Ее август

Август.

Жара держится даже вечером.

Кирпичный дом
за день набрал столько тепла,
что стены будто не собираются
его отдавать.

На кухне пар.

На плите рассол.

Она в лёгком коротком халатике,
шлёпанцы на босу ногу,
волосы собраны наверх.

Под халатиком
по спине течёт пот -
от шеи,
по позвоночнику,
ниже.

Она чувствует каждую каплю,
но вытирать некогда.

Укроп.

Чеснок.

Кориандр.

Перец горошком.

Гвоздика.

Листья смородины.

Хрен.

Уксус.

Горячий рассол.

Запах становится таким густым,
что кажется -
ещё немного,
и его можно будет
снять с воздуха рукой.

Голова слегка кружится.

От жары.

От пара.

От специй.

От августа.

Она берёт банку.

Огурцы.

Чеснок.

Укроп.

Перец.

Кориандр.

Всё плотно,
как положено.

Кипяток.

Подождать.

Слить.

Рассол.

Закатать.

Металл щёлкает.

Она берёт горячую банку
обеими руками,
переворачивает
крышкой вниз
и ставит на стол.

Тыльной стороной ладони
вытирает лоб.

Следующая.

Ещё одна.

Потом ещё.

На столе
выстраивается целая батарея
перевёрнутых банок.

Она поправляет одну,
передвигает другую,
вытирает ладонь о полотенце.

И снова к плите.

Так проходит её август.

Не тот,
из календаря.

Настоящий.

С запахом укропа,
горячего стекла,
пота
и чеснока,
который потом ещё долго
останется на пальцах.

Ей давно не двадцать.



Она уже знает,
что ей нужно.

Не объяснять.

Не обещать.

Не изображать
равнодушие.

Она знает,
как хочется,
когда хочется.

Знает,
что желание
не заканчивается
вместе с молодостью.

Иногда оно просто
перестаёт нуждаться
в разрешении.

Ей хочется,
чтобы вечером
кто-нибудь подошёл сзади.

Обнял.

Положил ладонь
на талию.

Чтобы можно было
на минуту перестать
быть той,
которая всё решает.

Не матерью.

Не дочерью.

Не хозяйкой дома.

Женщиной.

Просто женщиной.

И она не считает,
что должна за это
перед кем-то оправдываться.

Даже перед собой.

За окном
огород.

Помидоры.

Огурцы.

Земля,
которая к вечеру
становится почти чёрной.

Завтра рынок.

Что-то продать.

Что-то купить.

Вернуться.

Снова банки.

Снова огород.

Снова дом.

Родители на другой улице.

К ним надо зайти.

Проверить.

Помочь.

Принести.

Потом ещё раз.

Потому что теперь
она спрашивает:

-Ты таблетки выпил?

А когда-то
этим голосом
спрашивали её.

Дочери выросли.

У каждой своя жизнь.

Своя дверь.

Своя кухня.

Своя жизнь.

Иногда звонят.

Рассказывают что-нибудь.

Она слушает.

Иногда смеётся.

Иногда молчит после разговора
чуть дольше,чем нужно.

Она помнит их первую любовь.

Как однажды
дочь вошла в комнату
и ничего ещё не сказала,

а мать уже всё поняла
по одному лицу.

Просто жизнь
не спрашивает,
готова ли ты
к следующей её версии.

А он...

У него тоже август.

Своя жара.

Своя семья.

Свои стены,
которые к вечеру
отдают накопленное солнце.

Свои дела.

Свои люди.

Наверное,
он тоже сейчас
чем-то занят.

Она не знает чем.

И не спрашивает.

Не хочет ломать
ничью жизнь.

Не хочет
никого винить.

Ни его.

Ни себя.

Так получилось.

Так сложилось.

У каждого
свой август.

И всё же иногда
он оказывается здесь -

между банкой
и закаточной машинкой,

между запахом чеснока
и горячим рассолом,

между двумя обычными
движениями руки.

Она на секунду
останавливается.

Закрывает глаза.

И представляет его рядом.

Без разговоров.

Просто рядом.

Ладонь на талии.

Тёплое плечо.

Чужое дыхание
совсем близко.

И этого хватает,
чтобы вдруг
вспомнить:

она всё ещё живая.

Всё ещё женщина.

Не девочка.

Не двадцатилетняя.

Та,
которая уже многое знает
и поэтому
не просит у жизни невозможного.

Но всё ещё хочет
тепла.

Прикосновения.

Ночи,
о которой взрослые
почему-то предпочитают
не говорить вслух.

Она открывает глаза.

Его нет.

На столе
остывают банки.

На плите
медленно остывает рассол.

В кухне всё ещё
пахнет укропом,
чесноком,
кориандром,
перцем,
гвоздикой.

И августом.

Она берёт следующую банку.

Переворачивает.

Ставит рядом
с остальными.

Вытирает тыльной стороной ладони
влажный лоб.

И продолжает.