Я знаю удушающую бесконечность смеха

на  столе  рукопись,
чутьё  у  меня,
потому  пишу  запоем,
так  охотника  за  привидениями  функция  выцеживает,
так  воздух  вычищается  от  кислорода
взбалтывая  коктейль  брезгливости,
а  я  всмотрюсь  ещё  теми  морозильными  камерами,
ещё  тот  стеклорез  многослойно  ополовинит  время
и  по  памяти,
и  пресно,
ночь  постучит 
на  сносях
обладать  волшебной  дудочкой,
зазывать  крыс  подвижностью  повисшего  мотива…

абсент  казался  горькой  водичкой  по  назначению,
я  пил,
координация  была  похожа  на  суицидницу,
сухая  ветка  тишины  кричала  медузой,
плакал  хрустом  сигаретный  смог,
слепой  голос  эха
рвать  облака  спустился  в  дождь,
яд  и  приметы,
только  смех  способен  посмотреть  взглядом  гусеницы
и  от  солнца  выгорит  утро,
агрессивно  потрескивают  мысли,
абсент  трясёт,
ведь  он  не  кукла,
не  пластик,
ему  ли  меня  запекать?

всегда  где - то  рядом,  но  за  чьей - то  спиной  неизбежное,
в  зазор  серного  дыма  цепляется,
размазывается  по  воздуху,
а  с  той  стороны  процедуры
грохот  железных  пролежней  ровным  слоем  клея,
зачем  мне  проданный  смех  Талера?
аномалия  хороша  лишь  тогда,
когда  с  плохой  стороны  тела  дома 
смотреть  на  всё  это  глухими  стенами 
и  долго  оседлав  взгляд,
пеплом  приобретать  прежние  очертания…

чувствую  себя  перегруженным  браком  божьим,
на  мне  пёстрый  цвет  взгляда  гранитной  фоторамки,
а  где - то  живут  жалостливые  нотки,
им  далеко  не  уйти,
все  места  заняты,
и  только  последние  звери  лифта
серийно  прогрызли  азот,
палец  горизонта  пригрозил –
не  приближайтесь  с  высоким  порогом  боли,
земля  зачем - то  приподняла  подол,
как  миледи  с  историей,
безвылазно  дождь  навалился,
громадой  придавил,
и  я  стал  деревом  вырванным  из  чужой  земли,
что  толку  живым  быть,
когда  мёртвым  быть  лучше,
знать  удушающую  бесконечность  смеха.