Наволжиться не успели на 7 круге Данте

Сначала ссыхается нёбо. В гортани першит от песка.
Слепота принимает структуру кипящей породы.
Тот, кто к этой воронке спускался, не зная броска,
осознает предел, потеряв горизонты и годы.
Ибо там, где багровый поток вымывает свой шлюз,
оставляя от грешников лишь углеродные пятна,
даже влажный эпитет на вкус - как отравленный груз,
и любая мольба возвращается пеплом обратно.
Наволжиться не успели на 7 круге Данте. Скулит
пересохший язык, собирая гранитную крошку.
Тот, кто жаждой убит, будет заживо здесь перешит
в омертвевшую, жесткую, чуждую плоти обложку.

В этих мертвых чащобах не сыщешь листвы. Гладкий ствол
покрывается коркой, скрывая под нею изъяны.
Если ветку надломишь - услышишь не стон, а раскол,
и сочатся смолой застарелые, рваные раны.
Мы вросли в этот шлак. В этот твердый, спекаемый грунт.
Мы корнями вцепились в его вековую нелепость.
Никакой акустики нет, чтоб озвучить наш бунт,
только сухость внутри, перешедшая в жесткую крепость.
Запоздалый инстинкт - умолять о глотке из ручья,
вспоминать, как теченье гасило незримое пламя.
В эпицентре распада, где всякая участь - ничья,
эта волчья иссушенность бьется над нами, как знамя.

Но однажды, когда ты привыкнешь к расплавленной мгле,
наблюдая, как струпья золы покрывают предплечья,
кто-то сжалится там, на оставленной нами земле,
и прольет каплю влаги - как весть из живого наречья.
Она ляжет на лоб. Но иссохшая, мертвая ткань
не вберет ни микрона. Отторгнет сырую свободу.
И ты вдруг осознаешь, смотря в эту красную рань:
наказание - в том, чтобы чувствовать чистую воду.
Не в кипящей реке и не в пытках сокрыт абсолют.
Страшный суд состоит не в огне и не в узости створа,
а в физической немочи выпить, когда подают
полный ковш родникового, льющегося приговора.