Квартирант

Я расстегнул пуговицы рубашки не оттого, что было жарко: кто-то невидимый, но настойчивый требовал впустить его прямо в грудную клетку — как впускают квартиранта, у которого документы не в порядке, но выселить его сил уже нет. Он вошёл и сразу занял лучшую комнату — ту, где раньше жило сердце. Сердце потеснилось, забилось в угол, продолжая, впрочем, стучать по инерции, как стучит будильник в доме, где все давно умерли.
Квартирант представился Демоном, но без выспренности, по-соседски, будто зашёл одолжить соли. Он сказал, что знает мою слабость к прекрасному, и тут же, без всякого перехода, обернулся женщиной — не той, что снится, а той, что стоит в очереди за хлебом и вдруг оказывается вырезанной из сна о рае, вставленной в реальность неаккуратно, с торчащими нитками по краям. Она протянула мне чашу, в которой плескалось что-то тёмное, пахнущее одновременно вином и чернилами, и я понял: это и есть напиток письма, тот самый, которым поят всех, кто согласился на сделку с бумагой.
Я выпил — из вежливости, из любопытства, из того недостатка воли, что почтенные люди зовут вдохновением. И тотчас увидел собственное тело изнутри, будто кто-то отвернул меня, как перчатку. Внутри оказалась не требуха, а комната ожидания — та самая, где сидят просители к небесной канцелярии, все с номерками, зажатыми в кулаках, все уверенные, что сегодня наконец примут. У одной стены сидел я вчерашний. У другой — я, каким стану, если доживу. Между нами не было сходства, только общий усталый интерес, как у родственников, которые не любят друг друга, но вынуждены делить наследство.
— Гляди веселей, — сказал вчерашний я, не поднимая глаз, — тебя ведь позвали не жаловаться, а расписаться.
— В чём?
— В получении зрения, — ответил завтрашний я и вдруг заплакал так, будто плакал уже тысячу лет и не мог остановиться по чисто техническим причинам, вроде неисправного крана. — Тебе дают два глаза, разного действия. Одним увидишь весь свет разом, а другим — свою собственную свадьбу с погибелью, назначенную на удобное тебе число.
Женщина-Демон, стоявшая рядом, кивнула, будто в этом и заключалась вся суть коммерческого предложения. Она провела рукой по стене комнаты ожидания, и стена вдруг стала прозрачной. За ней открылся ландшафт: пустыня без конца, но не песчаная, а составленная из осколков разбитых зеркал, в каждом из которых отражался фрагмент какого-то города, какого-то праздника, какой-то другой, жизни. Ветер гонял по этой пустыне обрывки писем — не моих, а всех, кто когда-либо пытался объясниться с богом в письменной форме и не отправил письмо, испугавшись почерка.
— Это твоё Разрушение, — сказала женщина буднично, как называют улицу. — Оно всегда идёт следом, аккуратно, как судебный исполнитель. Просто носит парадный костюм, надушено, красиво причёсано — вот ты и путаешь его с музой.
Я хотел возразить, что муза не пахнет кровью открытых ран, но, принюхавшись, понял, что как раз этим она и пахнет — только сверху, для приличия, добавлен запах пудры. Кровь была не свежей, а застарелой, той самой, что копится в углах между строк у всех, кто слишком долго вглядывался в чьи-то внутренности в поисках подходящей метафоры.
Тогда я решил проверить сделку на прочность и спросил напрямую: что будет, если я откажусь подписывать?
— Ничего страшного, — сказала женщина, вновь становясь Демоном, теряя по дороге женственные очертания, как теряет форму свеча, оставленная на солнце. — Просто останешься с тем зрением, что у тебя уже есть: узким, горизонтальным, как щель почтового ящика, куда бросают извещения о просроченных долгах. Будешь видеть только настоящее — а это, поверь, самое неудобное из всех времён, потому что в нём нельзя спрятаться ни за виной, ни за надеждой.
Я посмотрел на два своих отражения — вчерашнее и завтрашнее, — сидящих в разных углах комнаты, как разведённые супруги на собрании опекунского совета, и вдруг понял, что вся эта канцелярия судьбы работает по одному нехитрому принципу: каждому, кто хочет видеть больше, полагается доплатить зрением того, что уже имеет. Полного зрения не бывает — есть только обмен одной слепоты на другую, оформленный красивым словом «дар».
Я разорвал бумагу, не читая. Оказалось, легко — легче, чем ожидал, будто вся эта пугающая процедура была рассчитана именно на тех, кто читает мелкий шрифт слишком внимательно.
Комната ожидания вздрогнула и осыпалась, как штукатурка со старого потолка, обнажив дранку — а за дранкой не было ничего, кроме обычной ночи за обычным окном, куда я, забыв застегнуть рубашку, смотрел уже полчаса, слушая, как в груди, вернувшись на своё законное место, снова неровно, по-человечески, без всякого метафизического умысла, колотится сердце — единственный квартирант, за которого не нужно было расписываться, потому что он поселился здесь ещё до того, как я научился читать документы.