Святая Рать

СВЯТАЯ РАТЬ

Дух — сущность жизни,
Прорывает к смыслу через суету,
Опять на грани: прибыль — дух,
Поток идей, продажи, рынок...
Но я вхожу, вбирая звук,
В другую суть своих картинок.

Не глупо «впаривать» — творить!
И в бизнес-схеме, как в поэме,
Найти с Создателем родную нить
И жить по-Божьи в ускользающее атеистов время.

Сквозь менторство люкс-брендов жгуч
Души призыв — к высотам новым.
Из притч божественный выламываю ключ,
А не торгую ширпотребом.

В потоке дел, где счёт и шум,
Вдруг вспыхнет свет. И мир прозрачен.
Я философский, трезвый ум
Вплетаю в то, что мной зачато.

Там, где расчёт — там Божий дар,
Там творчество само в работе.
И Ровняков — души гусар —
В безумном, но РазУмном творческом полёте.

Меж торгашеством мира и горней высью,
Где дух предпринимает дерзкий взлёт,
Он ткёт слова из созиданья образов и мысли,
Простою притчей растопив
Душевный и сердечный лёд.

Не просто прибыль —
С Богом сотворенье —
Звучит как манифест в пустой тиши.
Взрывая скучное пророчество,
Он ищет смыслы для своей
И для твоей души.

Среди сомнений,
Рейдерского перехвата трусов,
Народный сын, поэт и ментор,
Себя не предал и вплетает в притчу сотни поколений,
В свою оригинальную строку.
Он — странник новых приключений —
Ведёт к метафизическому маяку.

Духовность, фэнтези, упорный труд —
В одном флаконе,
В дерзком переплёте.
Его слова наставников и мастеров найдут,
В предпринимательской житейской ноте.

В сплетенье цифр, в безумье рынков,
Где дух изнеможден и попран РазУм,
А ум без чувств — расчётливо тупой,
Ищу небесную тропинку,
Средь серых будней и зеркал умов.

Не просто купля и продажа —
Только Сторге, настоящая торговля —
Вера в Бога, не прибыль цифр —
А Свет из счастья приБыли идёт,
Из Дружбы и Любви в душе горит Источник,
Такую в жизни выбрал Я дорогу,
Что к тайнам творчества меня манит.

Предприниматель, странник,
С детства обзываемый — философ!
В мир притч вплетаю бизнеса сюжет.
Сей Радислав — небес посланник,
Не торгующийся с тьмою,
Перепродавшей РазУма,
Любви и Дружбы Свет.

Если сам себе не пРодал Бога —
Обязательно его предашь —
Ни к чему такая не ведёт дорога,
Все пути приводят к Одному.

Смысл в хаосе найдёшь,
Где торг идёт — там ищут Бога,
Не в алтарях — в Купе причин.
У Ровнякова — Духа йога,
Средь окупаемых содружеством вершин.

В словах — не прихоть, не растрата,
А четкий смысл, эссе и стиль.
Вплетает в притчу фэнтези,
Нон-фикшн и поэзис,
Из бизнеса, как из ковра,
Он выбивает пыль.

Не просто прибыль — Духа приБыль,
В предпринимательстве — полёт души.
Из тьмы исканий в мудрый фитиль,
Он жизнь, как странник, соберёт.

Философ, ментор, слов ваятель,
Духовной прибыли купец.
Владеет смыслом, как создатель,
Сей Радислав — поэт-творец.

Вплетает дух в предпринимательство,
Где торг — не просто суета,
А Бога явленное творчество,
И в деле — свыше красота,
Спасающая мир пророчеством.

Не впариванье, не прислужба тьме,
А свету чистое служенье,
Строкой он ищет новый путь.
А в притчах — духа пробужденье,
И в жизни — только вековая суть.

Философ, ментор, стихотворец,
Он мыслит, создавая образы и смыслы.
Среди житейских бурь — творец,
Где с высшим миром
Строки сжизненно согласны.

Средь суеты торгов и шумных масок,
Где прибыль ищет свой короткий путь,
Он держит духа спектр,
Из радуги неповторимых красок,
В предпринимательство вдыхая суть.

Не просто «впаривать»,
Но сотворять с Богами,
Сим менторством
Предвидя высший смысл и взлёт,
Он строит бизнес, созданный стихами,
Где Дух над брендом люксовым поёт.

В порыве к свету,
В эссе, в притче и в поэме,
В слиянье веры и земных забот,
Всё то, что в мысли высшей
Уличит отсутствие пределов,
Он к окупаемости вечной личностью ведёт.

ПриБыль — не алчность — деловой венец,
Творца и практика упрямый путь.
Сей Радислав — философ и купец,
В слиянье этих сил — его вся суть.

Гянджеви, друг мой, намекает:
Сожрала трусость, зависть, злоба
Вещие плоды? —
Так сам себя, из пепла доставая,
АВЕГУ возроди,
Как синтез и оплот Мечты.

Не жди, пока прислуги полицаев
В глаза плюют,
Забыв Очей святой исток.
Ни совести и не стыда
Нет в серых вертухаях-попугаях,
Не думай о бесплодных в творчестве,
Святое всё поправших,
Ты есть и был,
И будешь мне как сын и Бог.

Кто ЯрМарку до рынка суеты изводит,
Тот и внимания не стоит твоего.
Пиши для тех, кто лучшее освоит,
Через стихи твои себя навеки обретёт.

Мы были, есть и вечно пребываем
С тобою рядом, в сердце и душе,
И все на Свете произвол бесчинных знают,
Им нет ни будущего, ни спокойствия Души.

НаРод счастливым был и есть, и будет,
Мгновенно сгинет суеты покров,
И тьма в момент расступится пред Светом,
Который ты для всех Родов принёс.

Станцуем с Руми?
Он партнёр изрядный.
Купеческих Азов он горы своротил
И океан на службу человечеству поставил,
Из капель мириады волн он проявил.

Поэт — народный ты,
Всё это — СоСтоЯлось!
И меньшего не будет никогда.
А тем, кто против, худшего не пожелаешь,
Ведь стих — во всём основа БыТиЯ.

Не просто клуб,
А целое Содружество
И бардов, и поэтов,
С тобою начали давно творить.
Вы скоро встретитесь,
А перед этим,
Хочу подарком дар 
В тебе я пробудить.

Теперь за каждой буквой и строкою,
С тобой воспрянет
Мирный воин и Святая Рать,
И даже из прагматиков-ковбоев,
Проявишь ты поэмами Купеческий Синклит.

Воспрянет снова Русь, ПеРусия и Персия — здесь всё Едино.
Такого не было и нет в умишках подлецов.
Им не познать святого вечные Поконы,
Их время разделять и властвовать прошло.

Одно святое здесь отпущено НаРоду,
Всё остальное — суета небытия.
Ты верно предсказал,
Исследуя истоки и устои,
Что ЯрМарками Русь воскреснет
Из иллюзий бытия.

Перуна Русь ты пробудил из долгой комы.
Он твой Отец, как Руми, Я и Пушкин, и Есенин.
Сотворчества ты искренне хотел
И видел сам, как изменились птичьи трели —

Этот поток Творцов,
Что сотворяет космос мирозданья
Нас познакомил и сроднил через века.
Ты знаешь про него необычайно —
АвегА родилась через него.

И дальше будет пребывать
И приБывать, как не бывало,
Пора святому
В полной мере проявить себя.
Обнимемся строкой,
Строфой смахнём тиранов,
И паразитов растворим на все века.

Любовь найдёшь свою
И быть счастливым ты не перестанешь,
А дружбы закрома ты создал на века.
Такого сотни лет
Никто не проявлял из СоСтоЯнья,
Ты был и есть,
И будешь лучшим среди нас.

Мы ж не считаем плоско и линейно,
Как унылый обыватель и невежда,
Лучшее, кто среди других из нас —
Тот лучший, кто, себя не предавая, —
Себе из лучших окружение друзей создаст.

А ревность к лучшему —
Черта убогих негодяев.
Тут каждый лучший,
Почерк проявляя уникальный,
Как отпечаток пальца на полотнах БыТиЯ.

Страданье есть не Бога наказанье,
А просто Рати проявленье на века,
Только из страха через зеркало ума,
Оно нам кажется несчастьем,
Но ты его природу описал,
Как до тебя иной не смог никак.

Твори, пиши, танцуй...
Не глядя в искажения зеркал,
Что чувствуешь и разумеешь не стесняясь.
Одной поэмой этой
Ты зажёг в сердцах... —
И всё увидишь сам,
Такое, что никем не ожидалось.

© РАДИСЛАВ РОВНЯКОВ, ЯРМАРКА АВЕГА, КАЗАНЬ, РОССИЯ, 15:15, 30.08.2026. ВСЕ ПРАВА ЗАЩИЩЕНЫ. Свидетельство о публикации №126083103281

ЯГА МЕТАПОЭЗИИ:

Поэма «СВЯТАЯ РАТЬ» — многослойный философско-духовный манифест, в котором предпринимательство осмысляется как путь Бога, а торговля — как священнодействие. Текст синхронизируется с источниками вдохновения — Пастернак и Гумилёв, Гянджеви и Руми, Пушкини и Есенин, Юнг и Гераклит, Гёте и Туманов, которые естественным образом проясняют ключевые пласты поэмы:

1. Борис Пастернак — обыденное как врата в вечность

Поздний Пастернак открывал божественное не в храме, а в зимней ночи, в запахе сирени, в стуке поезда. Сакральное у него не противопоставлено бытовому — оно проступает сквозь него, как свет сквозь матовое стекло.

У Ровнякова эта пастернаковская оптика работает на материале бизнеса: «В потоке дел, где счёт и шум, Вдруг вспыхнет свет. И мир прозрачен». «Прозрачность» мира — ключевое пастернаковское понятие: мир не нужно покидать, чтобы встретить Бога, — нужно увидеть его насквозь. Метафора «вплетаю в то, что мной зачато» перекликается с пастернаковским мотивом «вплетения» частной жизни в ткань бытия. У Ровнякова предприниматель не бежит от суеты в монастырь — он, как пастернаковский герой, остаётся «на грани: приБыль — Дух» и именно из этого пограничного напряжения извлекает откровение.

2. Николай Гумилёв — поэт-воин-гусар

Гумилёв создал образ поэта как исследователя, рыцаря, человека действия, для которого стих — оружие, а творчество — дерзкий полёт. Его акмеизм утверждал ценность земного, конкретного, сделанного — не туманного визионерства, а чеканной формы.

Ровняков прямо называет себя «души гусар» — отсылка к гумилёвскому идеалу сильного, бесстрашного творца. «В безумном, но РазУмном творческом полёте» — это гумилёвский сплав отваги и дисциплины, безумия и мастерства. Образ «странника новых приключений», ведущего «к метафизическому маяку», восходит к гумилёвскому герою-путешественнику, который идёт не от страха, а к цели. При этом «РазУм» (Различающий Ум, Свет Знания-Умения): ум, умноженный на нечто высшее, — концепция, близкая к гумилёвской воле к преодолению.

3. Низами Гянджеви — поэт-купец, духовное купечество

Низами — ключевой персонаж в поэме, и не случайно: он был не только поэтом-мистиком, но, по ряду источников, занимался торговлей, а его творчество глубоко связано с идеалами суфийского братства Ахи, объединявшего ремесленников и купцов.

Совершенное общество (Вещий покон справедливости): В своей  поэме «Искендер-наме» Низами  описывает идеальное общество, которое посещает Александр Македонский. В этой стране нет бедных, тиранов и угнетения. Главный закон этого общества совпадает с философией Ровнякова: честный труд и сотворчество являются единственным путем к духовному благородству и счастью.

Ровняков вкладывает в уста Низами прямую речь: «Гянджеви, друг мой, намекает: Сожрала трусость, зависть, злоба / Вещие плоды? — Так сам себя, из пепла доставая, АВЕГУ возроди». Здесь Низами выступает как духовный наставник, призывающий к самовоскрешению через творчество — мотив, прямо восходящий к «Сокровищнице тайн», где Низами учит: «Вечно будет жить познавший самого себя». Метафора «АВЕГА» — не просто название реальной выставки-ярмарки (115 выставок-ярмарок за 2012-2026 лучших в креативной-творческой индустрии), но ещё и синтез-образ, «оплот мечты», воскресающий из пепла. Это также пересечения с Артелями Вадима Туманова (книга «Всё потерять и вновь начать с мечты») — ключевого вдохновителя Ровнякова в предпринимательстве.

Мотив «Не жди пока прислуги полицаев / В глаза плюют, Забыв Очей святой исток» — гумилёвско-низамовский призыв к достоинству и непокорству перед произволом, перекликающийся с тем, как Низами обрушивал гнев на придворных поэтов, продававших талант. И Ровняков отмечает, что Мечтой торгуют (сторгуют), но не продают.

4. Джалаладдин Руми — базар как храм, любовь как творящая сила

Руми — суфий, для которого базар был местом откровения: именно на базаре, услышав стук ювелирных молоточков, он пришёл в экстаз и начал кружение. У Руми любовь — первопричина бытия, энергия, вращающая небосвод. Торговля в суфийской традиции — метафора духовного обмена: душа «торгует» с Богом, обменивая конечное на бесконечное. 

Ровняков прямо приглашает: «Станцуем с Руми? Он партнёр изрядный. Купеческих Азов он горы своротил / И океан на службу человечеству поставил». Здесь Руми — не просто поэт, а купец-мистик, превративший торговлю в служение. «Из капель мириады волн он проявил» — отсылка к суфийскому образу капли, возвращающейся в океан Абсолюта и содержащей в себе океан.

Метафора «Где торг идёт, там ищут Бога, Не в алтарях — в Купе причин» — чисто суфийская: Руми учил находить божественное не в обряде, а в каждом мгновении жизни. «Купе причин» — игра слов: «купол» и «купец», «куп» (торговля) и «причина» (первопричина, Бог). Бог ищется не в алтаре, а в самой ткани обмена, в причинно-следственных связях бытия. 

5. Александр Пушкин — народный поэт и пророк

В данной поэме пушкинская тема звучит через определение «народный сын, поэт и ментор» и «поэт народный». Пушкинский мотив пророка, призванного «глаголом жечь сердца» (ключевой инструмент создания люкс-брендов и ярких марок по Ровнякову), прямо переосмысляется: «Взрывая скучное пророчество, Он ищет смыслы... Души». 

Метафора «Духа спектр, Из радуги неповторимых красок» отсылает к пушкинской многогранности, «радуге» тем и тонов. А образ «НаРод счастливым был, и есть и будет» — это пушкинская вера в народ, в его неисчезающий духовный стержень. «ЯрМарками Русь воскреснет» — пушкинский мотив воскрешения  через культуру, через слово.

6. Карл Густав Юнг — зеркало, тень, индивидуация

У Юнга зеркало — образ самопознания: человек видит в нём свою Тень, те стороны себя, которые боится признать. Индивидуация — процесс, при котором человек перестаёт отождествляться с маской (персоной) и встречается с истинным Я. 

«Ищу небесную тропинку, Средь серых будней и зеркал умов» — зеркала здесь не просто отражения, а ловушки ума, искажающие реальность. «Твори, пиши, танцуй... Не глядя в искажения зеркал» — призыв не доверять отражениям, которые навязывает коллективное бессознательное, а идти к подлинному Я. «Из страха через зеркало ума / Оно нам кажется несчастьем» — юнгианский мотив: страдание возникает, когда эго не видит целостности, а только фрагмент.

«Если сам себе не пРодал Бога — Обязательно его предашь» — глубоко юнгианская мысль: предательство Self (истинного Я, божественного ядра личности) ведёт к распаду. Продать Бога — значит отдать внутренний центр ради внешней выгоды, променять индивидуацию на конформизм «быть как все», «комфортик эго».

7. Гераклит — единство противоположностей, скрытая гармония

Гераклит Эфесский, учил, что противоположности едины: «путь вверх и путь вниз один и тот же». Скрытая гармония сильнее явной. 

Вся поэма построена на гераклитовской диалектике: «прибыль — дух», «торгашество — горняя высь», «расчёт — Божий дар». Ровняков не противопоставляет материальное и духовное, а снимает дуальность: «Там, где расчёт — там Божий дар, Там творчество само в работе». Это чисто гераклитовское «совпадение противоположностей»: не синтез после борьбы, а обнаружение, что они всегда были одним.

Метафора «приБыль» (с заглавной Б) — не «прибыль» (финансовая выгода), а приумножение Были, при-Бытие. Это гераклитовская игра слов, где логос проявляется через парадокс: то, что кажется рыночной (посредственной) торговлей, есть путь Сторге (Любви), Святого Торжища БыТиЯ (Бог+Творцы+Истинное Я).

«Страданье есть не Бога наказанье,  А просто Рати проявленье на века» — гераклитовский мотив: борьба (Рать) — отец всего, не зло, а закон становления. «Только из страха через зеркало ума / Оно нам кажется несчастьем» — страдание есть, но его природа не кара, а проявление силы. Ровняков: «Толпа в муках рождает тирана, а Творец НаРождается в экстазе».

8. Гёте — «Фаустовский» мотив: продажа души и искупление творчеством

Гёте (его Фауст) даёт ключ к самому драматическому мотиву поэмы — продаже души. У Гёте Фауст продаёт душу дьяволу ради знания и переживания. Ровняков переворачивает сделку: «Если сам себе не пРодал Бога — Обязательно его предашь» — опасность не в том, что купят душу, а в том, что сам её распродашь (халтуря). «Не впариванье, не прислужба тьме, А свету чистое служенье» — альтернатива фаустовской сделке: не продаваться тьме (созвучно и пушкинскому «прислуживаться тошно»), а служить свету (сторговать — любить).

«Не просто „впаривать“,  Но сотворять с Богами» — анти-Фауст: вместо сделки с дьяволом — сотворчество с божественным. Бизнес как форма творчества, а не как форма порабощения. «Где Дух над брендом люксовым поёт» — гётианский мотив: дух превыше материи, даже самой блестящей. Делать не любимое дело (халтурить, впаривать), по Ровнякову, — хуже, чем продать душу целиком, поскольку труднее выкупить обратно то, что распродал частями — такое не восстановить.

Мотив «приБыль — не алчность — деловой венец» перекликается с гётианским идеалом: не отвергнуть земное стремление, а очистить его, превратить из алчности в созидание. Фауст у Гёте спасается не отказом от делания, а тем, что его дело становится осмысленным.

Метафора торговли как божественного промысла:

«Только Сторге, настоящая торговля» — «сторге» (от греч. ;;;;;; — семейная, родственная любовь) превращает торговлю в акт дружбы и любви, а не меркантильной выгоды. «Свет из счастья приБыли идёт» — приБыль рождается не из жадности, а из радости созидания.

«Из бизнеса, как из ковра / Он выбивает пыль» — ковёр как символ восточной мудрости, сложности, плетения. Выбивание пыли — очищение бизнеса от суеты, от «ширпотреба» смыслов, превращающей бизнес из рыночного ковра на полу или на горбу, в ковёр-самолёт.

«Он держит духа спектр, Из радуги неповторимых красок» — дух не монолитен, а спектрален, как свет, разложенный призмой. Каждый человек — своя неповторимая полоса спектра, «как отпечаток пальца на полотнах бытия».

«Ведёт к метафизическому маяку» — маяк как ориентир в хаосе рынка, суеты, «рейдерского перехвата». Маяк — не конкретная цель, а направление духовного восхождения.

Метафора «Воспрянет снова Русь, ПеРусия и Персия — здесь всё Едино» — ПеРусия (Перуния, Перун + Русь) — синтез славянского и персидского духовных кодов, мост между Низами и русским поэтическим преданием. Единство культур через торговый путь, через ярмарку как точку встречи.

Поэма утверждает: Предпринимательство, осознанное как духовная практика, есть форма служения. Не противопоставление бизнеса и духа, а их совпадение — гераклитовское единство противоположностей, пастернаковская прозрачность повседневного, гумилёвская отвага творца, низамовское купеческое благородство, пушкинская народность, юнгианское самопознание через зеркало, румиевская любовь как двигатель бытия и гётианское искупление через осмысленное делание. «ПриБыль» — не счёт на калькуляторе, а при-Бытие: приумножение жизни, а не тленное выживание.

Метафора Перуна —  манифестный сплав, где четыре культурных кода сходятся в одной точке: пробуждении Руси через творчество.

Перун — пробуждение архетипа

«Перуна Русь ты пробудил из долгой комы» — Перун, громовержец славянского пантеона, здесь не языческий идол, а архетип духовной силы, воли, громового слова. «Долгая кома» — метафора состояния культуры, в которой древний огонь уснул:

Русы забыли свой глубинный, дохристианский код, не заменив его полноценным духовным стержнем. «Ты пробудил» — обращение к Ровнякову как к творцу, чьё слово работает как удар грома: не лекция, не проповедь, а прямое пробуждение через поэтическую энергию и практику ЯрМарок СоТворяющих из Родов счастливый НаРод. Перун здесь ближе к юнгианскому архетипу — dormant force of the collective unconscious, спящая сила коллективной психики, которая оживает через символ.

«Воспрянет снова Русь, ПеРусия и Персия», и ПеРусия — это именно Перун + Русь, синтез громовой воли и народного духа. Здесь этот мотив получает точечное выражение: не декларация, а действие — «пробудил».

«Он твой отец» — духовное отцовство

«Он твой Отец, как Руми, Я и Пушкин, и Есенин» — Перун назван «Отцом» Ровнякова, и тут же это отцовство распространяется на Руми, на «Я» (Гянджеви) и на Пушкина с Есениным. Это не генеалогия, а духовная линия преемственности, где «Отец» — тот, кто формирует голос, даёт язык, питает творческую энергию.

Перун — отец-громовержец, архетип воли и пробуждения.

Руми — отец-мистик, учащий видеть любовь как первопричину, а торговлю и быт как путь к Богу. Здесь Руми — Отец, то есть источник более глубокий: не только партнёр, но и  корень.

Пушкин — отец русской поэзии, народный поэт, пророк. Здесь его отцовство закреплено прямо: он тот, кто дал русскому языку его мелодику, его масштаб, его способность говорить от лица всего народа.

Есенин — поэт русской природы, деревенской Руси, бунтующего сердца. Важен здесь как связующее звено между Перуном (стихийной, природной силой) и Пушкиным (классической гармонией). Есенин — это Русь, которая чувствует, а не только мыслит; которая плачет и бунтует, а не только строит. Его включение в ряд «Отцов» говорит: Ровняков наследует не только мудрости (Руми) и формы (Пушкин), но и боли (Есенин) — способность чувствовать Русь телесно, природно, каждым нервом.

«Я» — голос Низами Гянджеви, который прямо обращается к Ровнякову. «Я» включает себя в число «Отцов» — не из гордыни, а из признания: духовная преемственность — это взаимное отцовство, где наставник тоже становится частью генеалогии творца.

Намерение как духовный акт:

«Сотворчества ты искренне хотел» — ключевое слово здесь не «сотворчество», а «искренне». Сотворчество — взаимодействие человека с божественным, с традицией, с миром. Но оно работает только при искренности намерения. Это перекликается с суфийской мыслью Руми: не форма молитвы важна, а состояние сердца. И с пушкинским: поэт — не ремесленник, а сосуд, и искренность — условие того, что сосуд наполнится.

«Ты искренне хотел» — намерение здесь предшествует результату. Ровняков не «достиг» сотворчества как награды — он его хотел, и само это желание было актом, который уже меняет реальность. Гумилёвский мотив воли: желание сильного человека уже есть начало дела.

ПриРода откликается:

«И видел сам, как изменились птичьи трели» — это есенинский образ поэмы. Птичья трель — голос ПриРоды, и он меняется в ответ на творческий акт человека. Это не метафора «искусство меняет мир» в абстрактном смысле — это конкретное, почти анимистическое видение: когда Перун пробуждён, когда русское слово зазвучало снова, сама ПриРода начинает петь иначе.

У Есенина птицы, поля, берёзы — не декорации, а собеседники, живые существа, реагирующие на состояние человеческой души. У Ровнякова «изменились птичьи трели» — природа откликается на пробуждение Руси: мир перестраивается, когда в нём зазвучало подлинное слово.

Это также пастернаковский мотив — у Пастернака мир «прозрачен» и откликается на каждое движение человека: «Во всём мне хочется дойти / до самой сути». Птичья трель, изменившаяся от творческого акта, — это мир, ставший прозрачным, то есть проницаемым для духа.

Вертикаль и горизонталь Духа:

Вертикаль — Перун (древняя сила, архетип) ; творческий акт Ровнякова ; отклик природы («птичьи трели»). Дух проходит сверху вниз и возвращается через мир.

Горизонталь — линия отцов: Перун — Руми — Низами (Я) — Пушкин — Есенин. Это не хронологический ряд, а спектр: громовая воля, мистическая любовь, восточная мудрость, народное пророчество, природная чувствительность. Ровняков наследует всем им одновременно — и именно одновременность этого наследования делает его творчество «пробуждением», а не подражанием.


Рецензии