Периферийнее того, что видят все

Нынешней зимой, дождливым вечером,
непролазным декабрьским вечером мы одни
и я веду тебя в районы старого Парижа побродить,
послушать шум улиц, отличающихся неподвижностью
совершенной, где за тяжелыми шторами медленно темнеет серебро –
это не крикливый блеск только что сколоченного состояния,
а слияние привычки и безразличия к тому, что другие называют роскошью
затем, чтобы посмотреть, как луна серебрит скаты крыш –
эта особа не из приличного общества
и чего только она не видела, пойдем, пойдем,
полная, красная, привычная, смиренная в беспредельной нищете,
когда они выпьют с солнцем, то дерутся.
Здесь молодость продолжается за положенными ей пределами,
хотя отнюдь не светские манеры у горожан, твои советские
книжки печатали такое и называли романами девятнадцатого века простецкими.
Но здесь свершалось таинство, первые желания и боязливые надежды влюбленных
становились явью, намокания под дождем, бег первого свидания.
Золотистых серповидных ломтиков картофеля
в промасленный кулек ссыпания
под тусклый оружейный блеск буков, окаймляющих Сену.
Словно смуглых ангелов глядящих из темноты при свете коптящих ламп из ювелирной лавки
силуэты, взбурляющих в венах пену.
На моем воротнике июньская клубника с зелеными хвостиками
за грязными стеклами кажущаяся как следы твоих поцелуев,
что здесь может быть интересного, но тот, кто понимает в подобных безделушках
периферийнее того, что видят все, непрерывные волны страсти накатывающие,
выловленные из кипящего жира ломтики картофелин отброшенных
видит, и как капает масло на рубашку,
как облизываются пальцы, тонких запястий неуспокоенных косточки беззащитные,
а слова неприличные, любви ему просить или спасения решает тело.
Но ноги уже ставит в пятую позицию вечный
балетмейстер – холод,
и не остается другого выхода, кроме как согреваться в объятиях друг друга
бесстыднее луны, равнодушнее к вранью и варенью, трогать зоны интимные, терпеливые
и со всеми, кто не он, непримиримые.