Ольга.
— Зола. Много золы.
И моча.
Не смейся — старая метода.
 
Смешать золу с мочой,
Обмазать стволы, дать просохнуть.
Грибок не любит щёлочи.
Обмазали.
Помогло.

Так началась дружба между знахаркой и садом.
Дарья брала масло для лекарств,
Взамен давала знания:
Какие травы сажать между деревьями,
Чтобы отгонять вредителей,
Как смешивать масло с воском для мазей,
Как лечить ожоги и суставы.

Сёстры не показывались ей на глаза
— По старой привычке,
— Но однажды Каллироя вышла к ней намеренно.
— Ты знаешь, кто мы? — спросила прямо.

Дарья даже не вздрогнула.
— Утопленница. Нимфа.
Из воды. Мавра — местная,
Утонувшая лет сорок назад.
 
Ты — гораздо старше, из тёплых морей,
Которых я никогда не видела.
Я это поняла в первый же день.
Но ваши деревья дают масло,
А масло лечит детей.
Всё остальное — не моё дело.
— Ты мудрая.
— Я просто старая.
И много видела.
 
Тут в каждой третьей деревне
— Покойник не упокоенный, призрак, леший.
Вы ещё ничего.
Вы хотя бы сад растите.
И они разошлись, довольные друг другом.

38. Сотня

В год, когда.
Лушке исполнилось пятнадцать,
Посадили сотое дерево.
Сотым стало не маслина — миндаль.
 
Лушка притащила косточку,
Откуда-то с низовьев,
Где торговала маслом, и сказала:
— Надоело.
Все маслины да маслины.
 
Пусть будет миндаль.
Цветёт рано.
Запах — как мёд.
Орехи — сладкие.
Разнообразие.
Сёстры спорить не стали.
Вырыли яму, посадили.
Полили.
 
На следующий год миндаль пророс.
К этому времени,
Сад растянулся почти на версту по берегу,
И дальше вглубь, за пологий холм.
 
В нём появились абрикосы, персики
— Всё из косточек, принесённых то Дарьей,
То проезжими торговцами,
То самой Лушкой из её поездок.

Но сердцем сада по-прежнему были маслины.
Первые тридцать.
Особенно первое дерево — уже огромное,
В четыре обхвата,
С дуплом, в котором гнездились синицы.

К нему приходили со всей округи.
Одни — поклониться.
Другие — попросить черенок.
Третьи — просто прикоснуться к коре,
О которой рассказывали уже легенды:
 Будто её посадила слепая дева,
Вытащившая косточку со дна морского,
И что древесина эта лечит от тоски.

39. Легенда

Легенда росла быстрее сада.
С каждым годом,
Она расходилась,
Всё дальше и дальше,
Обрастая подробностями,
Как днище корабля — ракушками.
Говорили, что сёстры
— не две, а три,
И третья — сама смерть,
Но добрая, в облике белой совы.

Говорили, что первое масло горело само,
Без фитиля, и освещало всю деревню в голодный год.
Говорили, что сад нельзя вырубить:
Топор отскакивает, стволы плачут кровью,
А того, кто пытался, нашли в реке,
— Запутался в собственной сети.

Лушка, когда слышала такое, хохотала:
— Никакой крови, дуры вы этакие!
Обычные деревья.
Сок, смола, кора.
Просто старые, вот и скрипят.

Но легенда не слушала Лушку.
Легенда жила своей жизнью,
Как река — своим течением.
И однажды,
Она доплыла до уездного города,
А оттуда — до губернии,
А оттуда — до самого Петербурга,
Где какой-то учёный немец,
Услышав о маслинах в северной реке,
Записал в своём дневнике:
«Вести из России:
 
Крестьяне возделывают,
Olea europaea под 57-й параллелью.
Вероятно, ошибка наблюдения,
Или особый микроклимат речной долины».
Особый микроклимат сидел в тот вечер у реки,
Болтал босыми ногами в воде,
и спорил с сестрой, сажать ли фисташки.

40. Прощание Каллирои

В год, когда Лушка родила первого сына,
А Ольга стала бабкой, Каллироя сказала:
 — Мне пора.
Был вечер.
 
Лампады ещё не зажгли,
Но солнце уже ушло за холм,
И вода в реке стала розовой,
Потом сиреневой, потом серой.

Калина сидела на корнях первого дерева.
— Куда? — спросила она без тревоги.
— В море.
— Зачем? Море далеко.
— Море всегда близко, если ты — вода.
Я устала от берегов.
От корней.
 
От того, что вода здесь пресная.
Я хочу соли.
Хочу глубины.
Хочу плыть без цели, без памяти,
Без обязанности быть чьей-то богиней.

Калина долго молчала.
— Когда?
— Сегодня.
Сейчас.
Ты справишься.
 
У тебя есть Ольга, Лушка, Дарья.
У тебя есть сотня деревьев.
Ты больше не та Мавра,
Которую я тащила за волосы со дна.
Ты — хозяйка сада.
Ты — река, которая выбрала берег.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
— Я знаю.
Но нимфы не умирают.

— Они просто уходят в море.
Когда-нибудь ты тоже уйдёшь.
Не сейчас.
Через годы.
Когда поймёшь.
Каллироя встала.
Босые ступни ступили в воду.
Вода приняла её без всплеска,
Без кругов
— как будто она всегда была частью реки.

— Присмотри за первым деревом,
— Сказала она уже из глубины,
И голос её был как журчание.
— Оно помнит косточку и твои пальцы.
Оно помнит всё.
Вода сомкнулась.
 
Река потекла как прежде.
Калина сидела на корнях,
И смотрела в темноту.
Она не плакала,
— Она была вода,
А вода не плачет внутри воды.
 Но что-то в ней сдвинулось.
Камешек, лежавший на дне души,
Со дня утопления, наконец перевернулся.

41. Одна

Первое утро без Каллирои,
Было тихим, как вода в ведре.
Калина вышла к реке, постояла,
Тронула воду босой ногой,
— вода была просто водой,
Не сестрой, не голосом, не памятью.
Просто река, текущая к морю.

— Ну вот, — сказала она первому дереву.
— Теперь ты мой старший. Не подведи.
Дерево скрипнуло веткой.
Синицы в дупле завозились, но не проснулись.
Ольга нашла её там же через час.
— Тётя Мавра, пойдём. Завтрак.
— Я не ем.
— Пойдём просто посидишь с нами.
 
Лушка кашу сварила, густую,
С топлёным маслом.
От нашего масла.
Тётя Роя говорила:
кто не ест — тот теряет связь с землёй.
 
А тебе сейчас нельзя терять.
И Калина — впервые за много лет,
— Дала увести себя от воды,
Посадить за стол, вручить ложку.
 
Каша была горячей, масло пахло летом,
Лушкин младенец гукал в люльке,
И всё это вместе называлось жизнью.
Жизнью, которую,
Она когда-то,
Потеряла под водой,
А теперь держала в ладонях,
Как миску с едой.

42. Новый разлив

Той же весной,
Случился разлив — большой,
Какого не помнили старожилы.
Река поднялась на три аршина,
Съела огороды,
Подобралась к околице.
Вода подошла и к саду.

Первые деревья,
Стояли уже по щиколотку в воде.
Калина смотрела с берега спокойно:
— Не возьмёт.
У них корни глубокие.
Им не впервой.

Но Ольга и Лушка,
Не были так уверены.
Они собрали мешки,
Набили их песком, обложили стволы.
Укрепили берег камнями,
Досками, старыми брёвнами.
Работали трое суток,
Мокрые до нитки,
Пока вода не пошла на убыль.
Сад выстоял.
 
Ни одно дерево не упало.
Только первое — самое старое
— После разлива дало трещину в коре,
Длинную, от корня до первой развилки.
— Залечим, — сказала Дарья, осмотрев.
— Глина с золой и коровяком.
Замажем, забинтуем тряпками.
До осени затянет.
Замазали.
Забинтовали.
Дерево стояло как раненый воин
— В серых повязках, но с живой листвой.

43. Дети Лушки

У Лушки родилось трое:
Старший Иван,
Средняя Мария,
Младшую — назвали Параней,
В честь прабабки,
Которую не застали.

Все трое росли в саду,
Ползали под деревьями,
Раньше, чем пошли,
Ели маслины раньше, чем хлеб.
 
Калина возилась с ними,
Хотя никогда не думала,
Что будет нянчить человеческих детей.
— Ты же сама говорила:
 
«У тебя не будет детей»,
— сказала ей как-то Лушка,
Глядя, как Калина учит,
Маленькую Параню,
Собирать паданцы.
 
— Это не мои дети.
Это дети сада.
Разница есть.
— Какая?
— Мои дети,
Умерли бы вместе со мной,
Когда я тонула.
 
А эти — родятся себе,
Живут, умирают.
Я просто рядом.
Я как дерево.
Стою, пока они бегают.
Младшая Параня,
В три года, спросила Калину:
 
— Тётя Мавра, а ты кто?
— Тётя Мавра.
 — Нет, а вообще?
Ты человек или кто?
— Я река.
— А почему тогда не течёшь?
— Я здесь задержалась.
По делу.

Параня подумала и кивнула.
— Это из-за сада, да?
— Да. Из-за сада.
— Тогда ладно.
Текучие тоже нужны.
Кто-то же должен деревья поливать.

44. Старое дерево говорит

Трещина на первом дереве затянулась,
Но осталась шрамом — глубоким,
Как морщина, тёмным от времени.
 И однажды, в безветренный полдень,
Калина услышала звук.
Не скрип.
Не шорох листьев.
 
Низкий, долгий звук, похожий на голос,
Пропущенный сквозь толщу дерева и лет.
— Ты слышишь? — спросила она у Дарьи.
— Нет. А что?
— Ничего.
Показалось.

Но ночью она пришла к дереву,
Прижалась лбом к шершавой коре,
И спросила беззвучно:
— Это ты?
— Я, — ответило дерево не голосом
— Гулом, дрожью, током сока под корой.
 
— Я помню косточку.
Помню твои пальцы.
Помню, как ты боялась,
Что я не прорасту,
— Ты говоришь?!
— Я всегда говорил.
Просто ты не слушала.
Слушала только воду.
А я — земля.
 
Я говорю медленнее.
— Что ты хочешь сказать?
— Что мне немного осталось.
Лет пять.
Может, десять.
Сердцевина гниёт.
Трещина — это начало конца.
 
Но ты не бойся.
У меня есть дети.
Вон тот саженец,
У реки, — мой.
И тот, на холме, — мой.
Сад не кончится.
 
Я просто стану землёй.
Как Параня.
Круг замкнётся.
Калина отняла лоб от коры.
Щека была мокрой
— когда она успела?
— Спасибо,
— сказала дереву.
— Ты первое.
Ты главное.
 
Без тебя ничего бы не вышло.
— Вышло бы.
Но иначе.
Спи.
Завтра поливать саженцы.

45. Передача

В год,
Когда старшему внуку Лушки, Ивану,
Исполнилось пятнадцать,
Калина собрала всех.
— Сад больше не мой,
— сказала она.
— Он ваш.
 
Вы его сажали,
Растили, лечили,
Спасали от воды и жучков.
Я была здесь,
Потому, что так вышло:
Утонула — не умерла
— ждала — дождалась.
Теперь я хочу смотреть со стороны.
Как растёт.

— Ты уходишь?
— спросила Ольга с тревогой.
Внутри неё всё сжалось:
она помнила, как ушла Каллироя.
— Я не ухожу.
Я остаюсь здесь,
В камышах, в заводи, в перекате.
Я — река.
 
Река не уходит, она течёт.
Но я больше не буду решать,
Что сажать, кого звать,
Как давить масло.
Решайте сами.

— А если мы ошибёмся?
— Ошибайтесь.
Сад переживёт ваши ошибки.
Он уже пережил:
Мороз, разлив, грибок, чужой топор.
Переживёт и вас.
 
Если вы будете его любить.
— Будем, — сказал Иван.
Он был неговорливый, в мать,
Но в этот раз ответил за всех.
— Куда мы денемся?
 
Тут наши корни.
— Вот и хорошо.
Я буду рядом.
Просто теперь — молча.
И она ушла в воду.
 
Не исчезла,
А именно ушла:
Зашла, легла на спину,
Раскинула руки,
И течение подхватило её,
Понесло к той заводи,
Где когда-то, полвека назад,
Каллироя впервые вытащила её,
Мёртвую и холодную.
Теперь она была живая.
И вода,
Наконец стала ей домом — не могилой.

46. Сад без сестёр

Прошло ещё десять лет.
Сад разросся так,
Что его стало видно с другого берега.
Масличные рощи спускались к самой воде,
За ними шли миндаль,
абрикосы, персики,
Даже один гранат,
Прижившийся каким-то чудом.

Деревня уже не удивлялась маслинам.
Дети ели солёные оливки как семечки.
Масло продавали на ярмарках,
по-честному, без легенд и наценок.
 
В засушливые годы сад спасал округу:
молодые саженцы раздавали соседям,
Учили сажать, поливать, ждать.
Иван женился, привёл жену в сад.
 
Мария уехала в город,
Но каждое лето привозила детей «к деревьям».
Младшая Параня осталась здесь
— Стала новой хранительницей.
 
Не нимфой, не утопленницей,
просто живой, упрямой бабой
с мозолистыми руками,
Которая знала каждое дерево по имени.
Калину видели редко.
Иногда рыбаки замечали:
у дальнего переката,
стоит женщина в зелёном, смотрит на сад.
 
Моргнёшь
— её уже нет, только вода шумит.
Но если долго смотреть,
На то место, можно заметить:
 
струя там чуть светлее,
Чуть тише, чуть теплее, чем вокруг.
А Каллирою не видел никто и никогда.
Только один раз старая Параня,
Уже совсем седая, сказала внукам:
 
— Чуете? Морем пахнет.
Ветку принесите, вон ту, сломанную.
Это тётя Роя,
Передаёт привет своим деревьям.
Солёный ветер, значит — из далека.
Значит — помнит.

47. Новая Параня

Младшая Параня,
Взяла сад в двадцать лет,
И держала его сорок.
Руки у неё были как у прабабки
— широкие, с крепкими пальцами,
а нрав — как у матери Лушки:
весёлый, но с упрямством буйвола.

При ней сад разросся,
До двух сотен деревьев.
Она первая начала прививать
— брала черенки у старого дерева,
Приращивала к дичкам.
Получалось неплохо:
 
молодые маслины,
Начинали плодоносить,
На третий год вместо пятого,
А вкус масла почти не менялся.
— Ты колдуешь,
— сказала ей как-то Дарья,
Уже совсем старая,
Почти не встающая с лавки.
— Учусь у деревьев,
 
Они сами подсказывают.
Вот это хочет больше солнца,
а это — наоборот, в тенёк.
Я просто слушаю.
— Слышишь их, как тётя Мавра?
 
— Нет, не как тётя Мавра.
Она слышала голоса.
Я — только скрип и шелест.
Но и этого хватает.

48. Смерть Дарьи

Дарья умерла в сухую осень,
когда маслины налились и потемнели.
Перед смертью попросила положить,
Её под первым деревом.

 — Не на кладбище, — сказала.
— Там чужие.
А тут — свои.
Её просьбу исполнили.
 
Вырыли могилу рядом с Параниной,
Положили знахарку, засыпали,
Посадили сверху калину.
Куст прижился сразу,
Дал ягоды в первый же год,
— ярко-красные, горьковатые,
Хорошо сбивающие жар.

Так у сада появилась,
Своя маленькая роща мёртвых.
Первая Параня, Дарья, а со временем,
— и другие:
кто из деревенских просил,
Похоронить ближе к маслинам,
Подальше от погоста с его сыростью.
Никто не отказывал.
Земли хватало.
Деревья не возражали.

49. Реформа

Время шло.
В стране сменилась власть.
Новые люди приехали в деревню,
с бумагами, печатями и мандатами.
— Так, — сказал старший, оглядывая сад.
— Масличная роща.
 
Частное владение?
— Общинное, — ответила Параня твёрдо.
— Сад принадлежит всем, кто за ним ухаживает.
— Общинной собственности больше нет.
 
По новому закону
— либо в колхоз, либо в совхоз.
Либо артель.
Но артель — это те же рабочие,
Только без земли в собственности.

Параня собрала своих.
К тому времени,
Вокруг сада жили шесть семей
— потомки Ольги, Лушки,
Ещё две вдовы с детьми,
Прибившиеся за последние годы.
— Будем думать, — сказала Параня.
— Закон есть закон.
Но сад — это сад.
 
Его нельзя поделить на паи,
Нельзя заставить плодоносить по плану.
Он либо растёт, либо нет.
Думали неделю.
Спорили, считали.
Выходило так:
 
Если вступать в колхоз,
Землю отберут,
Деревья запишут в общий фонд,
Масло пойдёт на трудодни.
Если отказываться,
Объявят кулаками, сошлют,
Сад вырубят или запустят.

Иван, старший сын Лушки,
Предложил третий путь:
— Мы напишем в губернию.
Скажем — сад опытный, научный.
Южный вид в северных широтах.
 
Пришлём образцы масла,
Описание, пусть пришлют учёного.
Если сад признают ценным для науки,
Его не тронут.
Так и сделали.
Параня диктовала, Иван писал.
Письмо ушло в город.

50. Учёный

Через два месяца приехал человек
— не старый, в очках, с портфелем, в сапогах,
Но городских, не деревенских.
Звали его Борис Львович.
 
Был он ботаник,
Специалист по масличным культурам,
Работал в институте растениеводства.
Он ходил по саду три дня.
 
Щупал листья, нюхал кору,
Записывал в блокнот, брал пробы земли.
Качал головой, цокал языком.
— Не понимаю,
— сказал он на третий день,
Сидя за столом у Парани,
И глядя в кружку с чаем.
 — Маслина европейская.
Olea europaea. Ареал (О'Нил. Ареал).

— Средиземноморье.
Минимальная зимняя температура
— минус десять,
И то при хорошем снеге.
У вас тут минус двадцать бывает,
И снега почти нет.
 
Как они выживают?
— Они не выживают,
— ответила Параня.
— Они растут.
— Но этого не может быть.
— Идите и посмотрите.
 
Двести двадцать четыре дерева.
Плодоносят. Дают масло.
Урожай — тридцать пудов с десятины.
Можете сами взвесить.

Борис Львович,
Ещё раз обошёл сад, на этот раз молча.
Остановился у первого дерева.
Оно было уже в пять обхватов, с дуплом,
В котором жили пчёлы, с корой,
Похожей на карту незнакомой страны.
Тронул трещину-шрам.

— Сколько ему?
— Сто с чем-то лет.
Может, больше.
Моя прабабка посадила.
— Ваша прабабка,
Привезла косточку,
Из Греции или Малой Азии?
— Нет. Из местной реки.
— Это невозможно.
 
Косточки не плавают по рекам.
— Эта — плавала.
И проросла.
Борис Львович,
Хотел что-то сказать, но не сказал.
 
Только записал в блокноте:
«Феномен.
Требует изучения.
Возможно, уникальный экотип,
С аномальной морозостойкостью».

51. Охранная грамота

Через полгода пришла бумага,
С гербом и печатью.
Сад объявлялся опытным участком,
Всесоюзного института растениеводства.
 
Изъятию не подлежал.
Деревья ставились на учёт.
Урожай распределялся так:
половина — государству, половина
— местным работникам.
 
Работниками записали всех,
Кто ухаживал за садом.
Колхоз скрежетал зубами,
Но спорить не мог,
— бумага была подписана в губернии,
А губерния ссылалась на Москву.
— Пронесло,
— сказал Иван.
 
— Это не пронесло, это сад себя отстоял,
— поправила Параня.
— Если бы не первое дерево, не его масло,
Никто бы не поехал сюда из города.
 
А теперь мы — научная ценность.
Учёные будут приезжать,
смотреть, писать статьи.
Привыкайте.

Учёные действительно приезжали
— то один, то двое, то целая группа.
Мерили, взвешивали, фотографировали.
Удивлялись.
Уезжали.
Сад давал данные,
Для трёх диссертаций.

52. Война

Потом началась война.
Она пришла издалека,
Но докатилась и сюда.
Мужчины ушли на фронт.
 
Первым — Иван.
За ним — его сыновья.
В саду остались женщины,
Дети и несколько стариков,
Которых не взяли по возрасту.
Лушка, уже совсем седая, сказала:
 
— Ничего. Справимся.
Не впервой.
— В прошлые разы не было войны,
— возразила Параня - младшая.
 — Война — это тоже разлив.
 
Поднимется — схлынет.
Главное — удержать корни.
Два года было трудно,
Но терпимо:
 
масло меняли на хлеб,
На соль, на керосин.
Деревья плодоносили как обычно,
Не спрашивая, кто идёт на Москву.
На третий год пришли немцы.
Они вошли в деревню в октябре
— мокрые, злые, голодные.
Увидели сад.
 
Удивились не меньше ботаников.
— Oliven? Hier? (Оливки? Здесь?)
— переспрашивали друг друга.
Офицер — молодой,
С тонкими губами — обошёл владения,
Потрогал ствол первого дерева,
Посмотрел на дупло с пчёлами, вынес решение:
 
— Масло — армии.
Дрова — тоже армии.
Деревья вырубить.
Топить нечем. Зима близко.

53. Параня и офицер

Параня-младшая встала перед офицером.
Ей было уже за пятьдесят,
Она была невысокая, сухая,
В ватнике и старом платке.
 
Но что-то в её лице,
Заставило офицера,
Не сразу оттолкнуть её.
— Эти деревья нельзя рубить,
— сказала она спокойно,
Как говорят очевидную вещь.
— Почему?
— Они умрут, но не сгорят.
 
Их древесина мокрая, маслянистая.
Она не даёт жару, только копоть.
Вы испортите печи.
— Тогда зачем они?
— Они дают масло.
 
Масло можно есть,
Лечить раны, заправлять лампы.
Оливковое масло,
Заживляет ожоги лучше всякой мази.
Ваш врач подтвердит.
Позовите врача.

Офицер задумался.
Врача позвали.
Врач — пожилой, уставший,
В очках на верёвочке
— подтвердил: оливковое масло
— ценный медицинский материал,
Особенно,при нехватке,
Нормальных медикаментов.
— Хорошо, — сказал офицер.

— Деревья оставить.
Масло — в лазарет.
Кто работает в саду — паёк.
Кто ворует масло — расстрел.
— Мы не воруем, — сказала
Параня.
— Мы просто собираем урожай.
Так сад спас себя во второй раз.

54. Похоронки

Зимой пришли похоронки.
Сразу три. Иван. Его старший сын.
И один из мужей прибившихся вдов.
Сад затих. Даже ветки не скрипели,
Будто деревья тоже скорбели.
Параня прочитала бумаги,
Сложила вчетверо, убрала в сундук,
И пошла работать.
 
— Стоять и плакать некогда,
— сказала она остальным.
— Плакать будем после.
Сейчас надо давить масло.
У нас обязательство перед лазаретом.
И они давили.
 
Масло шло в немецкий лазарет,
А оттуда — какими-то путями
— попадало и к нашим раненым,
Потому что война
— это не только линия фронта,
Но и тёмные тропки.
 
По которым женщины носят передачи.
Немецкий врач, тот самый, в очках,
Однажды вечером пришёл к Паране,
И положил на стол две банки сгущёнки.
— Для детей, — сказал тихо.
— За масло. Спасибо.
И ушёл в темноту, пока никто не видел.

55. После войны

Война кончилась.
Мужчины не вернулись.
В саду работали,
Одни женщины и подростки.
Вернулся только один
— младший сын Ивана, Павел.
Контуженый,
С обожжённой рукой, но живой.
 
Пришёл, сел под первым деревом и заплакал.
Первый раз за всю войну.
— Отец говорил: держись за сад,
— сказал он Прасковье.
 
— Сад — это то, что останется,
Когда нас не будет.
— Вот и держись, — ответила она.
— Деревья ждали тебя.
 Я ждала. Теперь работай.
Масло нужно всем.
 
Страна восстанавливается.
Павел работал.
С одной рукой управляться с прессом,
Было тяжело, но он приспособился.
Постепенно сад снова ожил.

56. Ещё один учёный

В 1950-х приехал новый ботаник
— уже не из Ленинграда, из Москвы.
Молодой, амбициозный,
С аспиранткой и фотоаппаратом.
— Невероятно! — восклицал он,
Бегая между деревьями.
 
— Вы понимаете,
Что это,единственная,
В мире масличная роща,
На такой широте?
— Понимаем,
— спокойно отвечала Параня.
— Живём тут.
— Это нужно сохранить,
Как памятник!
Как заповедник!
— Сохраним.
 
Мы всегда сохраняли.
— А кто посадил первое дерево?
— Сёстры.
— Какие сёстры?
Параня замялась.
Рассказывать легенды она не любила,
Но и врать не умела.

— Две женщины.
Очень давно.
Одна принесла косточку.
Вторая посадила.
Третья поливала.
Четвёртая растила.
Так и живём.
 
— Но кто они?
Имена? Фамилии?
— Имён никто не помнит.
Звали — сёстры.
Фамилий у них не было.
Учёный записал в блокноте:
 
«Сад основан, по устной традиции,
Двумя неизвестными женщинами-сёстрами,
В середине XIX века.
Род продолжает ухаживать за рощей.
Феномен требует дальнейшего изучения».
Так сёстры вошли в научную литературу.

57. Старая Параня уходит

Параня-младшая умерла в 1972 году,
в возрасте восьмидесяти семи лет.
До последнего дня она выходила в сад,
Подпирала палкой слабые ветки,
Ругала внуков за недобросовестный полив.

— Ты бы отдохнула,
— говорила ей дочь.
— Отдохну в земле.
Рядом с твоей прабабкой.
Место себе уже присмотрела.
Место было выбрано давно:
 
под первым деревом,
С южной стороны.
Там уже лежали,
Первая Параня и Дарья.
Теперь легла и третья.
Хоронили её всей деревней.
Народу пришло столько,
Что яблоку негде было упасть.
 
Старый священник,
Сам из ссыльных, отслужил панихиду,
Хотя и не знал,
Можно ли служить над некрещёной.
— Крещёная она, — сказала дочь.
— В реке крестилась.
Сама, своей волей.
 
Этого достаточно.
На могиле посадили молодую маслину
— черенок от первого дерева.
Она прижилась,
И через три года дала первые плоды.

58. Посторонние

После смерти Парани-младшей,
Сад начал меняться.
Сначала — понемногу.
Приезжие из райцентра,
Стали строить дачи,
Выше по течению реки.
 
Потом — больше.
Провели дорогу.
Появились туристы.
Кто-то прочитал в журнале
«Наука и жизнь»
Статью про северные маслины,
И приехал посмотреть.
 
Кто-то услышал местную легенду,
Про двух сестёр-утопленниц.
Кто-то просто гулял,
И наткнулся случайно.
Сад не был закрытым
— войти мог кто угодно.
И входили.
 
Ломали ветки, резали кору на память,
Разводили костры под деревьями.
Внуки Павла и Парани,
Смотрели на это с тревогой.
— Надо ставить забор,
— сказал один.
— Нельзя, — ответил другой.

 — Прабабка говорила: сад — общинный.
Если запрём, он перестанет быть собой.
— Тогда как охранять?
— Договариваться с людьми.
Рассказывать, показывать, объяснять.
Как Параня с немцами договаривалась.
 
Как мы с учёными договорились.
Сад сам себя защищает
— надо только ему немного помочь.
Поставили щиты с надписями:
«Памятник природы.
 
Охраняется государством.
Кострища запрещены.
Рубка веток запрещена».
Не очень помогало, но хоть что-то.

59. Последняя Калина

Глубокой осенью,
Когда сад стоял голый,
И река стала тёмной от холода,
Девочка лет двенадцати
— праправнучка Павла
— пошла за водой к заводи.

Старую заводь все обходили стороной:
там было тихо,
Темно и как-то неуютно даже в жару.
Но девочке было всё равно
— ей нужно было набрать воды,
Для полива последних саженцев.

У воды стояла женщина в зелёном.
Не старая и не молодая.
Босая.
Очень бледная.
Стояла и смотрела на сад.

— Здравствуйте, — сказала девочка.
— Вы откуда?
— Отсюда, — ответила женщина.
— Я тут давно живу.
— Я вас никогда не видела.
— Меня мало кто видит.
— А как вас зовут?
— Мавра.
Или просто — вода при саде.

Девочка вспомнила рассказы бабушки,
Но не испугалась.
— А вы правда утонули?
Тогда, давно?
— Правда.
— А почему не умерли?
— Меня сестра вытащила.
— А где сестра?
— В море.
Далеко.
 
Но иногда она присылает ветер.
Чувствуешь?
Солёный.
Это от неё.

Ветер действительно был солёным,
Хотя до моря было тысячу вёрст.
— Вы пришли попрощаться?
— спросила девочка.
— Нет.
Я пришла посмотреть,
Как уходит первое дерево.
— Оно умирает?
— Да.
Этой зимой.
 
У него дупло.
Пчёлы улетели.
Ветки сохнут.
Весной оно не проснётся.
— Что же делать?
— Ничего.
Пусть умирает.
Оно прожило больше ста лет.
Пора и честь знать.
 
— Жалко.
— Не жалко.
Из его косточки вырос целый сад.
Из сада выросли вы.
Это не конец.
Это — семена.

Женщина наклонилась,
Зачерпнула воды,
Плеснула себе в лицо,
И пошла в реку.
Не утонула
— просто ушла,
Как уходят по течению.

Девочка набрала воды,
И вернулась домой.
Родителям ничего не сказала.
Но с того дня,
Когда кто-то засорял родник,
Или ломал деревья,
Она говорила одно и то же:
 
— Там, у воды, стоит женщина.
Она всё видит.
Она помнит.
Не надо её расстраивать.
И странное дело — помогало.

60. Смерть первого дерева

Первое дерево умерло в феврале,
Когда ветер дул с севера три дня,
А мороз стоял такой,
Что птицы падали на лету.
Оно не рухнуло
— просто перестало дышать.
 
Стояло,
Чёрное на белом снегу, с дуплом,
Полным застывшей трухи,
С трещиной-шрамом,
Похожей на закрытый глаз.
Утром Александра
— та самая девочка,
Что говорила с Калиной у воды,
 
— вышла в сад и поняла: всё.
Дерева больше нет как живого.
Есть только ствол и память.
Собрались все.
Стояли молча.
Старики плакали.
Молодые хмурились,
Не понимая до конца, что уходит.
 
Александра тронула кору
— холодную, немую, уже чужую.
— Что делать со стволом?
— спросил её брат.
 
— Ничего,
— ответила она.
— Пусть стоит.
 — Оно же мёртвое.
— Мёртвое для себя.
Для нас — живое.
 
Пока стоит, сад помнит,
С чего начался.
Решили:
не пилить, не убирать.
Оставить как памятник.
 
К лету в дупле снова завелись пчёлы
— дикие, злые, ничьи.
Никто их не трогал.
Мёд с первого дерева не собирали
— оставляли саду.

61. Спор

Через месяц после смерти дерева,
Случился первый настоящий спор,
За всю историю сада.
Сергей, муж старшей внучки Павла,
Был человек приезжий, практичный.
Работал в райцентре,
Видел, как живут другие,
Хотел лучшего для семьи.

— Слушайте,
— сказал он за ужином.
Собралось человек пятнадцать,
в большом доме,
Том самом,
Где когда-то жила Параня-младшая.
— Сад — это, конечно, история и память.
Но мы живём сейчас.
Денег нет.
Масло продаём за копейки.
Туристов много, а толку
— грязь и мусор.
 
Предлагаю:
ставим нормальный забор,
Вход платный, строим киоск,
Продаём масло в сувенирных бутылках.
Экскурсии — по записи.
 
Деньги пойдут саду и нам.
Все будут в плюсе.
— Нельзя, — сказала Александра.
Она сидела в углу,
Чистила яблоко и до этого молчала.
— Почему нельзя?
Ты вообще кто такая, чтобы решать?
Тебе пятнадцать лет.
— Сад не мой.
И не твой.
И не наш.
 
Мы здесь — временно.
Деревья — надолго.
Если запрём сад,
Он перестанет быть тем, чем был.
Перестанет плодоносить.
— Чушь.
Деревьям всё равно,
Есть забор или нет.
 
— Деревьям — да.
Саду — нет.
Сергей хотел возразить,
Но заговорил дед Павел.
Ему было уже под восемьдесят.
Контузия давала о себе знать
— левая рука тряслась, глаз слезился.
Но голос был ясный.

— Я воевал, — сказал он.
— Видел, как города горят.
Как сады вырубают на дрова.
Этот сад я защищал не для того,
Чтобы внуки билеты продавали.
 
— Дед, никто не говорит,
Чтобы продавать сад.
Просто сделать его доходным.
— Он доходный.
Он даёт масло.
Даёт работу.
Даёт жизнь.
 
Чего тебе ещё?
— Хочу, чтобы дети в город поступили.
Чтобы дом перекрыть.
Чтобы не считать копейки до пенсии.
— Дети поступят.
Дом перекроем.
 
Но не забором, — отрезал Павел.
Спор длился до полуночи.
Разошлись, не решив ничего.
Но Александра запомнила этот разговор,
И много думала потом.
Сад менялся
 — и надо было найти,
способ меняться вместе с ним,
Не предавая сути.

62. Саженцы

Весной Александра сделала то,
Чего от неё никто не ожидал.
Она взяла,
Двадцать черенков от старого дерева
— от того самого, мёртвого,
Но ещё не рассыпавшегося,
— и посадила их вдоль реки,
Выше по течению,
Где земля была ничейная,
И каменистая.

— Зачем? — спросил брат.
— Там же глина,
Ничего не вырастет.
— Вырастет.
Маслина любит трудности.
— Но зачем так далеко?
Зачем ещё сад?
У нас есть этот.
 
— Этому саду сто с лишним лет.
А следующему — сто лет впереди.
Первому надо готовить смену при жизни,
А не когда уже поздно.

Половина черенков погибла в первый год
— засуха, кабаны, случайные козы.
Из оставшихся десяти прижились семь.
Через три года,
Они дали корни глубокие, до воды.
Через пять — первые плоды.

Так у старого сада,
Появился младший брат
— Верхний сад.
Ничейный, дикий, без ограды.
Каждый мог прийти,
Сорвать маслину, посадить свою.
И приходили.
И сажали.

63. Андрей

Александре исполнилось девятнадцать,
Когда в деревню приехал новый человек
— Андрей, гидролог из области,
Изучал реку, русло, грунтовые воды.

Ходил с приборами, мерил, записывал,
Ставил вешки на берегу.
В сад зашёл из любопытства.
Застрял на неделю.

— Вы понимаете,
— говорил он Александре,
Шагая между деревьями,
— что такого микроклимата,
Не должно здесь быть?
 
Пойма реки собирает тёплый воздух,
Склон южный отражает солнце,
А грунтовые воды,
Подогреваются,
Каким-то подземным источником.
 
В сумме — плюс пять градусов,
К средней температуре.
Это и держит маслины.
— Подземный источник?
— переспросила она.
 — Да.
Где-то глубоко.
Вода тёплая, минерализованная.
Возможно, даже термальная.
 
— Откуда она?
— Не знаю пока.
Надо бурить.
Бурить не стали
— денег не было,
Да и опасно:
 
повредишь корни, дерево погибнет.
Но Андрей остался в деревне.
Снял дом.
Женился на Александре.
И начал изучать сад,
Не как турист, а как часть семьи.

Именно он, много лет спустя,
Напишет главную работу,
О феномене северных маслин.
Но это будет потом.

64. Старый сад и новый

Верхний сад рос.
К тому времени,
как у Александры родился первый ребёнок,
Там было уже тридцать деревьев.
Молодые, но сильные.
 
Масло из них,
Получалось светлее и чуть горчило
— но это была приятная горчинка,
За которую потом приезжие гурманы,
стали платить втрое.

Старый сад тем временем старел.
Деревья-гиганты требовали ухода.
Некоторые болели.
Два пришлось спилить
— засохли, несмотря на все старания.
На их место посадили новые,
Но расти им было трудно:
 
старики забирали солнце и воду.
— Так всегда, — говорила Александра.
— Старое уступает место не сразу.
Цепляется.
 
Но молодым тоже надо жить.
Надо помогать и тем и этим.
Это стало правилом семьи:
ухаживать за старыми,
Пока они держатся,
И расчищать место молодым,
Когда старые уходят.
Ничего не выкорчёвывать с корнем.
Корни остаются — они держат землю.

65. Чужие снова рядом

В начале двухтысячных,
В деревню пришёл слух:
верховья реки,
Купил человек из города.
Богатый.
Хочет строить турбазу.

Слух подтвердился.
Приехали рабочие,
Начали рыть котлован под гостиницу
В пятистах метрах от Верхнего сада.
Выше по течению.
Андрей забил тревогу:
 
— Котлован перережет водоносный слой.
Уровень воды в реке упадёт.
Родник пересохнет.
Деревьям конец.
Александра пошла к застройщику.
 
Ей было за сорок
— невысокая, седеющая,
Но с тем же взглядом,
Что у Парани тогда,
Перед немецким офицером.
Разговор был долгим и трудным.
Застройщик не верил.
 
Показывал бумаги,
Разрешения, расчёты, экспертизы.
— У вас есть экспертиза?
 — спросил он.
— У меня есть сад,
— ответила она.
— Приезжайте.
Посмотрите сами.

Он приехал.
Андрей показал ему карты,
Геологические разрезы,
Данные за десять лет,
Фотографии деревьев зимой.
 
Объяснил про тёплый источник,
Про корни, которые достают до воды,
Про плюс пять градусов,
Которые держат всю экосистему.
Застройщик думал неделю.
 
Потом перенёс турбазу,
На полтора километра выше по реке,
За излучину,
Где воде сада ничего не грозило.
— Почему?
— спросил его помощник.
 
— Вы потеряли лучший вид.
— Потому что эти люди знают что-то,
Чего я не знаю,
— ответил он. —
И они не врут.
Проверил.
Они правда верят,
Что дерево важнее денег.
С такими лучше не ссориться.

66. Письмо

Однажды, разбирая старый сундук,
Александра нашла письмо.
Оно было написано карандашом,
На серой бумаге,
Сложено вчетверо,
Пожелтело, но читаемо.

«Дорогой Борис Львович.
Посылаю вам образцы масла,
И описание деревьев.
Сад находится в деревне Зимовье,
В пойме реки.
Деревьев 224.
Плодоносят с сентября по октябрь.
 
Масло холодного отжима.
Если признаете научную ценность,
Прошу защиты сада.
С уважением, Параня. 1927 год».
Рядом лежал ответ:
«Уважаемая Параня.
 
Сад представляет,
Исключительный интерес.
Ваша заявка принята.
Направляю сотрудника.
Сад будет взят,
Под охрану государства. Б.Л.»
Два листка.
Девять строчек.
 
А за ними — сто лет жизни.
Александра перечитала письмо трижды,
Положила обратно в сундук и пошла в сад.
Долго стояла под первым деревом
— вернее, под тем, что от него осталось:
 
сухой ствол с дуплом,
Обвитый плющом,
И диким виноградом.
В дупле жужжали пчёлы.
— Спасибо,
— сказала она негромко.
 
Дерево молчало,
Но ей показалось,
Что в ответ качнулась ветка
— хотя ветра не было,
И веток на мёртвом стволе,
Давно не осталось.

67. Суд

Иск пришёл в мае.
Некая фирма «АгроИнвест» требовала,
Признать сад бесхозным имуществом,
И передать в аренду,
На сорок девять лет.
У них был проект:
 
вырубить старые деревья,
Разбить интенсивный сад,
По итальянской технологии,
Урожайность — вчетверо выше,
Прибыль — по расчётам — миллионная.
Бумаги были оформлены грамотно.
Выяснилось,
Что юридически сад,
Не принадлежит никому.
 
Общинной земли нет в кадастре,
Заповедного статуса нет,
Деревья как объект,
Не зарегистрированы.
 
Сто лет люди жили и ухаживали,
А по документам — пустота.
Заседание назначили в райцентре.
От семьи поехали,
Александр (сын Александры),
Он двадцать три года учился на юриста,
В области и сама Александра.

Судья — женщина лет пятидесяти,
Усталая, с тяжёлым взглядом
— листала дело и хмурилась.
Представитель «АгроИнвеста»,
Молодой человек
В сером костюме,
Говорил чётко:
 
нормы, статьи,
Экономическая целесообразность,
Налоги в бюджет, рабочие места.
Александр встал.
Он подготовился:
 
поднял архивы,
Нашёл письмо,
Парани Борису Львовичу,
Нашёл ответ,
Нашёл документы 1928 года о том,
Что сад признан,
Объектом научного значения.
 
Копия была в областном музее.
— Сад существует сто тринадцать лет.
Деревья посажены до революции.
В советское время признаны охраняемыми.
У нас есть письма,
Есть акты,
Есть упоминания,
В научных работах.
 
Да, мы не оформили право собственности.
Но право владения у семьи есть
— фактическое, длящееся более века.
А по Гражданскому кодексу, статья 234,
Это основание для признания,
Права собственности,
В силу приобретательной давности.

Судья подняла голову.
Попросила показать документы.
Листала долго.
Потом спросила у истца:
 
— Вы знали об этих обстоятельствах?
— Нет, — сказал представитель.
— Тогда рекомендую отозвать иск.
Сад не бесхозный.
У него есть хозяева.
Исторические и фактические.
Иск отозвали через неделю.
 
Ещё через полгода семья оформила сад,
В общую долевую собственность.
Двадцать восемь человек
— потомки Парани и тех,
Кто пришёл позже.
Так сад перестал быть ничьим.

68. Отъезд

После суда стало ясно:
сад спасён, но люди уходят.
Молодёжь уезжает в город
— учиться, работать, жить.
 
В деревне осталось сорок дворов,
Из ста двадцати прежних.
Сад требует рук, а рук всё меньше.
Сын Александры, Александр,
Тот самый, что выиграл суд,
После процесса сказал матери:
 
— Я вернусь.
Дай только доучусь.
— Не надо возвращаться ради меня.
— Я не ради тебя.
Ради сада.
— Сад не обидится.
Сад — взрослый.
Он сто лет без нас жил и ещё проживёт.

Александр уехал в город,
Потом в столицу, потом за границу
— стажировка по аграрному праву.
Писал редко, звонил по праздникам.
Александра не жаловалась.
 
Работала в саду,
Собирала масло,
Вела учёт деревьев,
Спорила с властями,
Учила внуков,
Различать сорта по листу.

Но однажды ночью,
Сидя на крыльце старого дома,
Она сказала Андрею:
— Если дети не вернутся,
Сад умрёт,
Не от болезней и не от мороза.
Он умрёт от одиночества.


Андрей обнял её.
— Вернутся.
Не все, но кто-то вернётся.
— Откуда знаешь?
— Я вернулся же.
Андрей действительно остался.
Тридцать лет как приехал,
«на месяц» изучать грунтовые воды
— и никуда не уехал.

69. Дева

Младшая дочь Александры,
Дарья, родилась поздно,
Когда матери было сорок два.
Дети выросли и разъехались,
А эта осталась.

В пять лет она ушла в сад,
И не вернулась к ужину.
Искали всей деревней.
Нашли под старым деревом
— она спала, прижавшись к корню,
В руке маслина.

Александра хотела рассердиться,
Но увидела лицо дочери,
И промолчала.
Дарья росла странной.
Говорила мало,
Читала много,
В школе училась через раз
— не потому, что глупая,
А потому что,
Ей было неинтересно.
 
Она знала каждое дерево в саду.
Могла сказать,
Какое заболело раньше,
Чем это становилось заметно.
Собирала травы, варила мази,
Принимала роды у кошек и коз.
В деревне её звали Дева.
 
Не за чистоту,
А за то,
Что она,
Ни с кем не сходилась близко.
Друзей не имела.
Парней сторонилась.
 
Только сад, травы, книги.
Когда ей исполнилось семнадцать,
Она сказала матери:
— Я буду жить здесь.
— Я знаю,
 — ответила Александра.
— Не потому, что не могу уехать.
Я могу.
Я просто не хочу.
 
— Я знаю и это.
Дарья больше не объясняла.
Она стала той,
На кого можно оставить сад.
Спокойно, без обещаний и клятв.
Просто осталась.

70. Пожар

Август был сухим и ветреным.
Река обмелела.
Трава на склонах высохла до желтизны.
Кто-то бросил окурок у дороги
— и через час горел восточный склон.
Огонь шёл к саду.
 
Ветер гнал его прямо,
На верхнюю террасу,
Где росли молодые маслины,
И стоял дом с маслодавильней.
Деревня вышла вся.
Мужики с лопатами,
Бабы с вёдрами,
Дети таскали воду от реки.
 
Работали молча, без паники.
Знали: если сад загорится,
Его не остановить.
Дерево старое, сухое,
Маслянистое — вспыхнет как факел.

Дарья стояла на краю сада,
Смотрела на огонь.
К ней подбежал сосед:
— Уходи, сейчас подступит!
 — Не подступит, — сказала она.
И в этот момент ветер сменился.
 
Так бывает в предгорьях:
тяга с реки перебивает степной суховей.
Огонь, уже лизавший крайний ствол,
Дёрнулся, заколебался и пошёл вбок
— на пустошь, где гореть было нечему.
К утру пожар потушили.
 
Ни одно дерево не пострадало.
Дом уцелел.
Сосед потом говорил:
— Она стояла и смотрела.
Ветер её послушался.
Дарья, услышав это, усмехнулась:
 
— Я не ветер звала.
Я сад просила держаться.
— И он услышал?
— Он всегда слышит.
Просто не всегда мы слышим ответ.

71. Старое и новое

К сорока годам,
Дарья привела сад в порядок,
Которого не было давно.
Составила карту каждого дерева:
 
возраст, сорт,
Состояние, урожайность.
Завела журнал болезней и лечения.
Научилась прививать.
Восстановила три дерева,
Которые считались погибшими.
 
Вывела два новых сорта
— скрестила местную маслину,
С привозной, холодостойкой.
Получила дерево,
Которое плодоносило,
На две недели раньше,
И не боялось майских заморозков.

Брат Александр,
Вернувшийся к тому времени,
И работавший,
В районной администрации,
Предложил запатентовать сорт.
— Назови
«Дарья», — сказал он.
— Зачем?
— Чтобы было твоё имя.
 
— У меня уже есть имя.
А у дерева будет своё.
Сорт назвали «Зимовская ранняя».
Документы оформили,
Разослали в питомники.
 
Через пять лет,
Этот сорт сажали,
От Кубани до Воронежа.
Дарью это не волновало.
 
Она ходила по саду,
Трогала листья,
Проверяла кору и думала о том,
Как пережить следующую зиму.

72. Ночь перед сбором

Раз в году,
В конце сентября,
Накануне сбора урожая,
Дарья ночевала в саду.
 
Одна, без фонаря, без телефона.
Брала спальный мешок,
Котелок, хлеб, сыр, воду
— и уходила к дальним деревьям, туда,
Где шум реки перекрывал все звуки.
Никто не спрашивал зачем.
Знали: надо.

Она разводила маленький костерок,
Сидела, смотрела в темноту.
Деревья стояли вокруг
— огромные, тёмные, живые.
 
Некоторые помнили ещё Параню.
Некоторые были посажены,
Руками её матери.
Некоторые — её руками.

Где-то к полуночи,
Она начинала говорить.
Не молитву, не заговор.
Просто слова.
— Ну вот.
Год прошёл.
Пятое дерево болело,
Но выходили.
Двадцать третье,
Дало первый плод.
 
Белый налёт был в июне
— прошёл.
Масла выйдет больше,
Чем в прошлом году.
Люди придут завтра.
 
Будут собирать.
Ты держись ещё год.
Я тебя не брошу.
Сад слушал.
Ветки чуть покачивались,
Хотя ветра не было.
 
Может быть, птицы.
Может быть, нет.
Под утро она засыпала.
Просыпалась с солнцем,
Умывалась из реки, шла к дому
— и к полудню начинался сбор.
 
Весь день, до темноты,
Руки в масле, запах оливы,
Крики детей, смех,
Ворчание старух, песни.
Сад отдавал себя людям,
Люди принимали дар.
Так было сто лет.
Так будет ещё сто.