Йешуа бен Йосеф

Он в город шел не в час, когда светает,
Не в блеске риз, не в золотом огне.
На нем хитон — из тех, что пыль латает,
И посох был в натруженной руке.
Он не искал ни стражи у ворот,
Ни клироса, поющего осанну.
Он просто знал: толпа уже идет
Смотреть на рану.

Глаза его — как высохший колодезь,
Где вместо влаги — отсвет вечных звезд.
В них не было ни ярости, ни гордости,
Лишь тихий свет, что в сумерках пророс.
И голос был — не гром, не медь тимпанов,
А шорох, с коим падает листва,
Когда ветшает медь мирских обманов
И тлеют прежние слова.

Он говорил: «Оставьте ваши жертвы,
К чему Мне дым и тяжесть ваших свеч?
Ваш храм давно духовно мертв и мертвен,
В нем не осталось места, чтобы лечь
Той Истине, что бродит по проселкам,
Той Правде, что не носит багряниц».
И Он ходил — скиталец тих и солон —
Среди наемных лиц.

В Его зрачках мелькали тени сада,
Где кто-то лобызает, но не в честь.
И трижды петушиный переполох
Давал понять, что время страха есть.
Но перед этим — крик менял и торга,
Столы, летящие во прах и звон.
Он не был князь, не вел войска Он к бою,
Но гнал их вон.

А после — суд. И медленное действо
Того, кто руки умывает всласть.
Венец не из металла — из полыни,
Но сплел его народ, познавший страсть
К чужой вине. И алая дорожка
Стекала по щеке, как сок граната…
Он был один. И в этом — вся оплошка.
И в этом — плата.

За то, что звал не к бунту, а к покою,
За то, что был не призраком, а тем,
Кто хлеб ломал дрожащею рукою
И становился сам невидим, нем.
За то, что смерть воспринял как дорогу,
Как переход, а не как пустоту.
За то, что верил не молве, а Богу,
Хранящему в ладонях правоту.

И до сих пор бредет по пыльным весям,
Сквозь гомон ярмарок и звон монет.
И если встретишь — не спеши с вопросом,
В Его молчанье слышится ответ.
И если вдруг увидишь у дороги
Босого человека в пыли лет,
Подай ему не подаянье — крохи
Воды. И хлеб.