Психиатрическая болезнь

Почему не прав психиатр?

Научный догматизм как зеркало собственного невежества

Введение: диагноз без пациента

Владимир Фёдорович Чиж (1855–1922), один из самых известных русских психиатров своего времени, профессор, автор блестящих психологических портретов исторических деятелей:

1. «О патологоанатомических изменениях спинного мозга в прогрессивном параличе помешанных» (1883).
2. «Достоевский как психопатолог: Очерк» (1885).
3. «Научная психология в Германии» (1886).
4. «Лекции по судебной психопатологии» (1890).
5. «Криминальная антропология» (1892).
6. «Гипноз и внушение» (1893).
7. «Преступный человек перед судом врачебной науки» (1894).
8. «Наслаждение и страдание» (1894).
9. «Биологическое обоснование пессимизма» (1895).
10. «Психология любви» (1897).
11. «Кататония» (1897).
12. «Психология женщины» (1898).
13. «Тургенев как психопатолог» (1899).
14. «Психология властелина» (император Павел I) (1905–1907).
15. «Психология злодея» (А. А. Аракчеев) (1905–1907).
16. «Психология фанатика» (монах Фотий Спасский) (1905–1907).
17. «Болезнь Н. В. Гоголя» (1904).
18. «Учебник психиатрии» (1911).
19. «Педагогия как искусство и как наука» (1912).
20. «Методология диагноза» (1913).
21. «Психология деревенской частушки» (1915).

Писал и дописался до того, что в один миг перечеркнул все свои предыдущие исследовательские работы, а также поставил под сомнение как саму психиатрическую науку, так и собственную порядочность и компетенцию.

Но время, как известно, расставляет всё на свои места.

Чиж взялся за анализ личности архимандрита Фотия, не имея с ним ни одной беседы, никогда не видев его в клинических условиях. Он поставил окончательный диагноз заочно, на основании автобиографии — текста, написанного в иной культурной среде, по иным законам, для иных целей. И вынес самоуверенный вердикт: Фотия и всю его личность может понять только психиатр.

Чиж писал свою книгу, будучи убеждённым материалистом, для которого религия — мракобесие, аскетизм — патология, а подвижники — враги прогресса. Он не скрывает своего мировоззрения: «Фанатизм — явление крайне важное для понимания социальных явлений, потому что фанатики нередко оказывают значительное влияние на окружающих и даже на целое общество и историю целых народов». Для Чижа фанатик — это всегда «ограниченный, необразованный и недаровитый» человек, который по необъяснимым причинам побеждает «умных и образованных противников».

Но, читая книгу Чижа, мы сталкиваемся с парадоксом: психиатр, вооружённый методами материалистической науки, сам становится заложником собственной догмы. Он навешивает ярлыки — «типичный фанатик», «психопат», «недоразвитое нравственное чувство», — но в этих ярлыках отражается не личность Фотия, а мировоззрение самого диагноста. Чиж, как и его пациент, оказывается фанатиком — только фанатиком научным, слепым последователем своей атеистической системы, не допускающим иной истины, кроме своей.

Глава 1. Противоречия, которые выдают диагноста
Чиж, как все жулики и спекулянты, раздваивается и противоречит сам себе в разных местах своей книжечки о фанатике, чем вскрывает внутреннее состояние своей довольно противоречивой личности, живущей по принципу: «Кто больше платит, тому и пою».

Сначала он пишет одно:

«Фотий оценил знаменитого Филарета, бывшего в то время ректором академии. Со свойственным ему стремлением к самоусовершенствованию он „всякий вид, всякое мановение, движение замечал в Филарете и учился с них, образ перенимать всего“. Филарета Фотий ценил за ум, глубину, таинственность смысла и знания. Однако он Филарета почитал, а Иннокентия любил, потому что ценил в последнем ревность и любовь по Боге; замечал он в Иннокентии „все слова его, поступки, вид, действия, дух веры его учения, — всё замечал в нём, дабы ему составить для себя собственно в сердце образ жития благочестивого“».

А затем, вопреки сказанному им самим, Чиж утверждает прямо противоположное:

«Как весьма важную особенность характера Фотия следует отметить отсутствие любви к людям, любви к истине и красоте, любви к житейским благам. Фотий в течение всей своей жизни никого не любил, никому не был привязан, за исключением графини Орловой-Чесменской, если в отношении к ней не было притворства. Он не любил своего брата, не любил своих товарищей, сослуживцев, не любил людей вообще; любовь к человеку никогда не была мотивом его поступков».

Чиж просто игнорирует собственные же наблюдения. Он сам признаёт, что Фотий почитал Филарета и любил Иннокентия, но в финальном вердикте отрицает это. Его формула абсолютного отрицания — «никого не любил» — возникает из потребности вписать Фотия в прокрустово ложе диагноза «типический фанатик». Факты, противоречащие схеме, отбрасываются.

Это не научный подход. Это подгонка реальности под теорию. Чиж, как фанатик своего материалистического культа, не может допустить, что Фотий был способен на любовь, на уважение, на духовное ученичество. Ибо тогда рушится весь его диагноз.

Глава 2. Спекуляции на отсутствии сострадания
Чиж особенно настаивает на том, что Фотий не обладал состраданием. Он пишет:

«Недоразвитие нравственного чувствования у Фотия едва ли подлежит сомнению: сострадание, это весьма элементарное нравственное чувствование, и им Фотий не был наделен даже в слабой степени. Не мог же он думать, что крестьяне иначе чувствуют, чем дворяне, в чем были уверены некоторые аристократы».

Но что такое сострадание для Чижа? Это подачка нищим, утешение горюющих, мягкость к слабостям. Однако Фотий был монахом-аскетом. Его задача — не утешать в грехах, а обличать их. Его суровость — это не бессердечие, а строгость пастыря, который видит, что потакание слабостям ведёт к гибели души. Фотий подавал бедным, но его раздражало, что богомольцы «предавались чревоугодию и уносили хлеб кучами и котомками» — потому что он видел в этом не нужду, а грех.

Чиж не понимает религиозного сознания. Он не понимает, что для верующего человека духовное спасение важнее физического комфорта. Он не понимает, что строгость к себе и к другим — это не патология, а дисциплина, необходимая для преодоления страстей.

Глава 3. Властолюбие как единственный мотив
Чиж утверждает, что Фотий «не любил в жизни ничего, кроме власти». Аскетизм, монашество, борьба с «ересями» — всё это, по мнению Чижа, лишь инструменты для доминирования. Ему не нужны были друзья или равные — только «почитатели, слушатели его наставлений». Именно эта черта объясняет его тягу к богатым покровительницам: умных мужчин он «боялся как демонов», потому что они разоблачали его убожество. Женщины же (особенно с аномалиями половой сферы, как графиня Орлова) становились идеальным объектом для безраздельного влияния.

Но где доказательства? Где факты, что Фотий стремился именно к власти, а не к служению? Чиж просто берёт и интерпретирует поведение Фотия в самом невыгодном свете, исходя из своей материалистической психологии. Для него не существует бескорыстного служения, не существует любви к Богу и Церкви — а лишь исключительно жажда власти, прикрытая религиозной рясой.

Чиж пишет: «Фотию жилось легко потому, что он не любил в жизни ничего, кроме власти. Его слабый организм не нуждался в движении, физических упражнениях, и потому отшельническая жизнь не могла его тяготить. Он не любил красоту, и потому роскошь обстановки и одежды для него имела значение лишь как символ власти и величия. Фотий не боролся со свойственной многим слабостью — любовью к спиртным напиткам; его невропатический организм не нуждался в опьянении, и потому его не тянуло к вину; ему не пришлось согрешать».

Какая поразительная слепота! Чиж превращает добродетель в порок. То, что Фотий не был пьяницей, не был развратником, не был сластолюбцем — для Чижа это не достоинство, а «невропатический организм», которому «не пришлось согрешать». Для Чижа норма — это грешить, а не грешить — это патология. Он не может понять, что воздержание — это сознательный выбор, а не физическая неспособность.

Глава 4. Чиж против аскетизма: духовная слепота материалиста
Чиж ставит в вину Фотию именно его аскетизм. Он не может допустить, что человек может добровольно отказываться от удовольствий. Для него норма — это потакание страстям, а не их преодоление.

Особенно ярко это проявляется в отношении к графине Орловой-Чесменской. Чиж не может понять, почему эта богатая и знатная женщина не вышла замуж, не предалась «похотям и страстям», а предпочла аскетическую жизнь под руководством Фотия. Он пишет о «пассивизме» и «видоизменённом половом влечении». Он настаивает, что графиня Орлова «не могла бы так же подчиняться женщине», что в её отношениях с Фотием «имело значение видоизменённое любовное влечение».

Но почему нельзя допустить, что графиня Орлова сознательно выбрала путь духовного совершенствования? Почему её целомудрие должно быть объяснено «патологией», а не свободным выбором?

Чиж не может принять, что кто-то может добровольно отказаться от удовольствий, которые он сам считает естественными. Он навешивает ярлыки «психопат», «фанатик», «недоразвитое нравственное чувство» на тех, кто живёт иначе. Это не наука. Это идеологическая борьба под видом психиатрии.

Глава 5. Психиатр как прикрытие собственного невежества
Чиж, как все спекулянты, использует психиатрию для прикрытия собственного невежества. Он не понимает религиозного сознания, не понимает аскетической традиции, не понимает истории Церкви. Его собственная неосведомлённость в рамках рассматриваемых вопросов заставляет его использовать формулы полного отрицания.

Чиж прямо заявляет: у Фотия отсутствует любовь — к людям, к истине, к красоте. Он не любил никого, включая брата; его «дружба» с Аракчеевым — яркое свидетельство нравственной слепоты. Милосердие, сострадание, «печалование» за осужденных — всё это чуждо Фотию.

Но Чиж, который абсолютно ничего не понимает в религиозном сознании, подступно связывает это с духовным диагнозом, данным Мальбраншем: фанатик сосредоточен на «мелких церковных обрядах и предписаниях», упуская суть — «справедливость, милосердие и истинную веру». Это ханжество, фарисейство, при котором аскетические подвиги служат не очищению сердца, а самоутверждению и власти.

Однако сам Чиж совершает ту же ошибку. Он сосредоточен на «диагнозе», на «ярлыках», на «симптомах» — и упускает суть: личность Фотия, его борьбу, его служение, его веру. Чиж — такой же фанатик, как и Фотий, только его фанатизм — научный. Он так же одержим своей идеей, так же нетерпим к инакомыслию, так же уверен в своей исключительной правоте.

Глава 6. Исторический контекст: Фотий, Столыпин и борьба с революцией
Чтобы понять, почему Чиж так яростно нападает на Фотия, нужно взглянуть на исторический контекст. Фотий жил и действовал в эпоху, когда Россия столкнулась с первыми революционными вызовами.

Александр I правил с 1801 по 1825 год. Его царствование началось с либеральных реформ, но закончилось мистицизмом и реакцией. Именно в это время Фотий развернул свою борьбу против «ересей», «тайных обществ» и «иллюминатов». Он выступал против Библейского общества, против масонов, против князя Голицына. Он считал, что вольнодумство и мистицизм разлагают Церковь и государство.

В 1825 году, 14 (26) декабря, произошло восстание декабристов — первое открытое вооружённое выступление против самодержавия. Декабристы были вдохновлены идеями Просвещения, масонства и западного либерализма — именно тем, против чего боролся Фотий. Восстание было подавлено, но оно показало, что революционные настроения проникли в высшее общество.

Николай I правил с 1825 по 1855 год. Его царствование — это эпоха реакции, усиления цензуры, борьбы с революционными идеями. Именно при нём произошло Польское восстание 1830–1831 годов (так называемое Ноябрьское восстание, или Шляхетское восстание), которое началось 29 ноября 1830 года в Варшаве. Восстание было подавлено, но оно показало, что национально-освободительные движения на окраинах империи набирают силу.

Фотий умер в 1838 году, но его дело продолжили другие консервативные деятели, пытавшиеся удержать Россию от революционного взрыва.

Второе Польское восстание — восстание 1863–1864 годов, связанное с именем Константина Калиновского, — произошло уже при Александре II. Оно было подавлено, но ещё раз подтвердило, что империя находится в состоянии перманентного кризиса.

К началу XX века революционные настроения достигли апогея. Первая русская революция 1905–1907 годов — с 9 января 1905 года («Кровавое воскресенье») по 3 июня 1907 года — потрясла основы государства. Именно в это время на политическую арену вышел Пётр Аркадьевич Столыпин (1862–1911), председатель Совета министров, который, как и Фотий столетием ранее, пытался остановить революционный процесс.

Столыпин проводил жёсткую политику подавления революционного террора и одновременно аграрную реформу, чтобы создать социальную опору для государства в лице крестьян-собственников. За свою деятельность он стал мишенью для радикалов. На Столыпина в последние 10 лет жизни планировались и были совершены 11 покушений. Во время последнего, 14 сентября 1911 года в Киеве, он получил смертельное ранение и скончался через четыре дня.

Деятельность Фотия и Столыпина объединяет одно: оба пытались, насколько это у них получалось, оттянуть революцию в России. Фотий — через борьбу с «ересями» и укрепление духовных основ государства. Столыпин — через реформы и жёсткое подавление террора. Но их усилия оказались тщетными. Революция 1917 года смела империю.

Глава 7. Чиж как предтеча нравственного банкротства
Книга Чижа «Психология фанатика» была написана в начале XX века в 1905-1907 годы, в ту самую эпоху, когда материализм и позитивизм торжествовали в науке. Чиж был убеждённым атеистом, для которого религия — это суеверие, а аскетизм — патология. Его книга — это не научное исследование, а идеологический манифест, направленный против духовных основ русского общества.

Чиж критикует Фотия за то, что тот был аскетом, боролся с «ересями», выступал против вольнодумства. Но именно вольнодумство, которое Чиж провозглашал, привело к тем последствиям, которые мы видим сегодня.

Вольнодумство Чижа — это отрицание Бога, отрицание Церкви, отрицание моральных ограничений. Оно нашло своё выражение в госперевороте 1917 года, в массовом отрицании религии в советскую эпоху, в падении нравов, в нравственном банкротстве, которое мы наблюдаем в современном обществе.

Сегодня мы видим результаты этого вольнодумства: сквернословие на улицах, отсутствие уважения к старшим, разгул потребительства, зависимость от сахара и химических стимуляторов, деградация сознания, о которой мы писали в предыдущих статьях.

Чиж, критикуя Фотия, на самом деле защищает собственную зависимость. Он не хочет признать, что его «наука» — это всего лишь оправдание его собственных слабостей. Он не хочет видеть, что его диагнозы — это зеркало, в котором отражается его собственное бессилие перед лицом духовной свободы.

Заключение: диагност без диагноза
Чиж так и не увидел Фотия. Он видел только своё отражение в зеркале его текста. Он навешивал ярлыки — «типичный фанатик», «психопат», «недоразвитое нравственное чувство» — но в этих ярлыках отражался он сам.

Чиж — такой же фанатик, как и Фотий. Только его фанатизм — научный, материалистический, атеистический. Он так же одержим своей идеей, так же нетерпим к инакомыслию, так же уверен в своей исключительной правоте.

Но подлинное понимание начинается не с диагноза, а с признания собственного незнания, собственной ограниченности, собственной человеческой уязвимости. Чиж этого не сделал. И потому его книга — это не исследование, а исповедь. Исповедь человека, который, взявшись судить другого, поневоле обнажает собственные глубинные противоречия.

Фотий и Чиж — две стороны одной медали. Один — верующий, убеждённый в своей божественной миссии. Другой — учёный, убеждённый в своей научной правоте. Они смотрят друг на друга из разных эпох, но их взгляды пересекаются. И в этой точке пересечения — тишина. Непонимание. Взаимное отрицание.

Но история рассудила по-своему. Фотий, которого Чиж считал «невежественным фанатиком», оказался прав в главном: вольнодумство и отрицание духовных основ ведут к разрушению личности и общества. А Чиж, который считал себя «ясным и просвещённым умом», оказался предтечей той нравственной катастрофы, которая постигла Россию в XX веке.

И сегодня, когда мы видим, как сахар и химия порабощают сознание, как сквернословие и агрессия стали нормой, как школа превращается в фабрику маргиналов, — мы должны вспомнить слова Фотия и понять, что он был не «сумасшедшим», а подвижником того, во что искренне верил. А Чиж был не «учёным», а обыкновенным философом-материалистом, который не видел дальше собственной догмы.