Каболка над терновым венком электрика

Фаза на корпус. Гудит силовой агрегат,
стряхивая с изоляторов пыль векового транзита.
В этой глухой полутьме, где любой постулат
выжжен дугой, чье свечение в кварце размыто,
мастер стоит у щита. У него в рукаве
не индульгенция, нет, но кусок просмоленного каната.
То, что пульсирует искрами в сей голове,
не поддается исчислению через караты.
Жидкая смола и пенька принимают удар,
впитывая избыток вольтажа и черной лавины.
Каболка над терновым венком электрика - дар,
стянутый набело вкруг оголенной сердцевины.
Так зажимают фитиль, упреждая пробой,
так обрывают контакт перед взрывом подстанции:
вымочить пряжу дегтем и собственной злой судьбой,
чтоб уберечь силовой трансформатор от детонации.

Слушай, как шина поет свой тяжелый молебен.
Там, где сходились три фазы в один монолит,
голос железа становится чужд и враждебен,
плавит фарфор и тяжелым озоном смердит.
Он не просил осенения этой петлей,
но оплетение вилось само, словно жгут коаксиала.
Черный витой жгут ложится на лоб полосой,
чтобы чужая беда изоляцию здесь не сорвала.
Сквозь пассатижи, сквозь цепкую хватку клещей
тянется нерв, раскаленный до белого спектра.
Мастер не знает ни веры, ни тайных мощей —
только предел допустимой нагрузки отсека.
Он укрощает разряд, как дурной суховей,
вкручивая жилу в клеммник сухим поворотом.
Каждый рубец на ладони темней и мертвей,
чем заземлитель, забитый под этим оплотом.

Щелкнет рубильник. Обрубится бешеный гул.
Тлеет пенька, напитавшись карбидом и шлаком.
Будто бы кто-то невидимый отодвинул стул
и приказал пустоте поперхнуться мраком.
Город внизу продолжает беспечно сверкать,
тратя вольфрам на иллюзию вечного блага.
Им не дано в эту ночь ни узнать, ни понять,
сколько отчаянья впила смоляная влага.
Мастер выходит из будки на стылый сквозняк.
Скинув перчатки, он трет воспаленные веки.
Только в зрачках продолжает пульсировать знак
будто замкнулись не фазы, а мертвые реки.
Он поджигает табак огрубевшей рукой,
вспышку поймав в перекрестье слепого прищура.
И понимает: не сеть обрела здесь покой.
В нем навсегда перемкнула сама аппаратура.
С этого мига он сам - тот гудящий предел,
что не позволит рассыпаться шаткому своду.
Он поднимает глаза. И сквозь пепел и мел
видит каболку, стянувшую горло восходу.