Перо в руках, а в голове слова

Слова, как шальные сороки,
Слетаются в стаю с болот.
И муза мне в голову бьет
Не в темя — под самые вздохи!

Врывается пьяная сила,
Срывая рассудка замок.
Обнаженные рифмы и формы
Ложатся струёй на листок,
Как сок из березовой нормы,
Что льется за выжатый срок.

Я их не пишу — выдираю
Из собственной глотки живой,
И строчку, как девку хмельную,
Качаю над черной травой.
Она то скулит, то смеется,
То лезвием острым сверкнет,
И кровью чернильной прольется
На этот бумажный завод.

Здесь страсть моя ходит босая
По стерне моих же стихов,
Нагая, почти неживая
От тяжести грубых грехов.
Она припадает к коленям
Моим воспаленным, и вот —
Мы падаем в омут весенний,
Где похать ложится, как пот.

Земля разверзается туго,
Чернеет парной чернозем.
Мы пашем с ней землю друг друга,
И плуг наш звенит острием.
Взрезаем словесные дали,
Чтоб зернами вызрела боль,
Чтоб строки потом закричали
Над этой осенней судьбой.

Мне сладко от этого пота,
От дикого скрипа пера.
Такая у нас работа —
Писать по живому с утра.
Пусть пальцы до мяса сотрутся,
Пусть голос сорвется на крик,
Но строки сквозь сердце пробьются,
Являя ликующий лик.

А утром очнусь я в постели,
В избе, где гуляют ветра.
Разбитые губы вспотели,
И тянет дымком со двора.
Скрипит пероное дышло,
Испачкан засохшей слюной.
Всё кажется лишним и пришлым,
Омытым холодной волной.

Глядит с подоконника жалкий
Помятый тетрадный венец.
Как будто бы после рыбалки
Уставший сидит молодец.
И пахнут чернила полынью,
И гарью сгоревших мостов.
Я эту безумную синь лью
Под грохот своих же шагов.

Слова превращаются в строки,
Дрожит на бумаге слеза.
Какие жестокие сроки
Продиктовали глаза!
Но снова, почуяв свободу,
Срываясь в бездонный галоп,
Я душу бросаю под воду
Этих обнаженных чащоб.