Он боготворил своего Отца изза это Отец распял его

 
Прошлой осенью, приехав в Армению, я купил четырёх гусей. Вот уже несколько лет с каждым приездом я планирую завести эту птицу. Крупной холмогорской достать не получилось, и я приобрёл птицу рейнской породы. Договорившись о цене, я попросил хозяйку, чтобы она выбрала из стаи трёх самок и одного самца. Женщина загнала птиц в сарай, и я начал выбирать здоровых на вид особей, у которых хозяйка пыталась определить пол. Она как-то неуклюже возилась с ними, ссылаясь на то, что лучше всего пол гусей определяется утром, когда они ещё голодные.  Держа птицу за лапы, хозяйка опрокидывала её на спину, потом становилась ногами на крылья чтобы зафиксировать неподвижность, и каким-то образом надавливала на крестец. С определением пола мы провозились, наверное, около получаса и в итоге я купил трёх чисто белых и одного с чёрным пятнышком на шее, которого она определила, как самца. Размером он был немного меньше остальных. Этот гусак с чёрным пятнышком на шее, за те семь месяцев, что прожил у нас, так не сдружился с остальными. Они не дрались, всегда паслись и ночевали вместе, только он всё как-то держался в стороне. Мама говорила он моложе их и поэтому особняком ходит. В начале февраля стало ясно – прошлая хозяйка этих гусей ошиблась. Из трёх белых, что были проданы, как самки выявился гусак. Молодой самец покрывал то одну, то другую из оставшихся двух белых самок, а с чёрным пятнышком на шее так и ходил без определения статуса.
 
*********
 
- Мама?
Она сидела на краю старого дивана с опущенной головой, сложив руки крестом на коленях. Мы оказались в доме, оставленном в Баку. Гостиная была такой же, как в моё детство. Сквозь полумрак в комнате от старой краски на полу вырисовывались всевозможные узоры. В большом зале мы не снимали обувь. В доме всегда было много людей. Я помню, как она мыла этот пол, поливая кипятком скобля ножом голую древесину. Посреди этой комнаты стоял круглый стол. Сейчас его не было. Коленкор на нём местами был изрезан ножом и почти вес исписан чернилами. Во время домашних занятий мы рисовали на нём, каждый в свою очередь, и мама не успевала покупать новый. В большом двухэтажном доме из пяти комнат, это была самая жилая – она служила нам залом, гостиной, спальней, и детской одновременно. Никто не хотел уходить отсюда; часто вечер заканчивался тем, что мы просто засыпали на старом диване, и мама с бабушкой растаскивали нас по кроватям. Старый комод, сейчас он в моей спальне в Армении, может быть, я отдам его на реставрацию. Тогда, двадцать четыре года назад, на нём стоял уродливый советский телевизор, а над ним висел крест с распятым Иисусом.
- Мама, зачем ты здесь? И почему так темно?
 
 
****
 
Я стоял у входа в большую комнату, где резвилось наше детство.
Справа от меня, у окна стояла небольшая чугунная печь. Она была отлита из двух узорных половинок, скреплённых между собой болтами. Печь отапливалась природным газом. Она имела вертикальную форму и была похожа на табурет. Там, где в местах скрепления осыпалась асбестовая прокладка, пламя отбрасывала в комнату танцующие под гул конфорки удивительные блики…  Старший брат любил запекать на этой печке картошку нарезая тонкими ломтиками. А когда мама покупала тушки австралийских кроликов, мы с братом жарили на ней маленькие кроличьи почки. Мама не была слишком строгой, и в этом доме с ней было уютно. Эта печь, как и тогда в моём детстве, стояла справа от входа и вот оттуда, с её стороны, раздался гогот гусыни…
Мама посмотрела на меня, и словно боясь нарушить тишину мерным голосом сказала.
— Гусыня скоро начнёт нестись, ей надо немного отогреться.
Я ничего не ответил маме. Гусыня, гогоча направилась в комнату бабушки, и я молча последовал за птицей.
Вместо кровати у Калепсии была ничем не застеленная восточная тахта. Она лежала на ней и тяжело стонала. После смерти Калепсия часто приходила ко мне, говорила со мной наставлениями, или укоряла, но в её голосе всегда была надежда. Я никогда не видел её в таком состоянии. Бабушка была верой сильным человеком. Она и сейчас подобно ангелу хранит мою жизнь.
-  Бабо. Бабо, что с тобой?
- Ничего сынок, просто устала.
Впервые Калепсия не хотела говорить со мной. Я разминал ей пальцы рук, целовал лоб и щёки, а она глядела в пустоту и причитала: «Вах, сынок, ничего, я просто устала, иди.». Она не сказала мне, не ответила причину нашей встречи и ждала, когда я уйду.
- Бабо, Бабо, тебе плохо?
- Нет, сынок, нет. Я устала, уходи.
Я оставил Калепсию, и у порога в её спальню встретился с ним. Он стоял у входа и подслушивал наш разговор. Он посмотрел на меня, съёжился, как в чём-то провинившийся ребенок и отвернулся. Вместо лица у него была пустота, но я знал, что это он, её сын – мой отец.
 
****
 
В то утро мы проснулись, как всегда рано. Я осторожно пытался понять, что произошло во сне. Февраль всё ещё не хотел униматься. Печь буржуйка давно погасла, а сушенные лепешки из коровьего навоза от которых много дыма и мало тепла, закончились. Дрова в Армении дорого стоят и ими мы согревали первый жилой этаж. В араратской долине зима бывает только ночью. Она приходит с закатом и уже к десяти – одиннадцати утра, лишь там, куда не могут пробиться солнечные лучи, островки с инеем напоминают о ней. В течении дня солнце прогревает долину так сильно, что кажется вот-вот набухнут почки на деревьях. Мама и моя средняя сестра Ира уже двадцатую зиму переносят в подвале огромного, но не достроенного дома. А я год от года, когда приезжаю с России.
Мама проснулась с плохим настроением. Обычно она начинает суетиться вокруг нас словно мы ещё маленькие дети, а сегодня была какой-то рассеянной.
С годами мама становилась, как покойная бабушка Калепсия, сколько её не проси, всё равно, подкрадётся к тебе, когда ты спишь, и укроет ещё какой ни будь вещью. Курткой, пальто. Благо, если она отыщет в потёмках тонкое покрывало, а не стёганное шерстяное.
- Ма. Ты чё, это? Старая. Убить хочешь?
- Старая стала. Спи.
Вот так же в детстве, бывало, проснешься, а над тобой Калепсия, то одеяло поправит, то крестом осенит… старая стала, спи.
- Ма, что с тобой сегодня? Чего это ты? Ты, это перестать. Рано пока, столько дел впереди, - я всё пытался подколами взбодрить её.
Присев на кровати, мама стала разглаживать ладонью своё одеяло.
- Слушайте. Только не смейтесь. Я не понимаю, что за дурацкий сон мне приснился.
- Ма, ты точно постарела, - Ира пыталась найти пульт от телевизора, - ты чего, Сатеник?
- Нет, серьёзно. Я оказалась на кладбище у пустой могилы и чуть не упала в неё. Проснулась среди ночи, к утру еле уснула, и снова.
- Ма, ты это о чём?
- Потом, я увидела похороны и людей, идущих с той стороны, она показала рукой в сторону купленного мной участка земли, - они завернули к тебе во двор, положили гроб на землю, и стали чего-то ждать. А я, наблюдала за ними отсюда, с нашего двора. Потом они взяли гроб и прошли мимо меня.
Мама задумалась с застывшим взглядом.
- Пора мне.
Мы с Ирой сделали вид, что не расслышали последнюю фразу. Потом съязвили о старческом. Пару анекдотов и мама вроде как отошла от опасных мыслей. Я не стал  рассказывать, что мне приснилось.
 
****
Вечером зима вновь опустилась в араратскую долину. Ворчание Иры не помогло; мама собрала крошки оставшиеся от сушёных коровьих лепёшек в полиэтиленовые пакеты, положила их на сырые дрова, и кое как растопила буржуйку. Ветер, в довесок ко всем неприятностям, стал задувать в дымоходную трубу и от того в подвале стало дымно. Весь день меня не покидали эти сны. Теперь я боялся уснуть. Почти пол ночи я просидел с книгой Бернарда Вербера, потом воскурил возле своей кровати дорожную ладанку, и незаметно для себя уснул.
 
****
Я работал у нас в саду. Выметал опавшие листья и наткнулся на три могилы. Мой мозг скопировал фрагмент из фильма «Другие», но тогда, во сне, всё было реально. Всю свою злость и негодование я сорвал на старшем брате. Он стоял на балконе и равнодушно смотрел на меня. Я не мог понять, почему он это сделал, похоронил отца, мать и ещё кого-то у нас во дворе? Так я думал. Я кричал, спрашивал его задавая глупые вопросы. Мол, если завтра об этом узнают менты, и запретят здесь хоронить, где мы с ним будем лежать, когда придёт наше время? А он смотрел на меня и говорил. «так лучше и безопаснее». Потом на мои крики пришла мама. Она со слезами просила успокоиться и глядела то на меня, то на своего старшего сына. Я не хотел. Я боялся спросить у Смбата, если мама здесь, то кого он похоронил во дворе?
 
****
- Ира, папа скоро умрёт. Бабка приходила за ним. Вернее, во сне я был у неё.
- Оставь свои домыслы. Твой отец ещё всех нас переживёт. Такого эгоиста, как наш отец ни одна мать не рожала.
- Если б ангел к нему прилетел и спросил; «Жизнь твою возвращу без потерь. Что отдашь мне взамен равноценного?», «Забери всех детей. Всех друзей забери. Женщин всех, что познать мне пришлось, забери! …». Жаль, последняя строка не вспомнилась. Он, что, снова уехал в Арташат?
- Да. Как обычно.
- Мама где?
- Не задавай идиотских вопросов. В коровнике убирается. А ты здесь, действуешь мне на нервы.
 
****
С самого утра головная боль преследовала меня. Не было прямого повода, чтобы зарезать одну из гусынь. Я не хотел слышать от домочадцев реплик о суеверии и ещё предположительно целую кучу глупостей в свой адрес. Надо было пролить жертвенную кровь. Моё сознание требовало этого. С наточенным тесаком я направился к маленькой стае.
За эту зиму они так привыкли ко мне, что никто из них не насторожился. Каждое утро я заливал им маленький прудик теплой водой из артезианской скважины. Утром, в феврале, ночные морозы ещё держали шкалу до минус пяти семи градусов и от того пар, исходящий от водной глади импровизированного пруда, зависал облаком. Было очень красиво. Мои гуси были словно лебеди.
Я не знал какую из них выбрать. Самки уже неслись, и тогда я подумал, что для успокоения души можно будет принести в жертву любую из двух оставшихся птиц. Выбор пал на молодого с чёрным пятнышком на шее. Никакого толку от отщепенца. Я схватил его за крыло и потащил из птичника. Он долго бился одним крылом, потом устал, и просто повис у меня в руке. Я положил его длинную шею на пенёк и не мог решиться на один удар, но проходивший мимо двора сосед ещё раз уверил меня в том, что эта птица молодой самец. Что держать его нет резону. И что тот белый справится с остальными двумя самками. Одним ударом я отсёк ему голову от шеи. Кровь брызнула во все стороны.
В христианской Армении, с её «ветхозаветными» традициями, подобно евреям и мусульманам, принято совершать кровные жертвоприношения. Обычно они приносятся в благодарность, от избавления какой то, казалось бы, неминуемой беды над семьёй, или родным человеком, или в честь великого счастья, что, в сущности, и есть одно и тоже. Толком мне не понятен его смысл. Он мне не понятен в толковании библии, но я верю в его силу. Думаю, помимо дани Господу жертвенное животное получает шанс на реинкарнацию.
 
****
- Мама, сегодня приготовь этого гуся. Просто свари.
Мама не стала долго сердится.
 - Оставил бы его на какой ни будь повод. Зачем надо было резать его сейчас?
Я растянул несколько слов по слогам.
- Ма, пе-ре-стань! Этот гусь нужен Калепсии. Просто свари его, и вечером мы его съедим, - я говорил правду, но все время пытался сыронизировать.
- Хелар, ты снова за своё?
- Ма, хватить!
 
Я знал, что моим родителям трудно понимать о Боге. Для них он вроде как не существует. Мама преподавала географию, армянский язык. Она и сейчас, в старости, знает в какой стороне находятся созвездия над её головой, но думаю никогда не пробовала отделить Бога от религии, и, наверное, он у неё растворился в абсурде. Отец, переворошивший груду книг, всю свою зрелую жизнь купался в деньгах наслаждаясь жизнью в объятиях любовниц, теперь в старости задыхается от эгоизма и не может совладать с собой перед страхом смерти. Смерть – это черта, за которой его нет. Когда-то им и мамой были обещаны два жертвоприношения Матах, или как говорят мусульмане Курбан. Последний был после выписки Смбата из больницы. Он чудом остался жив после драки. Его ударили отвёрткой в спину и проткнули легкое.
       К обеду тушка гуся была ощипана от перьев. Потом мы опалили её, и после чего мама занялась потрошением.
- Сколько в тебе жестокости? Говорила оставь гусей в покое. Нет же, ему надо было зарезать её.
Это не самец. Это молодая гусыня и скоро она, дней через десять должна была начать нестись, - мама держала в правой руке сетку яичника распотрошенной гусыни. Она была усыпана бусинками маленьких желтков. – Потеплело б немного. Посмотри целая кладка яиц.
- Ма, свари её и всё тут, - мне нечего было ответить.
 
****
Через день позвонили из Владикавказа. Двоюродная сестра Седа сообщила, что её мать положили в больницу и сейчас она в реанимации. Значить Калепсия ждала Розу. Но почему она так переживала? Розе давно за семьдесят, и к тому же бабушка никогда не жаловала своих невесток добрым словом. Её дети, внуки – вот, что именно для неё имело значение. Все остальные в роду Манасянов у Калепсии, по большому счёту были вторичными. Со дня на день мы ждали вестей с Владикавказа.
 
****
- Ма, что стало с гусыней? Вы, что не сварили её? – прошло три дня, а я только вспомнил о забитой птице, - Ма?
- Нет. Скоро день рождение Смбата, он должен прилететь из Москвы. Через неделю сварим. Дети сказали как раз всё сразу и отметим, и восьмое марта и день рождение Смбата, и твои капризы в один день.
Сны перестали меня беспокоить, и я не стал настаивать, чтобы птица была сварена и съедена семьёй как в язычество. Весть из Владикавказа о том, что Роза в реанимации поставила всё на свои места.
- Он был там и за место себя посылает Розу.
- Доживёшь ты до его возраста посмотрим, захочешь ли ты к своей маме? - съязвила Ира.
- Ира, их было четыре брата. Старший дядь Коля ушел добровольцем в сорок первом и не вернулся. Другой брат попал в штрафбат, но после войны пришел офицером. Все четверо Папаш, Мисак, Хачик, Серго, по советским меркам жили зажиточно, но могила их отца и дяди Мешади Акопа заброшены и позабыты.
- Оставь ради Бога. Твоя неблагодарность просто безгранична. В наше детство у нас во дворе в бассейне плавали осетрины. Когда детям в школу давали по десять, двадцать копеек, у нас, у тебя в том числе, меньше рубля, трёх рублей не было.
- Плюс к этому, наверное, каждый квартал, пьяный дебош с избиением мамы… а за что? За то, что мама повела тебя в парикмахерскую, без его ведома и укоротила тебе волосы? За то, что солонка на столе была мала для его пальцев? За то, что мама использовала помаду? За то, что его сестре, твоей тетке Марго, могло что-то не понравиться? Да? Весело. Ты знаешь, а мне до сих пор видятся эти дни.
- Где часть твоих книг? Где ты их оставил? Не в Арташате ли? Сколько ты прожил у этой, как ты её называешь…?
- Я хотел знать. Чем она лучше нашей мамы.
- Ты же видишь, твоей матери всё равно. Она по сей день с радостью встречает его и провожает его. Делать тебе нечего, оставь его в покое, пусть доживает свой век.
- Скажи это Калепсии.
 
****
Двадцать седьмое февраля. Обычный день. Думали зима на исходе, и не предполагали, что март будет с морозами до семнадцати градусов. Я уже полгода в Армении. В сентябре приехал на свадьбу старшей племянницы Анны и вот, по сей день здесь. После обеда появился друг старшего брата и крёстный его дочерей. Я, как обычно, возился в саду у себя на участке. Армен, минуя моих родителей заехал ко мне во двор. Он не стал ходить вокруг да около. Расплакался и сказал, что сегодня утром в Москве умер Смбат. Армен сказал, что Смбат сам приехал к ребятам, вышел из машины, его встретили Сего и Кеша. сказал, что ему плохо, попросил сигарету и упал.
       Смбат умер двадцать седьмого февраля. Восьмого марта ему исполнилось бы пятьдесят. Всю свою жизнь он пытался убежать от людей, которые должны были бы стать его семьёй. Но видимо не судьба. Отец, которого он боготворил и после смерти не оставляет его в покое. Теперь он облагораживает могилу своего сына. «Оставь его в покое. Пусть доживает свой век.», пусть доживает…
Розу выписали из реанимации. О смерти Смбата ей сказали спустя несколько месяцев. Не прошло и сорока дней, как отец переехал в Арташат, «за мной в Арташате ухаживают лучше, чем здесь», а мама всё так же встречает его. Из-за страха стать обузой для нас при жизни, и после смерти остаться не похороненной мама, в свои семьдесят четыре года держит корову. Её не переубедить. Уже после сорока дней я случайно обнаружил у себя в морозилке обледеневшую тушку гусыни, так и не съеденную за семейным столом. Двадцать седьмого февраля две тысяча двенадцатого года я потерял брата, которому не сумел помочь. Однажды, простой парень из Иудеи решил, что его настоящий отец, это  Бог. И он  поверил в это.
2013г.