Шахтёрские дворики

               
                Памяти отца

Я вспомню с грустью дворики из детства,
Посыпанные не песком – золой.
Свой вспомню край шахтёрский и степной,
где ветру было вольно разлететься,
вдали дымился террикон седой.

В быту мы жили просто, незавидно,
и никому там не было обидно,
что где-то лучше – жили в простоте,
и место было в сердце доброте.

Приятны были бабы Мани вести;
С утра нам толковала сон чудесный –
  что видела: домой вернулся сын   
из армии… Весёлый…Не один!
И скоро свадьба… Всех нас вместе   
уж позвала встречать невесту.

Все горести и радости делили,
Обид на ближних в сердце не копили,
И шили детям здесь «на вырост» вещи,
росли чтоб шире пацанячьи плечи.   

Свой край шахтёрский с детства мы любили,
и радовали звёзды на копре.
И правда слов и чувств была там в силе,
свои законы чести во дворе;
была чужая радость, как своя,
никто за друга не жалел себя.

Гудки, как петухи, там голосили,
когда отцы на смену уходили,
смеялись горняки у проходной –
ведь не до шуток там уж, под землёй.
Судьба у них – в мозолистой ладони,
не дай Господь её вдруг кто обронит.

Опасен труд в забое, как на фронте,
и сотни метров давят над тобой,
особенно на нижнем горизонте,
где подчищают пласт угля киркой,
где жизнью дорожат вдвойне людской.

Случались в шахте взрывы и завалы,
отцов своих теряли мы, бывало.
Нас музыка страшила похорон,
гудков шахтёрских скорбный, долгий стон.
И материнский плач о землю бился –
такой он горький – с детства не забылся.

Но жив отец! Когда со смены шёл,
а после мрака в недрах, под землёю,
так радовало небо голубое –
казалось, мир вокруг него расцвёл,
и был в ладу и с миром, и с собою.

Въедалась с шахты пыль в мои ресницы,
отмыть её при маме не спешил:
Чернели мелкие угля крупицы –
я будто, как отец, в забое был.

И «жужалку» во двориках возили,
как будто бы добытый уголёк,   
и на отцов во всём мы походили…
Так через дворик путь мой в жизнь пролёг.

Из детства в юность уезжал далёко:
«Мой дворик детства, ты прости, прощай!»
И словно слёзы брызнули из окон,
притих у ног моих шахтёрский край.

Вернусь домой – гудок в душе застонет,
я помню, как отец спешил в забой.
Напутственное слово снова тронет:
«Сынок, ты дорожи своей судьбой!
Чадит, знай, дымно уголёк курной,
лишь антрацит даёт огонь живой…»

О, если б весть послать бы мог отсюда,
что я, отец, наказ исполнил твой.
Как ты прошёл по жизни путь свой трудный,
рубил для слова уголь – не курной.

Я вспомню с грустью дворики из детства,
Посыпанные не песком – золой.
Я вспомню край шахтёрский и степной,
где ветру было вольно разлететься, –
вдали дымился террикон седой…

И памятник отцу стоит, как глыба,
из чёрного, он словно антрацита…
Могила небом голубым укрыта…

И никуда от памяти не деться,
у огонька её ещё б погреться…
Да жаль –
Осиротели дворики из детства.

*Жужалка – зола из печки